Реферат: Грегори Бейтсон к теории шизофрении Институт семейной терапии

Грегори Бейтсон К теории
шизофрении


Институт семейной терапии
Новосибирск
2004


Содержание


К теории шизофрении … … … … … 2


Шизофреник: его коммуникация … … … 26


Источники материалов … … … … 43


ISBN 5-85618-129-7

 2002 Институт семейной терапии

630128 Новосибирск

п/о 128 а/я 176

тел: (3832) 33-96-47

e-mail: instityt@bk.ru


К теории шизофрении


Шизофрения – ее природа, этиология и виды терапии, применимые к ней – остается одной из самых загадочных психических болезней. Излагаемая здесь теория шизофрении основывается на анализе коммуникаций, и в особенности на теории логических типов. Из этой теории и из наблюдений над шизофреническими пациентами выводятся описание и необходимые условия ситуации, именуемой «двойной связкой» – ситуации, в которой человек «не может выиграть», что бы он ни делал. Формулируется гипотеза, что у человека, попавшего в двойную связку, могут развиться шизофренические симптомы. Рассматривается вопрос, каким образом и почему двойная связка может возникать в семейной ситуации, и приводятся в виде иллюстраций клинические и экспериментальные данные.


Предлагаемая работа является отчетом1 о проекте исследования, в котором был сформулирован и проверен на опыте широкий и систематический подход к природе, этиологии и терапии шизофрении. Продолжением нашей работы в этой области было обсуждение ряда разнообразных фактов и идей, в которое все мы внесли свой вклад, в соответствии с нашим разнообразным опытом в области антропологии, анализа коммуникаций, психотерапии, психиатрии и психоанализа. В настоящее время мы достигли общего согласия относительно общей формулировки коммуникационной теории происхождения и природы шизофрении; предлагаемая работа является предварительным отчетом о нашем продолжающемся исследовании.

^ Основные понятия, относящиеся к теории связи

Наш подход основан на той части теории связи, которую Рассел назвал теорией логических типов2. Главный тезис этой теории состоит в отделении класса от его элементов. Класс не может быть элементом самого себя, и ни один из элементов не может быть этим классом, поскольку терм, используемый для класса, имеет иной уровень абстракции – иной логический тип, чем термы, используемые для его элементов. Хотя в формальной логике пытаются сохранить это отделение класса от его элементов, мы утверждаем, что в психологии реальных коммуникаций это отделение непрерывно и неизбежно нарушается3 и что в тех случаях, когда в коммуникации между матерью и ребенком определяются определенные формальные паттерны нарушения, можно априори ожидать возникновения патологии в человеческом организме. Как мы покажем, в крайних случаях эта патология имеет симптомы, формальные характеристики которых позволяют отнести такую патологию к шизофрении.

Иллюстрации способов, применяемых людьми в коммуникациях, содержащих различные логические типы, можно привести из следующих областей:


1. ^ Использование различных коммуникационных форм в человеческой коммуникации. Примерами являются игра, неигровое поведение, фантазии, таинства, метафоры и т.п. По-видимому даже у низших млекопитающих есть обмен сигналами, определяющими некоторые осмысленные виды поведения, как «игру», и т.п.4. Очевидно, что эти сигналы принадлежат более высокому логическому типу, чем сообщения, которые они определяют. У людей такое выделение и обозначение сообщений и осмысленных действий достигает значительной сложности, с той особенностью, что наш словарь, применяемый для такого различения, все еще слабо развит, так что мы полагаемся преимущественно на несловесные средства коммуникации, такие как положение тела, жесты, выражения лица, интонации, а также на контекст для сообщения этих в высшей степени абстрактных, но жизненно важных обозначений.


2. Юмор. По-видимому, это метод исследования неявных тем в человеческом мышлении и в человеческих отношениях. Этот метод исследования включает использование сообщений, характеризуемых сгущением логических типов или форм коммуникации. Например, открытие может состоять в том, что некоторое сообщение является не просто метафорическим, но и в большей степени буквальным, или наоборот. Это значит, что в юморе моментом взрыва является тот момент, когда разрушается и заново синтезируется обозначение формы коммуникации. Обычно «взрывчатое место» как раз вынуждает переоценить предыдущие сигналы, предписывавшие определенным сообщениям ту или иную форму (например, буквальность или фантастичность). Это приводит к особому эффекту – приписыванию формы сигналам, которые ранее имели статус того высшего логического типа, который классифицирует формы.


3. ^ Фальсификация сигналов, определяющих формы. У людей определители форм могут фальсифицироваться, что проявляется в искусственном смехе, манипулятивной симуляции дружелюбия, розыгрыше, поддразнивании и т.д. Подобные фальсификации наблюдались и у млекопитающих5. У людей мы встречаемся со странным явлением – с бессознательной фальсификацией этих сигналов. Это может происходить внутри личности – субъект может скрывать от самого себя свою подлинную враждебность под видом метафорической игры – или это может происходить в виде бессознательной фальсификации субъектом его понимания сигналов, служащих для определения форм и поступающих от другого лица. Он может принимать застенчивость за презрение и т.п. В действительности в эту категорию попадают большинство ошибок индивида в оценке отношения к нему окружающих.


4. Обучение. Простейшая форма этого явления наблюдается в ситуации, когда субъект получает некоторое сообщение и действует в соответствии с ним: «Я услышал звон часов, и так я узнал, что пора идти завтракать. Поэтому я направился к столу.» В опытах по обучению экспериментатор наблюдает аналогию такой последовательности событий, истолковывая их обычно как единое сообщение более высшего типа. когда собака выделяет слюну между сигнальным звонком и получением мясного порошка, экспериментатор истолковывает эту последовательность как сообщение, указывающее, что «собака научилась тому, что сигнал означает мясной порошок». Но это еще не конец иерархии входящих сюда типов. Подопытный субъект может приобрести большой навык в обучении. Он может научиться учиться,6 и можно себе представить, что у человека могут встретиться еще более высокие порядки обучения.


5. ^ Различные уровни обучения и логические типы сигналов. Эти два ряда явлений неотделимы друг от друга – неотделимы, поскольку способность применения различных типов сигналов сама по себе является выученным навыком, и тем самым функцией различных уровней обучения.


Согласно принятой нами гипотезе, термин «функция эго» (в том смысле, в котором говорят, что у шизофреника «ослаблена функция эго» есть в точности процесс различения форм коммуникации внутри личности, либо между личностью и другими. Шизофреник проявляет слабость в трех областях этой функции: (а) он затрудняется приписать правильную коммуникационную форму сообщениям, получаемым от других лиц; (б) он затрудняется приписать правильную коммуникационную форму сообщениям, которые сам произносит или передает в несловесной форме; (в) он затрудняется приписать правильную коммуникационную форму своим собственным мыслям, ощущениям и восприятия.

Здесь уместно сравнить сказанное в предыдущем абзаце с подходом Домаруса7 к систематическому описанию высказываний шизофреников. Он полагает, что сообщения (и мысли) шизофреника отклоняются от нормальной структуры силлогизма:


Люди умирают.

Трава умирает.

Люди – это трава.


С нашей точки зрения формулировка Домаруса есть лишь более точный – а потому ценный – способ выразить, что высказывания шизофреника богаты метафорами. Мы согласны с этим обобщением. Но метафора – это необходимое орудие мысли и выражения, характерное для любой коммуникации ученого. Ведь, в конечном счете концептуальные модели кибернетики и энергетические теории психоанализа – не что иное, как определенным образом обозначенные метафоры. Особенность шизофреника состоит не в том, что он пользуется метафорами, а в том, что он пользуется необозначенными метафорами. Он испытывает особые трудности в обращении с сигналами того класса, элементы которого приписывают логические типы другим сигналам.

Если правильно наше формальное описание симптомалогии, и если верно, что шизофрения, в соответствии с нашей гипотезой, есть по существу результат семейного взаимодействия, то должно быть возможно составить априори формальное описанием тех последовательностей переживаний, которые приводят к такой симптомалогии. Результаты теории обучения сочетаются здесь с тем очевидным фактом, что люди используют для различения форм указывающий на контекст. Поэтому мы должны искать не какое-то специфическое травматическое переживание в детской этиологии, а характерные паттерны в последовательностях. Та специфика, которую мы ищем, должна быть на некотором абстрактном или формальном уровне. Последовательности должны обладать тем характерным свойством, что, исходя из них, шизофреник приобретает привычки мышления, проявляющиеся в шизофренической коммуникации. Иначе говоря, можно предположить, что он живет во вселенной, где последовательности событий таковы, что его необычные привычки коммуникации в некотором смысле уместны. Предполагаемая нами гипотеза заключается в том, что последовательности этого рода во внешнем опыте пациента ответственны за его внутренние конфликты, касающихся логических типов такие неразрешимые последовательности переживаний мы назовем термином «двойная связка».


^ Двойная связка

С нашей точки зрения, в ситуацию двойной связки входят следующие составляющие:


1. Два или более лиц. Одно из этих лиц мы назовем, в целях нашего определения, «жертвой». Мы не предполагаем, что двойная связка налагается одной только матерью; мы считаем, что это может быть сделано либо одной матерью, либо некоторым сочетанием матери, отца и (или) братьев и сестер.


2. ^ Повторные переживания. Мы предполагаем, что двойная связка является в опыте жертвы повторяющимся явлением. Таким образом, наша гипотеза имеет в виду не единичное травматическое переживание, а повторные переживания, в которых структура двойной связки становится обычным ожиданием.


3. ^ Первичное негативное внушение. Оно может иметь одну из двух форм: (а) «Не делай этого, или я тебя накажу», или (б) «Если не сделаешь этого, я тебя накажу». Мы выбираем здесь контекст обучения, основанный на избежании наказания, а не контекст поиска вознаграждения. Для такого выбора, возможно, нет формального основания. Мы предполагаем, что наказание может состоять либо в лишении любви, либо в выражении ненависти или гнева, либо, наконец, – что приводит к самым тяжелым результатам – к тому виду заброшенности, который происходит от выражаемой родителем крайней беспомощности8.


4. ^ Вторичное внушение, находящееся в конфликте с первым на более абстрактном уровне, и навязываемое, подобно первому, наказаниями или сигналами, угрожающими выживанию. Это вторичное внушение труднее описать, чем первичное, по двум следующим причинам. Во-первых, вторичное внушение сообщается ребенку несловесными средствами. Это более абстрактное сообщение может быть передано положениями тела, жестами, тоном голоса, впечатляющими действиями и возможными последствиями, скрытыми в словесных замечаниях. Во-вторых, это вторичное внушение может быть привязано к любому элементу первичного запрещения. Поэтому вербализация вторичного внушения может включать весьма разнообразные формы; например, «Не считай это наказанием»; «Не думай, что я тебя наказываю»; «Не думай о том, чего ты не должен делать»; «Не сомневайся в моей любви, примером которого является (или не является) первичное запрещение» и т.д. Другие примеры становятся возможными, когда двойная связка налагается не одним лицом, а двумя. Например, один из родителей может отрицать на более абстрактном уровне внушения другого.


5. ^ Третичное негативное внушение, запрещающее жертве спастись бегством. В формальном смысле, пожалуй, нет надобности описывать это как отдельное внушение, поскольку усиление внушения на двух других уровнях содержит в себе угрозу выживанию, и если двойные связки наложены в детстве, то бегство, конечно, невозможно. Однако, в некоторых случаях, по-видимому, бегство от ситуации делается невозможным при помощи определенных приемов не чистого негативного характера, например, капризных обещаний любви, и тому подобного.


6. Наконец, полный набор составляющих оказывается более ненужным, когда жертва научилась уже воспринимать свою вселенную в паттернах двойной связки. Тогда едва ли не каждая часть последовательности двойной связки может быть достаточна, чтобы вызвать панику или ярость. Паттерн противоположных внушений может даже принять форму слуховых галлюцинаций9.

^ Эффект двойной связки

В восточной религии, дзен-буддизме, цель заключается в достижении просветления. Учитель дзена пытается вызвать просветление у своего ученика различными способами. Один из его приемов состоит в том, что он держит палку над головой ученика и говорит ему яростным тоном: «Если ты скажешь, что эта палка реальна, я ударю тебя ею. Если ты ничего не скажешь, я ударю тебя ею.» Как мы полагаем, шизофреник постоянно находится в том положении, что этот ученик, но достигает вовсе не просветления, а чего-то вроде дезориентации. Ученик дзена может протянуть руку и отобрать палку у учителя – который может согласиться с этим ответом; но у шизофреника нет такого выбора, потому что он не может не беспокоиться об отношениях с матерью, а цели и понимания матери не таковы, как у учителя дзена.

Мы выдвигаем гипотезу, что при наличии двойной связки у любого индивида расстраивается способность различения логических типов. Эта ситуация характеризуется следующим общими признаками:


(1) Индивид должен участвовать в интенсивном взаимоотношении; это значит, в таком взаимоотношении, при котором он считает жизненно важным для себя точно различать, какого рода сообщения он получает, чтобы иметь возможность надлежащим образом реагировать на них.


(2) Далее, индивид оказывается в такой ситуации, в которой другое лицо, состоящее с ним во взаимоотношении, выдает сообщения двух различных порядков, одно из которых отрицает другое.


(3) Далее, индивид при этом лишен возможности комментировать эти сделанные ему сообщения, чтобы правильно определить порядок сообщения, на который он должен реагировать, т.е. он не может высказать метакоммуникативное утверждение.


Как мы уже сказали, ситуация этого рода возникает между прешизофреником и его матерью, но она случается также и в нормальных отношениях. Когда индивид оказывается в ситуации двойной связки, его защитные реакции напоминают реакции шизофреника. В ситуации, когда индивид должен реагировать, столкнувшись с противоречащими друг другу сообщениями, и когда он лишен возможности комментировать эти противоречия, он может принимать метафорическое утверждение буквально. Пусть, например, служащий однажды ушел к себе домой в рабочее время. Коллега по службе звонит ему и говорит в непринужденном тоне: «Как же ты туда попал?» На что первый отвечает: «Я доехал на машине». Он дает буквальный ответ, поскольку сталкивается с сообщением, в котором его спрашивают, что он делает дома в служебное время, но форма выражения которого отрицает, что его спрашивают именно об этом. (Говорящий выразился метафорически, поскольку чувствовал, что в действительности это не его дело). Взаимодействие в этом случае достаточно интенсивно, так что жертва сомневается, каким образом может быть использована информация, а потому отвечает буквально. Это характерно для всякого, чувствующего себя «под угрозой», как показывают осторожные буквальные ответы свидетеля во время допроса на суде. Шизофреник чувствует себя все время под столь страшной угрозой, что для защиты он обычно настаивает в своих реакциях на буквальном уровне даже тогда, когда это совершенно не уместно, например, когда кто-нибудь шутит.

Когда шизофреники чувствуют себя попавшими в двойную связку, они также смешивают буквальный и метафорический смысл своих собственных высказываний. Например, у пациента может возникнуть желание упрекнуть терапевта за опоздание на прием, но он может быть при этом не уверен, какого рода сообщением является это опоздание – особенно, если терапевт предвидел такую реакцию пациента и извинился. Пациент не может сказать: «Почему вы опоздали? Не значит ли это, что вы сегодня не хотите меня видеть?» Ведь это было бы обвинением, а потому он переходит к метафорическому высказыванию. Он может, например, сказать: «Знал я однажды парня, опоздавшего на пароход, звали его Сэм, и пароход почти затонул, и т.д.» Таким образом, он рассказывает метафорическую историю, и терапевт может обнаружить или не обнаружить в ней комментарий на его опоздание. Метафора удобна тем, что она предоставляет терапевту (или матери) решить, надо ли усмотреть в таком высказывании обвинение, или его игнорировать. Если терапевт признает, что принял метафору за обвинение, то пациент может согласиться, что его рассказ о Сэме был метафорой. Если же терапевт заметит, что это не похоже на подлинное утверждение о Сэме, чтобы избежать заключенного в этой истории обвинения, то пациент может настаивать, что и в самом деле был человек по имени Сэм. Переход к метафорическому утверждению, как реакция на ситуацию двойной связки, приносит с собой безопасность. Но в то же время он мешает пациенту высказать обвинение, как он этого хотел, и вместо того, чтобы избавиться от своего обвинения, узнав, что это метафора, больной шизофренией пытается, по-видимому, избавиться от того, что это метафора, делая ее более фантастичной. Если терапевт игнорирует обвинение, заключенное в истории о Сэме, то шизофреник, пытаясь выразить свое обвинение, может рассказать ему историю о полете на Марс в космическом корабле. Указание на то, что перед нами метафорическое высказывание, заключается здесь в фантастическом аспекте метафоры, а не в сигналах, обычно сопровождающих метафору, чтобы сообщить слушателю, что используется метафора.

Для жертвы двойной связки не только безопаснее перейти к метафорическому характеру сообщения; в безвыходной ситуации лучше перейти в другое состояние, став кем-то другим, или переместившись в другое место. Тогда двойная связка теряет власть над этим индивидом, поскольку это уже не он и поскольку он находится, вдобавок, в другом месте. Иными словами, высказывание, свидетельствующее о том, что пациент дезориентирован, можно истолковать как его способ самозащиты от ситуации, в которой он находится. Патология начинается здесь в том случае, когда жертва сама не знает, что ее ответы имеют метафорический характер, или не может это признать. Чтобы признать, что он говорил метафорически, он должен был бы осознать, что защищался, а тем самым – что испугался другого человека. Но для него такое осознание означало бы осуждение другого человека, что могло бы привести к несчастью.

Если индивид проводил свою жизнь в описанном здесь отношении двойной связки, то после психотического срыва его способ взаимодействия с людьми приобретает некоторый систематический паттерн. Во-первых, он не разделяет с нормальными людьми тех сопровождающих сообщения сигналов, которые указывают, что имеется в виду. Разрушается его метакоммуникативная система – система коммуникаций по поводу коммуникаций – так что он не знает, какого рода сообщением является полученное сообщение. Если кто-нибудь скажет ему: «Что вы будете делать сегодня?», то он не сможет точно решить по контексту, тону голоса или жестам, осуждают ли его за то, что он сделал вчера, или ему предлагают половое сближение, или что-нибудь еще. Ввиду этой неспособности точно судить о смысле сказанного другим человеком и чрезмерной озабоченности этим смыслом, индивид может защищаться, избрав для этого одну или несколько альтернатив. Он может, например, предполагать, что за каждым высказыванием стоит некий скрытый смысл, угрожающий его благополучию. В таком случае он будет чрезмерно озабочен такими скрытыми смыслами и будет решительно доказывать, что его невозможно обмануть – как это было в течение всей его жизни. Если он избрал эту альтернативу, то он будет все время отыскивать скрытый смысл, стоящий за высказываниями людей и за случайными происшествиями в его окружении. И его характерными чертами будут подозрительность и вызывающее поведение.

Он может избрать другую альтернативу – понимать буквально все, что люди ему говорят; если их тон, жесты или контекст противоречат тому, что они говорят, то он может выработать паттерн высмеивания этих метакоммуникативных сигналов. Он может отказаться от попыток различать уровни сообщений и трактовать все сообщения как неважные или смехотворные.

Если он не стал подозрителен по отношению к метакоммуникативным сообщениям и не пытается их высмеивать, он может избрать путь игнорирования их. В таком случае он будет все меньше и меньше видеть и слышать происходящее вокруг него, всячески пытаясь не вызывать никаких реакций в своем окружении. Он будет пытаться отвлечься от внешнего мира, сосредоточив свое внимание на собственных внутренних процессах и, вследствие этого, будет производить впечатление изолированного или даже немого человека.

Все это можно выразить иначе, сказав, что человек, не знающий, к какому роду сообщений относится данное сообщение, может выбрать в качестве самозащиты поведение, описывавшееся как параноидное, гебефреническое или катотоническое. Но эти альтернативы – не единственно возможные. Дело в том, что он не может избрать единственную альтернативу, которая позволила бы ему определять, что люди имеют в виду, и что он не в состоянии, без значительной помощи со стороны, рассматривать сообщения других. Человек, не способный к этому, подобен саморегулирующей системе, лишенной управления; она описывает бесконечные петли, всегда с систематическими искажениями.

^ Описание семейной ситуации

Теоретическая возможность ситуации двойной связки побудила нас искать такие последовательности коммуникаций у шизофренического пациента и в его семейной ситуации. С этой целью мы изучали письменные и словесные отчеты психотерапевтов, интенсивно лечивших таких пациентов; мы изучали магнитофонные записи психотерапевтических бесед, как с нашими собственными пациентами, так и с другими; мы беседовали с родителями шизофреников и записывали на пленку эти беседы; мы привлекли двух матерей и одного отца к участию в интенсивной психотерапии; и мы беседовали совместно с пациентами и их родителями, записывая на пленку эти беседы.

На основе этих данных мы выработали гипотезу о семейной ситуации, приводящей в конечном счете к заболеванию индивида шизофренией. Эта гипотеза не подвергалась статистической проверке; она выбирает и подчеркивает достаточно простой набор явлений взаимодействия, не пытаясь исчерпывающим образом описать чрезвычайную сложность семейных отношений.

Мы принимаем гипотезу, что семейная ситуация шизофреника характеризуется следующими условиями:


(1) Есть ребенок, мать которого испытывает беспокойство и отстраняется, когда ребенок реагирует на нее, как на любящую мать. Это значит, что самое существование ребенка имеет для матери особый смысл, вызывающий у нее беспокойство и враждебность, когда возникает опасность интимного контакта с ребенком.


(2) Есть мать, для которой чувства беспокойства и враждебности по отношению к ребенку неприемлемы, и которая выражает, в виде отрицания этих чувств, внешнее любящее поведение, чтобы убедить ребенка реагировать на нее, как на любящую мать, если он не реагирует таким образом. Любящее поведение не обязательно означает в этом случае «любовь»; оно может, например, происходить в рамках выполнения должного внушения «доброты» и тому подобного.


(3) В семье нет такого человека, как сильный и проницательный отец, который мог бы вмешаться в отношения между матерью и ребенком и поддержать ребенка.


Поскольку это формальные описания, мы не занимаемся здесь специально вопросом, почему мать испытывает такие чувства к ребенку, но можем предположить, что эти чувства могут происходить от разных причин. Может случиться, что один только факт наличия ребенка вызывает у нее беспокойство по поводу нее самой и ее отношений к членам своей семьи; или ей может казаться важным, что этот ребенок – мальчик или девочка; или, что ребенок родился как раз в годовщину дня рождения ее собственного брата или сестры10; или ребенок может занимать в семье такое же положение среди братьев и сестер, в каком была она сама; или ребенок имеет для нее особый смысл по другим причинам, связанным с ее собственными эмоциональными проблемами.

Если имеется ситуация с такими признаками, то по нашей гипотезе, мать шизофреника будет одновременно выдавать сообщения по крайней мере двух разных порядков (для простоты изложения мы ограничимся здесь случаем двух порядков). Эти порядки сообщений могут быть грубо описаны как а) враждебное или отстраняющееся поведение, возникающее каждый раз, когда ребенок приближается к ней, и б) симуляция любящего поведения и сближения, возникающая, когда ребенок реагирует на ее враждебное и отстраняющее поведение, и являющееся способом отрицания того, что она отстраняется. Ее проблема контролировать свое беспокойство посредством контроля своей близости и отдаления от ребенка. Здесь важно отметить, что ее любящее поведение является в таком случае комментарием к ее враждебному поведению (поскольку оно служит для его компенсации), а следовательно, является сообщением иного порядка, чем враждебное поведение, – это сообщение о последовательности сообщений. Но, по своей природе, оно отрицает существование тех сообщений, о которых оно говорит, т.е. враждебное отстранение.

Мать использует реакции ребенка для подтверждения того, что ее поведение является любящим; а поскольку любящее поведение симулируется, то ребенок оказывается в положении, в котором он не должен правильно истолковывать ее коммуникацию, если только он хочет сохранить свое взаимоотношение с нею. Иными словами, он не должен правильно различать порядки сообщений, т.е., в этом случае, различие между выражением симулируемых чувств (один логический тип) и подлинных чувств (другой логический тип). В результате ребенок должен систематически искажать свое восприятие метакоммуникативных сигналов. Например, если мать начинает испытывать враждебное (или любящее) отношение к ребенку, одновременно с чувством, вынуждающим ее отстраниться от него, она может сказать: «Иди спать. Ты устал, и я хочу, чтобы ты выспался». Это внешне любящее высказывание служит для отрицания того чувства, которое можно было бы словесно выразить в виде: «Убирайся с глаз моих, потому что ты мне надоел». Если бы ребенок правильно различал ее метакоммуникативные сигналы, то ему пришлось бы столкнуться с тем фактом, что она его не приемлет, и в то же время обманывает его своим любящим поведением. Но тогда он был бы «наказан» за то, что научился правильно различать порядки сообщений. Поэтому, вместо того, чтобы распознать обман его матери, он скорее примет представление, что он и в самом деле устал. А это значит, что ему придется обмануть себя по поводу его внутреннего состояния, чтобы поддержать мать в ее обмане. Таким образом, чтобы он мог выжить с такой матерью, он должен фальсифицировать различия между его собственными внутренними сообщениями точно так же, как между сообщениями других.

Проблема ребенка осложняется, поскольку мать «благожелательно» определяет за него, что он чувствует; внешне она выражает материнскую озабоченность тем, что он устал. Иначе говоря, мать контролирует определения, которые ребенок дает своим собственным сообщениям, а также определение его реакции на ее поведение (например, если ребенок критикует ее, она говорит: «Но ведь ты и в самом деле не хотел этого сказать»; это она делает, настаивая, что заботится не о самой себе, а только о нем. Следовательно, самый легкий путь для ребенка заключается в том, принять симулируемое матерью любящее поведение за подлинное, чем подрывается его стремление истолковывать происходящее. И результат же состоит в том, что мать отстраняется от него, определяя это отстранение как любящее отношение, каким оно должно быть.

Но если ребенок принимает симулируемое матерью любящее поведение за подлинное, это также не решает его проблему. Сделав такое ошибочное различие, он стремится приблизиться к ней; но это стремление к близости провоцирует у нее чувство страха и беспомощности, что вынуждает ее отстраниться. Если же он затем отстраняется от нее, то она принимает его отстранение за утверждение, что она не любящая мать; после чего она либо наказывает его за отстранение, либо пытается сблизиться с ним. Если он после этого приближается к ней, то она реагирует, отталкивая его. Таким образом, ребенок наказывается за правильное различение того, что она выражает, и наказывается также за неправильное различение – он оказался в двойной связке.

Чтобы найти выход из этого положения, ребенок может прибегнуть к разным средствам. Например, он может попытаться опереться на отца или какого-нибудь другого члена семьи. Но, как можно заключить из наших предварительных наблюдений, отцы шизофреников, по-видимому, недостаточно крепки, чтобы на них можно было опереться. Кроме того, они оказались бы в неловком положении, если бы согласились с ребенком по поводу обманов матери, поскольку им пришлось бы в этом случае признать характер их собственных отношений с матерью, на что они не способны; они остаются связаны с ней в выработанном ими modus operandi.11

Потребность матери быть желанной и любимой препятствует также ребенку получить поддержку от кого-нибудь другого в его окружении, например, учителя. Мать с описанными выше свойствами испытывает угрозу, если у ребенка возникает какая-либо другая привязанность; в таком случае она прерывает эту привязанность, опять приближая к себе ребенка, а затем, когда ребенок становится зависимым от нее, начинает испытывать беспокойство.

Единственный способ, каким ребенок может в самом деле спастись в этой ситуации, – это комментировать противоречивую позицию, в которую поставила его мать. Но если он так поступит, то мать примет это за обвинение в том, что она его не любит, за что она накажет его, настаивая, что его восприятие ситуации искажено. Препятствуя ребенку говорить о ситуации, мать тем самым запрещает ему использовать метакоммуникативный уровень – уровень, которым мы пользуемся для исправления нашего восприятия коммуникативного поведения. Способность к коммуникации по поводу коммуникации, т.е. способность комментировать осмысленные действия и действия других – весьма важна для успешного общения людей. В любом нормальном взаимоотношении происходит постоянный обмен метакоммуникативными сообщениями вроде следующих: «Что вы имеете в виду?», «Почему вы это сделали?», «Вы что, смеетесь надо мной?» и т.д. Чтобы правильно различать, что люди в действительности выражают, мы должны быть в состоянии прямо или косвенно комментировать их выражения. По-видимому, шизофреник не может успешно использовать этот коммуникативный уровень12. Указанные свойства матери позволяют понять, почему так происходит. Если она отрицает порядок сообщения, то любое утверждение об ее утверждениях ставит ее под угрозу, и она должна его запретить. Поэтому ребенок растет, не развивая своей способности к коммуникации о коммуникациях и, в результате, оказывается не способным различать, что люди в действительности имеют в виду, – что очень важно для нормальных отношений.

Резюмируем сказанное: мы полагаем, что семейная ситуация шизофреника, имеющая характер двойной связки, ставит ребенка в положение, в котором его попытки реагировать на симулируемую матерью любовь, вызывает у нее беспокойство и она его наказывает (или, с целью самозащиты, настаивает, что его попытки являются симуляцией, приводя его тем самым в замешательство по поводу характера его собственных сообщений). Таким образом, блокируются интимные и прочные связи ребенка с его матерью. Если же он не делает попыток сближения с нею, то, как она ощущает, это значит, что она – не любящая мать, что вызывает у нее беспокойство. Поэтому она либо накажет его за отстранение, либо будет делать попытки сблизиться с ребенком, настаивая, чтобы он продемонстрировал любовь к ней. Если он реагирует на это, показывая любовь к ней, она не только опять ощущает опасность, но может при этом досадовать на то, что ей пришлось навязать ему эту реакцию. В любом случае в этом взаимоотношении, самом важном в его жизни и служащим моделью для всех будущих отношений, он наказывается, если проявляет любовь и привязанность, и точно так же наказывается, если их не проявляет: пути спасения от ситуации, например, получение помощи от других людей, для него отрезаны. Такова основная природа отношения двойной связки между матерью и ребенком. Разумеется, это описание отражает более сложного и запутанного гештальт,13 который представляет собой «семья», где «мать» играет важнейшую роль14.

^ Иллюстрации из клинического материала

Анализ инцидента, происшедшего между пациентом-шизофреником и его матерью, иллюстрирует ситуацию двойной связки. Молодого человека, вполне оправившегося от острого приступа шизофрении, навещает в больнице его мать. Он рад видеть ее и импульсивно обнимает рукой ее плечи, что вызывает у нее оцепенение. Он отстраняет свою руку, и она спрашивает: «Разве ты меня больше не любишь?» Тогда он краснеет, и она говорит: «Мой милый, ты не должен так легко смущаться и пугаться своего чувства». Пациент смог находиться в ее обществе всего лишь несколько минут, и сразу же после ее ухода он напал на служителя и был связан.

Очевидно, этого результата можно избежать, если бы молодой человек был способен сказать: «Мама, ведь ясно было, что тебе стало неудобно, когда я обнял тебя, и что тебе трудно принять от меня жест привязанности». Но у больного шизофренией нет такой возможности. Его жесткая зависимость от полученной им тренировки не позволяет ему комментировать коммуникативное поведение матери, вынуждая его принять такую сложную последовательность и иметь дело с нею. Для пациента здесь возникает, в частности, следующие сложности:


(1) Реакция матери, не принявшей любовного жеста сына, мастерски прикрывается тем, что она осуждает его за его отстранение, а пациент отказывается от своего восприятия ситуации, приняв ее осуждение.


(2) Высказывание «Разве ты меня больше не любишь?» в этом контексте по-видимому, означает следующее:

(а) «Я заслуживаю любви».

(б) «Ты должен любить меня, а если ты меня не любишь, то ты плохой или ты заблуждаешься».

(в) «Раньше ты любил меня, но теперь ты меня больше не любишь», чем внимание смещается с его выражения любви на его неспособность испытывать любовь. Поскольку пациент также ненавидел ее, у нее были достаточные основания так сказать, и он соответственно этому ответил выражением чувства вины, чем она затем воспользовалась для нападения.

(г) «То, что ты только что изобразил, не было любовью», и чтобы принять это утверждение, пациент должен отрицать то, каким образом она и культура, в которой он был воспитан, научили его выражать любовь. Он должен также поставить под сомнение все случаи, когда он считал, что испытывает любовь к ней и к другим людям, и когда они, по-видимому, рассматривали такую ситуацию таким образом, как если бы это соответствовало действительности. Здесь он переживает потерю опоры на прошлые события и ставит под сомнение надежность своего прошлого опыта.


(3) Высказывание : «Ты не должен так легко смущаться и пугаться своих чувств» должно, по-видимо