Реферат: Речи -значит прежде всего определить условия успешности этого дискурса, раскрываемой в терминах эффективности, оптимальности и (широко понимаемой) нормативности

ЯЗЫК ГАЗЕТЫ В АСПЕКТЕ КУЛЬТУРЫ РЕЧИ


Описать язык газеты, а точнее, — поскольку рассматриваться долж¬ны не только эксплицитные вербальные, но и надречевые структуры (макроструктуры), причем рассматриваться в социальном контексте [8, 111-160], - описать газетный дискурс с точки зрения культуры речи -значит прежде всего определить условия успешности этого дискурса, раскрываемой в терминах эффективности, оптимальности и (широко понимаемой) нормативности. В настоящей главе вследствие сложности и вариативности объекта (дискурса), а также многообразия параметров, которые могут быть представлены на "шкале успешности", представ¬ляется возможным рассмотреть лишь некоторые явления, преиму¬щественно связанные с проблемами информационного пространства газеты, сферы субъекта и нормативной регуляции дискурса. ИНФОРМАЦИОННОЕ ПОЛЕ ГАЗЕТНОГО ДИСКУРСА Газетный дискурс можно охарактеризовать с помощью набора присущих ему постоянных и факультативных признаков. Постоянные признаки позволяют представить его как письменный, дистантный, ретиальный, с индивидуально-коллективным субъектом и рассредото¬ченным массовым адресатом. Среди факультативных важнейшим яв¬ляется признак персуазивности (атональности). Речь здесь идет не о персуазивности как константном признаке любого речевого акта, ил¬локутивная сила которого так или иначе делает его направленным на перлокутивный эффект изменения знаний, мнений или поведения адре¬сата (под последним имеется в виду инициация, коррекция или прек¬ращение действий реципиента). Персуазивность как признак газетного искурса выражается в сознательном, намеренном воздействии на когнитивно-ментальную сферу читателя с целью добиться нужного манипулятору результата. Вместе с тем общепризнано, что основной целью газетного дискур¬са является транслирование (или ретранслирование) информации раз¬личных типов - фактуальной, комментарийной, концептуальной, раз¬влекательной. Основу же газетной информации составляют сообщения о фактах и их комментарий (подробно о разных взглядах на информа¬ционную природу газеты и типы передаваемой в ней информации см. в кн. [10, 19-60]). Отсюда следует, что важнейшей характеристикой га¬зетного дискурса является категория информационного поля, под кото¬рым здесь понимается информационный континуум, охватывающий то или иное пространство фактов и событий реального мира и представ¬ленный репертуаром тем. Информационное поле - категория аксиоло-гическая: в идеале газета должна сообщать о всех возможных фрагмен¬тах действительности. На деле объем информационного поля всегда ограничен. Эти ограничения могут носить институциолизированный (запрет на разглашение государственных тайн) или конвенциональный (например, следование этическим нормам) характер. Запреты иного рода должны расцениваться как факт дефектной коммуникации, од¬нако, как показывает история российской печати советского периода, именно они часто становятся своеобразной "информационной нормой". В пятикомпонентной схеме массовой коммуникации, предложенной Г. Ласуэллом: "кто, что сказал, через посредство какого канала (сред¬ства) коммуникации, кому, с каким результатом" (цит. по: [2, 11]), -именно компонент "что сказал", т.е. транслируемая информация, наиболее уязвим для социального воздействия. Советская печать практи¬чески на протяжении всего своего существования находилась под мощ¬ным идеологическим прессом. Выдвинутый Лениным принцип партий¬ности печати приобрел характер незыблемого закона, особенно после того как был в виде прямой директивы сформулирован Сталиным в его выступлении на "историческом" апрельском пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 1929 г.: "Надо принять меры к тому, чтобы в органах печати, как пар¬тийных, так и советских, как в газетах, так и в журналах, полностью проводилась линия партии и решения ее руководящих органов" (цит. по: А. Латышев. О вреде единомыслия // Моск. новости. 1989. 10 сент.). Нельзя не вспомнить, что одним из первых законодательных актов советской власти был декрет о закрытии всех сколько-нибудь оппозиционных изданий, а на информацию, помещаемую в лояльных к режиму газетах и журналах, сразу же был наложен ряд запретов. Так, 19 декабря 1918 г. решением бюро ЦК РКП(б) была запрещена кри¬тика ВЧК в печати (В. Костиков. Время оттаявших слов // Огонек. 1989. № 2). Таким образом, "информационная норма" с первых после¬революционных лет на долгое время приобрела характер нормы, прежде всего идеологической: жестко регламентировалось и то, о чем можно писать, и то, как об этом нужно писать. Табуированию (а это один из наиболее распространенных видов искажения действитель¬ности) подвергались целые сферы жизни общества и важнейшие для судеб страны события. Те же факты и события, о которых позволялось сообщать на страницах газет и журналов, должны были интерпрети¬роваться строго определенным образом. Одним из проявлений идеологической детерминированности печати стало проведение разного рода газетных кампаний, содержание и тон которых могли меняться буквально в течение одного дня. Показатель¬но в этом отношении поведение советской прессы после заключения пакта о ненападении между СССР и Германией 23 августа 1939 г.: из нее исчезли обличения фашизма, и, напротив, появились статьи, клей¬мящие Англию и Францию за то, что они силой пытаются "подавить идеи гитлеризма". Посол Германии в Москве фон Шуленбург сообщал в своем донесении от 6 сентября 1939 г.: "Внезапный поворот в политике Советского Союза после многих лет пропаганды, направленной именно против немецких агрессоров, еще не очень ясно понят населением. Особенные сомнения вызывают заявления официальных агитаторов о том, что Германия больше не является агрессором. Советское прави¬тельство делает все возможное, чтобы изменить отношение населения к Германии. Прессу как будто подменили. Нападки на Германию не только полностью исчезли, но все описания событий внешней политики в значительной мере основаны на немецких сообщениях, и вся антине¬мецкая литература изымается из книжной продукции" (цит. по: А. Чу-барян. Август 1939 года // Известия. 1989. 1 июля). Политический обозреватель С. Кондрашов вспоминает о трансфор¬мациях, происходивших с прессой в период карибского кризиса: «В со¬ветских газетах тех дней вы обнаружите массу материалов о карибском кризисе, целые полосы с аршинными ритуальными заголовками, клей¬мящими американский империализм тем ругательным нечеловеческим языком, который остался - это стоит подчеркнуть - от сталинских вре¬мен, когда так привычно было обрушиваться на "врагов народа", "през¬ренных наймитов", "шайки диверсантов и убийц", и который в силу широкозахватной и устойчивой инерции сталинизма мы все еще сохраняли для газетных "разговоров" со своими людьми о западном мире». По словам С. Кондрашова, в первые дни кризиса газеты пест¬рели заголовками: "Обуздать зарвавшихся американских агрессоров!", "Народы мира гневно клеймят американских авантюристов!", "Реши¬тельный отпор поджигателям войны!", "Усмирить разбойников, от¬стоять мир!". В последующие дни, пишет журналист, тон газетных заголовков стал несколько спокойнее, а при достижении компромисса произошла их полная (но в пределах той же идеологической гаммы) референциальная, а следовательно и оценочная, трансформация: "Вы¬дающийся вклад в дело сохранения мира", "Все человечество при¬ветствует мудрость и миролюбие Советского правительства". Таким образом, заключает С. Кондрашов, "газеты лишь отражали резкий пе¬репад официального тона от противостояния к примирению" (С. Конд¬рашов. Из мрака неизвестности // Новый мир. 1989. № 8. С. 182-183). Идеологизированная информационная норма вступала в непреодо¬лимое противоречие с объективной информационной нормой по крайней мере но двум параметрам: информация в идеологически ангажированной прессе, во-первых, была, с одной стороны, избыточной, а с другой -редуцированной и поэтому недостаточной; во-вторых, отличалась вы¬сокой степенью недостоверности (ср. с постулатами количества и ка¬чества Г. Грайса). Избыточность выражалась, например, в повторяющемся тиражи¬ровании информации, безальтернативной интерпретации действитель¬ности, включении в текст стереотипных идеологем и достаточно регу¬лярной ритуализации дискурса. Недостаточность, будучи производной от тех ограничений, которые накладывались на информацию, была в то же время обратной стороной избыточности. Особого внимания заслуживает параметр истинности/ложности (дос¬товерности/недостоверности) информации, передаваемой в печати и вообще в та$$ тесПа. Эта проблема актуальна применительно не только к советской прессе, и ее исследованием занимаются как зару¬бежные, так и отечественные лингвисты (см., например, [5; 6; 9; 15; 4; 18; 13]). Так, X. Вайнрих связывает языковую ложь с лживостью понятий и идеологических систем. По его мнению, "лживые слова — это почти без исключения лживые понятия. Они относятся к некоторой понятийной системе и имеют ценность в некоторой идеологии. Он-и становятся лживыми, когда лживы идеология и ее тезисы". В качестве примера лживости слова X. Вайнрих приводит слово демократия, поме¬щенное в такую идеологическую систему, которая не признает демок¬ратию как форму государства, где власть исходит от народа и по оп¬ределенным политическим правилам передается свободно избранным его представителям [6, 63]. Согласно Д. Болинджеру, характерная для американской политики (речь идет о 70-х годах) и средств массовой информации "коррупция языка" в значительной мере объясняется продуманным вмешательст¬вом властей, преследующих непопулярные цели [5, 39—40]. Г. Джоуэтт и В.О'Доннел определяют пропаганду как "активизи¬рованную идеологию", поскольку ее реальная задача состоит в том, чтобы распространить среди аудитории определенную идеологию и тем самым добиться заранее поставленной цели. Поэтому пропаганда стремится втиснуть информацию в определенные рамки и отвлечь ре¬ципиента от вопросов, которые за эти рамки выходят. Поэтому не слу¬чайно, замечают авторы, под пропагандой часто понимают что-то не¬честное - об этом свидетельствует уже тот синонимический ряд, в который помещают сам термин "пропаганда'.': ложь, искажение, мани¬пуляция, психологическая война, промывание мозгов. Правда, Г. Джо¬уэтт и В.О'Доннел указывают, что пропаганда совсем не обязательно должна опираться на ложь. В зависимости от источника и досто¬верности информации они различают "белую", "серую" и "черную" пропаганду. "Белая" пропаганда характеризуется тем, что ее источник можно установить с большой точностью, а информация соответствует действительности. При "серой" пропаганде источник точно определить нельзя, а достоверность информации находится под вопросом. "Черная" пропаганда использует ложный источник, распространяет ложь и сфаб¬рикованные сообщения. Таким образом, заключают авторы, пропа- 284 ганда может строиться на широкой гамме сообщений - от правды до откровенной лжи, но всегда в ее основе лежат определенные ценности и идеология [9, 3-5]. Применительно к советской печати можно говорить о глобальной и своего рода системной лжи. Это была типичная "черная" пропаганда, хотя в большинстве случаев "источник" информации был хорошо из¬вестен - им были средства массовой информации, полностью подчи¬ненные идеологическому демиургу. Информация становится дезинфор¬мацией во всех случаях, «когда надо скрыть имеющуюся действи¬тельность и когда надо построить "новую"» [11, 109]. Применительно к советской действительности такая ситуация была повсеместной. Использовались, и, нужно сказать, с большой эффективностью, различ¬ные способы искажения истины1. По многочисленным воспоминаниям современников, "тому, что пишут", верили (см., например: Г. Поме-ранц. Записки гадкого утенка // Знамя. 1993. № 7-8). Социальные пред¬посылки этого были общими для макроситуации введения в заблуж¬дение: 1) недостаток информации; 2) приверженность "стереотипам и жестким высокоидеологизированным структурам"; 3) социальная пас¬сивность реципиентов [4,113-114]. Вместе с тем существует немало свидетельств того, что ложь в печати распознавалась людьми, принадлежащими к разным социальным группам общества. Н.Я. Мандельштам вспоминает пожилого рабочего, у которого она жила в Александрове, с его неизменной оценкой газет: "Опять врут, сволочи". Ср. также оценку газетной информации, дан¬ную кинорежиссером А.П. Довженко (в дневниковой записи): "Что более всего раздражает меня в нашей войне - это пошлый, лакиро¬ванный тон наших газетных статей. Если бы я был бойцом непосредст¬венно с автоматом, я плевался бы, читая в течение такого длительного времени эту газетную бодренькую панегирическую окрошку или одно¬образные, бездарные серенькие очерки без единого намека на обобще¬ние, на раскрытие силы и красоты героики. Это холодная, наглая бух¬галтерия газетных паршивцев, которым, по сути говоря, в большой мере нет дела до того, что народ страдает, мучится, гибнет. Они не знают народа и не любят его. Некультурные и душевно убогие, бездуховные, они пользуются своим положением журналистов и пишут односторонние и сусальные россказни, как писали до войны о соцстрои-тельстве, обманывая наше правительство, которое безусловно не может всего видеть. (Здесь, конечно, трудно согласиться с автором, видящим истоки газетной лжи лишь в самих журналистах. - С.В.) Я нигде не читал еще ни одной критической статьи ни о беспорядках,- ни о дураках, а их хоть пруд пруди, о неумении правильно ориенти¬ровать народ и т.п. Все наши недостатки, все болячки не разобла¬чаются, лакируются, и это раздражает наших бойцов и злит их, как бы честно и добросовестно ни относились они к войне" (А.П. Довженко. Дневник// Огонек. 1989. № 19. С. 11). Характерно, что реципиентами порой распознаются собственно языковые (эксплицированные в поверхностной структуре высказыва¬ний) "маркеры лжи": «Не знаю, как вы, а я весьма скептически отно¬шусь к официальным решениям, содержащим глухие формулировки типа: "улучшить", "усилить внимание", "повысить", "углубить" или "ус¬корить", изначально обреченным на неисполнение в силу своей абсолютной неконкретности и, я бы даже сказал, обезоруживающей безликости. У нас любят говорить: проделана "определенная" работа, в нали¬чии "определенные" недостатки, - вам известно, как следует это понимать?.. Вникать и задумываться мы стали только теперь: блаженное вре¬мя, не многие, к сожалению, это ценят сегодня, а зря... Именно по этой причине, то есть по причине того, что стала, кажется, уходить из нашей жизни абстрактность призывов и демагогическое пустословие, мы сегодня точно знаем: если проделана "определенная" работа -значит ничего не сделано, нам просто пудрят мозги; если имеются "определенные" недостатки - значит и сами не желают их видеть, и нам не хотят показать. По этой же причине многие из нас готовы "углублять" только в том месте, где уже что-то вырыто, "улучшать" -где уже есть что-то хорошее, "ускорять" — где уже началось движение, "усиливать" - где уже приложены пусть небольшие усилия» (В. Агра¬новский. Личность решает все! // Огонек. 1989. № 14. С. 7)2. Советская печать дважды в своей истории пыталась выйти за пределы очерченного идеологией круга. Первая попытка .- во второй половине 50-х - начале 60-х годов — не была и не могла быть последовательной: сохранялись прежние глубинные идеологические ос¬нования, традиционные мифологемы; пресса продолжала оставаться под мощным давлением со стороны! политического истэблишмента. Вторую попытку - начиная со второй половины 80-х годов - можно охарактеризовать как путь от "робкой гласности" к подлинной свободе слова с присущей ей информационной (и стилистической) полифонией3. При всей стремительности, с которой пресса проделала этот путь, движение к свободе слова знало свои этапы: скажем, в 1986—1988 гг. 2 О языковых механизмах искажения истины (вариативной интерпретации действи¬тельности) в их противопоставлении так называемой пропозициональной лжи см. [4, 100-143]. 3 13 тоталитарном обществе жестко регламентировалось не только содержание, но и сам "язык" печати, ср.: "В апреле 1923 года состоялся XII съезд РКП(б). В докладе на съезде товарищ Сталин дал классическое определение большевистской печати как единственного орудия, при помощи которого партия ежедневно, ежечасно говорит с рабочим классом на своем, нужном ей языке. Простой и ясный, сжатый и смелый язык большевистской печати - это и есть язык, нужный нашей партии" [17, 5]. воспринимались как сенсации публикации о "вязком партийно-бюро¬кратическом слое" и привилегиях ("Правда"), репортажи о жизни проституток ("Моск. комсомолец") или письмо десяти эмигрантов с призывом вывести войска из Афганистана и подвергнуть ревизии коммунистическую идеологию ("Моск. новости"). Расширение информа¬ционного поля печати происходило в основном за счет следующих информационных сфер: политическая система, внутренняя и внешняя политика; религия; "теневые" стороны жизни общества (преступность, проституция); история страны; возвращение одиозных по прежним идеологическим стандартам персоналий (Бухарин, Троцкий, Бердяев, Флоренский, Некрасов, Солженицын и мн. др.); критика коммунисти¬ческой доктрины; акцентуация "позитива" в зарубежной жизни; секс; личная жизнь представителей различных элитных групп (политических деятелей, артистов, спортсменов и т.д.). Поскольку преодоление ин¬формационной ограниченности газетного дискурса было в первую оче¬редь освобождением от гнета господствующей идеологии, представ¬лявшей собой достаточно стройную систему мифологем (впрочем, ми¬фологизировано было практически все: политическое устройство госу¬дарства, история, мораль), этот процесс может быть определен как процесс последовательной демифологизации. Показательны в этом от¬ношении изменения в интерпретации личности и деятельности Ленина, происходившие на фоне ревизии и критики марксизма как доктрины. Образ вождя по существу являлся важнейшим тотемом социалисти¬ческой идеологии. Причем если в традиционном российском массовом сознании существовало два "суперэго", т.е. два суперсубъекта, опреде¬ляющих "мышление каждого отдельного социума и руководящих его поступками" [3, 12], — бог и царь, то в общественное сознание совет¬ской эпохи образ Ленина (как затем и Сталина) внедрялся как "супер-эго", существующее в трех ипостасях - бога, всемогущего, всезнающего и бессмертного ("учение всесильно, потому что верно", "Ленин и теперь живее всех живых", "учение Ленина живет и побеждает"), царя ("осно¬ватель и руководитель Советского государства") и некоей идеальной моральной сущности ("самый человечный человек"). На начальной стадии перестройки "хороший" Ленин противопос¬тавлялся "плохому" Сталину, равно как истинный (хотя и творчески развиваемый) марксизм противопоставлялся его извращениям, на счет которых и списывались все ошибки, неудачи и трагедии в истории советского общества, ср.: «Пора уж признать, что мы до предела исказили, не претворили практически в жизнь ни одного положения Марксизма, а теперь критикуем его творцов за свои ошибки (...) Ленин нашел в себе мужество пересмотреть свои взгляды (...) Переход к нэпу был исключительно крутой ломкой и теоретических, и практических взглядов Ленина, а позже - самого Бухарина на социализм. Это была и личная трагедия для большевиков "первого призыва". Увы, нэп был вскоре уничтожен под натиском сталинской диктатуры. Зачатки ленин¬ского демократического социализма были растоптаны (...) Мы стремимся вернуться к ленинской концепции социализма. Но пока что очень робко приближаемся к пониманию вопроса, которое было достигнуто Лени-ным в 1921 году (...) Между прочим, поворот на новые экономические рельсы был сделан Лениным быстро и энергично. Наша же сегод¬няшняя иялая раскачка довела экономику до последней черты (...) Конечно, многие положения марксистской теории сейчас устарели. Это касается; например, учения о диктатуре пролетариата, о революции. Но ни в коей мере не касается главной цели, которую ставят перед собой те, кто хранит верность коммунистическим идеалам построения общества свободных людей» (Р. Хасбулатов. Ленин нашел в себе мужество... А мы? // Коме, правда. 1990. 2 февр.). В этот период цитата из работ Ленина еще часто рассматривалась как самодостаточный и абсолютный довод в любой идейной дискуссии (сакрализованный "аргумент к авторитету"). Но в то же время нача¬лась уже и "война цитат", когда идейные противники, используя различ¬ные ленинские высказывания, приходили к по существу противопо¬ложным выводам. Как это ни парадоксально, некоторые ленинские тексты стали орудием борьбы с ортодоксальной коммунистической идеологией, хотя здесь, очевидно, не обходилось без мистификаций. Так, получили широкое распространение слова Ленина, якобы сказан¬ные им в 1923 г. (хотя в то время речь была уже потеряна) М.И. Гляс-сер и Л.А. Фотиевой и позднее Записанные бывшим секретарем Ста¬лина Б. Бажановым: "Конечно, мы провалились. Мы думали осущест¬вить новое коммунистическое общество по щучьему велению. Между тем это вопрос десятилетий и поколений. Чтобы партия не потеряла душу, веру и волю к борьбе, мы должны изображать перед ней возврат к меновой экономике как некоторое временное отступление. Но для себя мы должны ясно видеть, что попытка не удалась, что так вдруг переменить психологию людей, навыки их вековой жизни нельзя. Можно попробовать загнать население в новый строй силой, но вопрос еще, сохранили бы мы власть в этой всероссийской мясорубке" (см.: В. Сироткин. Уроки нэпа // Известия. 1989. 9, 10 мар.). Естественно, подобные публикации, безусловно разрушавшие образ вождя как тотема и подрывавшие сами основы господствующей идеологии, подвергались резкой критике в охранительной печати с использованием традиционных ритуально-запретительных формул. Ср., например, реак¬цию "Правды" на указанную статью В. Сироткина и ряд других публикаций на ленинскую тему: "В современном половодье публикаций на исторические темы читателю ориентироваться нелегко. И, конечно, он вправе требовать, чтобы новая информация, которая приходит к нему со страниц газет и журналов, была точной и достоверной, без домыслов и искажений, вводящих в заблуждение. И особенно нетер¬пимы ошибки, искажающие, ленинское теоретическое наследие, факты жизни и деятельности В.И. Ленина (здесь и везде далее в примерах курсив наш. - С.В.у (Правда. 1989. 13 апр.). Десакрализация образа Ленина шла по нескольким направлениям. Первоначально основным из них было "дискредитирующее цитирова¬ние" высказываний из опубликованных работ, которое было явно рас¬считано на негативную реакцию по крайней мере со стороны либе¬рально-демократической части общества (это, например, слова о том, 288 что интеллигенция не мозг нации, а ее говно; о том, что нравственно все, что служит победе пролетариата, и т.д.). Затем последовала пуб¬ликация ряда документов из секретного ленинского архива с содержа¬щимися в них бесконечными призывами к подавлению, уничтожению, насилию, террору, в которых Ленин предстает как аморальная, жесто¬кая личность. Наконец, в печати стали появляться прямые оценки личности и деятельности Ленина, нередко весьма резкие, основанные на крайне неблагоприятных для образа вождя сопоставлениях: «Мне уже приходилось писать о том, что Ленина и Гитлера роднила общая черта - патологическая жестокость к людям, которых они стали счи¬тать "второстепенными", предназначенными к физическому уничтоже¬нию. У Гитлера - это евреи, цыгане, вообще часть неарийцев, славян в том числе. У Ленина - "буржуи", к которым он порою относил всех, кроме рабочих и крестьян-бедняков» (А. Латышев. Что подогревает пыл защитников Ленина // Известия. 1993. 29 мая). Несмотря на то что в сознании определенной части общества образ Ленина до сих пор остается "суперэго", в целом этот образ как тотем тоталитарной идео¬логии (и в известном смысле ее последний оплот) перестал сущест¬вовать, и не в последнюю очередь именно благодаря средствам массо¬вой информации. Существенно приблизило российскую печать к цивилизованной информационной норме принципиально иное, чем ранее, освещение деятельности политического истэблишмента. Речь здесь идет не только о возможности критиковать заявления и действия высших политических руководителей государства (а самой суровой критики не избежал ни один из них), но и о возможности сообщать факты из их частной жизни: биография, привычки, семья, квартиры, дачи (6 характере и направ¬ленности многих из подобных публикаций говорит, например, заглавие помещенного в "Московском комсомольце" материала о строящейся даче политического деятеля высокого ранга - "Дача ложных пока¬заний"). Еще одной чертой, отличающей современную российскую прессу от печати предшествующего, "социалистического", периода, яв¬ляется стремление не ограничиваться передачей произносимых слов и описанием наблюдаемых событий, а проникать на "закулисный" уро¬вень той или иной ситуации, пытаясь объяснить ее реальные причины и истинный смысл. Правда, в данном случае велика возможность дезин¬формации, о чем свидетельствует сам способ подачи материала: жур¬налисты обычно подвергают ситуацию модальному преобразованию (см. выше), вводя в нее постороннего субъекта - якобы надежного (компетентного, осведомленного), но анонимного источника, ср.: «Еще через полчаса, как сообщили корреспонденту "Известий" члены пра¬вительства, попросившие не называть их имена, состоялось новое совещание - в кабинете Е. Гайдара и в более узком кругу (...) Дискус¬сия продолжалась несколько часов, а главным ее итогом стадо решение команды Гайдара о коллективной отставке. Они сразу же приступили к подготовке соответствующего проекта указа президента, который намерены вручить главе государства 15 декабря (...) После двенадца¬тидневной "публичной порки", которая была устроена депутатами реформаторам из правительства, их отставка не представляется неожи¬данностью. Иное дело соответствие этого шага их предыдущим заяв¬лениям о том, что они будут работать до тех пор, пока будет оста¬ваться возможность проводить реформы. С этого тезиса и начался мой разговор с упоминавшимися членами правительства. Вот как они оце¬нивают ход и исход съезда, роль президента в большой закулисной "кремлевской" игре. - Результаты схватки могли бы оказаться иными, если бы не грубые тактические ошибки, допущенные президентской стороной, -заявили источники. - Прежде всего "план Бурбулиса", составной частью которого было обращение президента к народу, накалил до предела страсти и ничего, кроме авантюры, собой не представлял. Тем не менее шанс на сохранение Е. Гайдара оставался до последнего дня съезда. Гайдару удалось в результате многочасовых переговоров 12-13 декабря со спикером и его командой выработать основу компро¬мисса, от президента требовалась лишь последовательность действий и твердость позиций. В правительстве были подготовлены сценарии в зависимости от настроений на съезде (...) Увы, 14 декабря, подчер¬кивали собеседники, президент дрогнул (...) В ходе 40-минутного перерыва президент проводил консультации. Главы республик поддер¬живали Гайдара. Не было также, напора и со стороны глав местных Советов. Однако президент, уединившись с Е. Гайдаром, не искал пути сохранить его, а уговаривал выйти из игры. Гайдар, измотанный изну¬ряющими политическими сражениями, сказал в ответ: "Вы президент, вам и принимать решение. Самоотвод я не подаю". Трудно сказать, каков результат мог бы оказаться, если бы Гайдар проявил твердость и если бы президент вновь выдвинул его на голосование» (В. Кононенко. Гайдар и его команда уходят в отставку // Известия. 1992. 15 дек.). Примечательно, что уже в следующем номере той же газеты ни о какой коллективной отставке кабинета речь уже не шла, а, напротив, говорилось о том, что "Егор Тимурович обратился с личной просьбой к нескольким членам команды не принимать решения об отставке" (Известия. 1992. 16 дек.). В условиях объективно существующей в любом обществе недос¬таточности официальной информации пресса использует особые приемы информирования читателя, например такие, как "проведение журна¬листского расследования" или "выдвижение журналистских версий", причем в последнем случае сама семантика "предположительного пола-гания" слова версия защищает печать от возможных обвинений в не¬достоверности сообщаемых сведений. Ср.: «Указ никак не мотивирует отставку (заместителя министра внутренних дел РФ. - С.В.). Так что о подоплеке можно лишь гадать. Наша газета сделала такую попытку еще в мае с.г. Цитируем: "Интересно, кто из братьев Дунаевых уйдет с поста, когда закон о коррупции будет принят, - первый замминистра или зам. начальника отдела" (Моск. новости. 1993. № 19). Закон не позволяет чиновнику быть в подчинении у близкой родни. Но, как всегда, о таком законе вспоминают лишь в случае надобности. Другие версии: банальная - не особо интенсивный розыск лиц, совершивших 290 тяжкие преступления против личности (тройной рост этого вида криминала в сводке за полугодие); актуальная - тесное сотрудничество и даже дружба со спикером ВС РФ; оригинальная -личное присутствие на проводах г-на Якубовского в международном аэропорте...» (Моск. новости. 1993. 1 авг.). Информационное поле газетного дискурса формируется прежде всего за счет новостийной информации. И в этой области в печати перестроечного и постперестроечного периода произошли существен¬ные изменения. П. Вайль, анализируя, русскоязычную прессу "эпохи гласности", отмечал (правда, с излишней категоричностью), что видит "из принципиально нового - наверное, лишь обилие мелкой живой информации и микрорепортажей" (П. Вайль. Поэзия и правда // Лит. газета. 1991. 20 марта). В основе происходивших в дискурсе новостей изменений лежали его деидеологизация и деофициализация. Если в соответствии с "социалистическим" новостийным стандартом (при его, разумеется, известном огрублении) новости в основном группировались вокруг трех "глобальных" макротем - "слова и деяния вождей", "язвы капиталистического общества, происки империалистов", "успехи в со¬циалистическом строительстве", - то современный новостийный дискурс при отсутствии каких-либо тематических ограничений по существу имеет вид информационной мозаики. Любое событие, любая ситуация, по той или иной причине привлекшие внимание журналиста, могут быть представлены на страницах газеты. Иерархия новостей по степени важности устанавливается обычно объемом и расположением инфор¬мации: наиболее существенная информация, как правило, более объем¬на и располагается на первой полосе. Об информационном пространстве новостийного дискурса можно судить хотя бы по заголовкам мате¬риалов - а многие из них не просто формулируют тему сообщений, но представляют собой макропропозицию (под макропропозицией пони¬мается пропозиция, выведенная из ряда пропозиций, выраженных пред¬ложениями дискурса, и представляющая основное содержание текста). Ср.: "Представитель МИД уточняет заявление Козырева о демонтаже ядерного оружия на Украине"; "В Тольятти будет построен новый автомобильный завод"; "Российский солдат и колхозу урожай уберет, и фермера защитит"; "Соединенные Штаты сокращают помощь зарубежным странам"; "Годовщина путча у Белого дома обещает быть бурной"; "Углубляется кризис в экономике Кыргызстана"; "Курс дол¬лара и марки остался прежним"; "Сильный ход президента в Петро¬заводске"; "В Пензе голосуют за конституцию Слободкина"; "Рекон¬струкция центра столицы возвращает Москву москвичам"; "В Уфе собирают посылки за границу"; "В Усть-Ижоре открыт центр по лече¬нию СПИДа"; "Дачный вор украл капкан"; "Английских туристов пу¬гают дифтерией в России"; «Угонщик самолета "Боинг-737" схвачен немецкой полицией»; "Адам Михник защищает честь президента Поль¬ши от российской телепрограммы"; "Единственный в России йодный завод решено закрыть"; «Будущему фильму "Королева Марго" уже прочат бешеный успех»; "В стритбол играли под дождем"; "Как крутые ребята на новейшем танке регулировали рыночные отношения";«Родионов вернулся в "Спартак"»; "Угнанные машины в Таджикистане не находят хозяев"; «"Парламентский час" мечтает превратить себя в "парламентские сутки"»; "Убит отец самого знаменитого баскетболиста Америки" (Известия. 1993. 17 авг.). Существенно изменился не только объем, но и сам способ пред¬ставления новостийной информации. Прежде всего это связано со сво¬бодным смещением "информационного фокуса" сообщения: оно переста¬ло быть просто стандартным протокольным отчетом о событии - жур¬налист (или газета), как правило, актуализирует те фрагменты ситуации, которые представляются ему наиболее существенными и интересными для читателя. Это приводит к субъективизации новостий-ного дискурса, когда стремление преодолеть информационный стандарт нередко вступает в противоречие с критериями релевантности пере¬даваемой информации. Оказывается, репортаж об авиационном празд¬нике в Тушине можно вполне свести к рассказу о том, как "тусовалась" публика и что делали высокопоставленные гости праздника: «Первым делом самолеты! Авиапраздник в Тушине: каждому свое (заголовок. -С.В.)... Зеленые газоны аэродрома были, как мухами, усеяны кафе-закусочными и ватерклозетами. Все — на колесах. Пиво шло нарасхват. Среди балдевших от грохота и -чудес на виражах тусовались вице-президент Руцкой, премьер-министр Черномырдин, маршал Шапош¬ников (в штатском), генералитет от авиации. Правда, через полчаса после начала праздника их будто корова языком слизнула. Объявились первые лица у большой брезентовой армейской палатки. Полчасика пили и закусывали. Руцкой не участвовал, стоя следил невдалеке от комментатора за авиатрюками. К народу элита больше не выходила. После полудня, когда на небе появились тучи, процессия в полсотни человек чинно проследовала по летному полю к военной зоне. Не стал более сдерживаться и Руцкой. Для банкета облюбовали крохотный зеленый домишко, украшенный двумя стягами - российским и ВВС, -а также весьма скромным плакатом "Слава российским авиаторам!". Мероприятие прошло спокойно, тех, кто слегка перебрал, выводили под белы руки и вежливо сажали в служебные черные "волги"» (Моск. комсомолец. 1993. 17 авг.). Нужно сказать, что представленный здесь стиль "стсба" вообще характерен для некоторых изданий, и в частности для газеты, откуда приведен данный фрагмент. Возможность смещения "информационного фокуса" имеет своим следствием альтернативное представление одних и тех же ситуаций, а в конечном итоге - может стать источником искажения действи¬тельности. Ср., например, сообщения об одном и том же событии двумя разными газетами: "Местом разборки между мафиями стали Лужники (заголовок. - С.В.)... Крупное побоище между азербайджанской и дагестанской группировками с трудом удалось предотвратить милиции в пятницу утром на вещевом рынке в Лужниках. Первый очаг конфликта вспыхнул в 7.30 на площадке перед плавательным бассейном. Здесь произошла потасовка, в которой приняли участие около двухсот человек с той и другой стороны. Милиция быстро среагировала и перебросила в этот район значительные силы. Спустя некоторое время 292 беспорядки удалось пресечь. Рынок временно пришлось закрыть. В 135-е отделение милиции было доставлено 200 дагестанцев-зачин¬щиков. Со стороны милиции в разгоне враждующих сторон приняло участие 143 сотрудника милиции плюс еще 55 человек из специального резерва ГУВД. Причиной конфликта стало то, что накануне у одного из дагестанцев группа азербайджанцев отобрала 800 тысяч рублей, После профилактической беседы и выявления зачинщиков все задер¬жанные были отпущены. Не исключено, что разборки смогут произойти вновь, но уже в другом месте" (Моск. комсомолец. 1993. 25 мая); «Уце¬левшие евреи кричали: "Фантастика]" (заголовок- С.В).... В прошлую пятницу в 8 утра на вещевом рынке в Лужниках случились разборки между дагестанцами и азербайджанцами. Примерно по 200 бойцов с каждой стороны — полуголых и с кольями наперевес — пошли друг на друга с выкриками: "Русских нэ бьем!" Как на грех, между враж¬дующими оказались двое черноголовых посторонних. Быстро сообра¬зив, что делать, они достали паспорта и громко заявили: "Мы евреи!" Проверив пятый пункт, противники внесли в свои лозунги коррективы: "Русских и евреев нэ бьем!" И слово сдержали. "Фантастика! Впервые за всю историю нас не бьют!" — кричали уцелевшие евреи. Побоище происходило без участия органов правопорядка» (Сегодня. 1993. 25 мая). Эти сообщения представляют собой разные семиотические типы представления ситуаци
ечек, пустых бутылок и использованных презервативов" (Дальше еха