Реферат: Р. Г. Пихоя, проф., доктор исторических наук, засл деятель науки Российской Федерации, зав

- -







Р.Г. Пихоя, проф., доктор исторических наук, засл. деятель науки Российской Федерации, зав. кафедрой истории российской государственности Российской академии государственной службы при Президенте РФ


Воспоминания студента истфака УрГУ. Сорок лет спустя.


В моем университетском дипломе записано – «решением Государственной экзаменационной комиссии от 18 октября 1968 г. Пихое Р.Г. присвоена квалификация историка; преподавателя истории и обществоведения».

На календаре – осень 2008 г.

Сорок лет.

«Сидя на санех», используя слова Владимира Мономаха, пытаешься осмыслить прошлое. Истфаку УрГУ я обязан многим. Исторический факультет в большой степени предопределил мою судьбу. Не в последнюю очередь благодаря истфаку удалось всю жизнь заниматься тем, что интересно, интересно самому. Это редкая удача, если не счастье. Истфак для меня – это четверть века жизни – с 1964 г., когда я поступил учиться, до 1990 г., когда пришлось уйти с должности первого проректора университета и возглавить Российскую государственную архивную службу.

Но сегодня хотелось бы вспомнить учебу в университете. Сразу же несколько предуведомлений. Прежде всего, это воспоминания через сорок лет – следовательно, неизбежны фактические ошибки. К сожалению, при подготовке этого выступления я не использовал архив университета. Надеюсь исправить этот недостаток в будущем.

В-вторых, эти воспоминания очень субъективны. Студент, как правило, видит в университете то, что ему необходимо. Поэтому мое поле зрения было ограничено занятиями по учебному плану, преподавателями, которые читали лекции, принимали экзамены, руководили практиками, ученичеством у М.Я. Сюзюмова. Я ничего не пишу о «новистах» – важном для факультета направлении и о «советчиках», так как практически не интересовался этим в университете. Все мои общественные обязанности ограничивались ролью старосты группы и сводились к получению стипендии для группы и согласованию с деканатом расписания экзаменов. Ни комсомольской, ни профсоюзной деятельностью в УрГУ не занимался, поэтому ни факультетских дел в целом, ни, тем более, университетских – не знал, да и не хотел.

В-третьих, хочешь – не хочешь, но через сорок лет видишь то, что мы не понимали, да и не могли понять. Поэтому на воспоминания студента с неизбежностью накладываются размышления более поздних лет, понимания того, что назвается «историографическим процессом» в рамках отдельно взятого истфака.

И последнее – я не пишу о так называемой студенческой жизни, которая выходила за пределы академических занятий. Думаю, что она тогда не слишком меня интересовала.

^ Как я поступил на истфак.

По ошибке. Если бы не хрущевские реформы в области образования, достаточно нелепые – вряд ли когда-нибудь поступил. Поясню. Реформа средней школы, требовавшая, чтобы тогдашние ученики 9-11 классов стажировались на производстве, вынудила меня уйти из школы – с моей близорукостью я не проходил медкомиссию для работы в цехе контрольно-измерительных приборов и автоматики Северского металлургического завода. Я перешел в школу рабочей молодёжи, где предстояло учиться всего два, а не три года и пошел работать нам стройку учеником арматурщика.

Новая школа было не плохой – отлично преподавали математику, русский язык, литературу. Но там вообще не было иностранного языка! В моём аттестате вместо оценки стоял прочерк.

К моему счастью (и несчастью университета, полагаю) в 1964 году на истфаке был отменен экзамен по иностранному. Эта глупость была отменена уже на следующий год. Но абитуриентам 1964 года сдавать иностранный было не нужно.

Сложность была в другом – конкурс был сумасшедшим. Общий был больше семи, но это – полдела. Опять – таки по хрущевскому законодательству создавались большие преимущества для производственников и солдат. Солдат и матросов последнего года службы командование могло направлять на вступительные экзамены, а в случае поступления или даже провала они могли отправляться не в часть, а домой, сокращая, таким образом, срок службы на пару-тройку месяцев. Поэтому солдат среди абитуриентов было много. Для производственников был свой конкурс. В случае положительных оценок - удовлетворительно и хорошо – они уже поступали. «Школьников» - абитуриентов, производственный стаж которых был меньше двух лет (мой случай) или выпускников школ принимали по отдельному конкурсу. Уж не знаю, как его считали, но нам объявили, что конкурс среди них был 25 человек на место.

Был ли я готов к поступлению? Думаю, не очень. Устойчивое желание быть историком (не учителем истории!) у меня появилось давно. Читал очень много и совершенно стихийно. К экзаменам готовился, понятно, сам, успел выучить по найденному мной академическому двухтомнику по истории СССР дореволюционный период и несколько раз прочитать – советский. Сочинение – всегда лотерея. Счастьем для меня была практическая грамотность, как следствие многого чтения, так и результат бесконечных диктантов, которые задавали нам в школе рабочей молодежи. Но кто может гарантировать результат?1

Иногородних абитуриентов поселили в фехтовальном зале университета на ул. 8 марта, 61, на полу были настелены матрасы, а на них толклись не меньше сотни парней.

Первый экзамен – история. Принимали его старший преподаватель Андрей Феоктистович Фунтов и аспирант-философ, выпускник истфака Ю.Парамонов. Мне пришлось рассказывать о революции 1905-1907 гг. и о Программе КПСС о развитии межнациональных отношений. Первый вопрос я знал, второй – не читал, так как нахально не считал, что это - история. Надо было выкручиваться. Вспомнил случайно просмотренную статью в журнале «Политическое самообразование», и, сославшись на нее, долго говорил экзаменаторам.

Получил «отлично» и был совершенно счастлив.

Первый экзамен произвел сокрушительное действие на абитуриентов. Фехтовальный зал опустел. Оставшихся перевели в университетское общежитие на улице Чапаева, 16. Мне досталась комната, где прежде жили студенты-филологи, уехавшие на каникулы. В моем распоряжении оказалась приличная библиотечка, которую они оставили в комнате. Как мне она пригодилась при подготовке к сочинению! За сочинение, а затем за экзамен по литературе и русскому устному я получил «хорошо».

С 13 баллами со страхом ждал – примут или нет. Приняли.

Разве это не случайность?

^ Первый год. Учение в университете начиналось с колхоза, с поездки на уборку картошки. Это своего рода инициация, не лишенное жестокости испытание для будущих студентов. Особенно это было тяжело для городских детей, выпускников школы. В нашем случае было не совсем так. Среди поступивших большинство были взрослыми парнями, за которыми была служба в армии или на флоте – мичман В.Айрапетов, сержанты Ю.Борноволоков, А.Колобов, Г.Богданов, Калиниченко, В. Коряков, Г.Градобоев, производственники В. Вахрушев, В. Глухов, да и так называемые школьники имели за плечами опыт тяжелой работы – В.Михайленко, А. Парамонов, М.Шнайдер, А. Парамонов, Л. Батенев, я. Тяжелее было девушкам – Л.Силовой, Л.Аверьяновой, Т.Райс, Г. Селивановой. Худо ли, хорошо ли, но именно в колхозе, как правило, формировался коллектив курса.

Колхоз благополучно закончился, и вот мы в аудитории на четвертом этаже университетского здания на улице 8 Марта, здании, прежде принадлежавшем почтенному Екатеринбургскому духовному училищу, где учились А.С. Попов, Д.Н. Мамин-Сибиряк, П.П. Бажов, историк русской церкви и министр по делам вероисповеданий Временного правительства А.В. Карташов.

Начались лекции. Нам предстояло учиться не 5 лет, как обычно было предусмотрено учебными планами истфаков, а только 4. Опять-таки хрущевские реформы!

^ Первые лекторы. Доцент Нина Николаевна Белова, преподававшая историю древнего Востока, была специалистом по истории Рима, она занималась сложными вопросами источниковедения поздней римской истории для реконструкции социальной структуры римского общества. Но этого мы тогда не знали. История древнего Востока – огромный и сложнейший курс – обрушился на наши неподготовленные головы ужасом бессчетного количества заковыристых имен, дат, процессов. Все это следовало впихнуть в память за три месяца обучения. Один учебник по истории древнего Востока Авдиева, по которому мы учились, имел больше семисот страниц, так что на день обучения приходилось около 80(!) страниц!

Русскую историю раннего феодализма в первом семестре читала Г.А. Кулагина. Она же и вела в нашей группе практические занятия. Её практические занятия были исключительно полезны. Галина Александровна была выпускницей Свердловского педагогического института, потом – работала в пединституте тогда, когда там преподавал в 1935-1938 гг. выдающийся историк русского феодализма – С.В. Юшков, выпускник Петербургского университета, один из крупнейших источниковедов, знатоков древнерусского права – вообще, и Русской Правды – в особенности. Опыт внимательного чтения и анализа текста Русской Правды, примененный Г.А. Кулагиной, был очень полезен для овладения навыками ремесла историка.

Этнографию интересно читал В.Е. Стоянов, латинский язык – В.Ф. Житников. Собственно, это был не столько латинский (хотя и Цезаря о Галльской войне переводили, и грамматику пытались учить, но всерьез сделать это за три месяца было, конечно, невозможно), сколько попытка сообщить нам самые общие сведения о сравнительном языкознании.

Обязательным предметом для первых двух лет обучения была история КПСС. Её читал один из самых успешных тогдашних историков – В.Г. Чуфаров. С ним связано важное событие, которое произошло в стране в середине октября 1964 г.

Утром 15 октября мы проснулись в квартире, которую снимали у тети Поли на улице Фрунзе под звук радио-рупора. Из бумажного зева радио казенным голосом сообщало, что Пленум ЦК КПСС рассмотрел заявление Никиты Сергеевича Хрущева с просьбой освободить его по состоянию здоровья от должности первого секретаря ЦК КПСС и удовлетворил эту просьбу. Сосед по комнате, Леня Батенев, трижды поступавший на истфак и поступивший-таки, выучивший для этого чуть не наизусть Хрущева, вдруг начал материться, перемежая мат цитатами из Хрущева. Было ясно – Хрущева сняли.

Первая лекция в этот день была лекцией по истории партии. Официальное сообщение об отставке Хрущева, невнятное и скользкое, ничего толком не объясняло. Не успел В.Г. Чуфаров появиться в аудитории, как посыпались вопросы – почему не осужден культ личности Хрущева, почему Пленум не осудил его политику. И Чуфаров ответил. Его ответ – загадка для меня по сию пору.

Он ответил двухчасовой – без перерыва! – лекцией об ошибках Хрущева. Он говорил о провале его сельскохозяйственной политики, приводил статистические данные о состоянии экономики, рассказывал об авантюризме в сфере международных отношений, ставившем страну на грань мировой войны, о грубости и бестактности его в отношении с социалистическими странами. Замечу – ничего подобного в официальных публикациях не было. Не было этого и в докладе М.А. Суслова на Пленуме, который был опубликован позже. Но это было в так называемом «докладе Д.С. Полянского» - члена Политбюро, принадлежавшем к группе заговорщиков, подготовившем свержение Хрущева. Этот доклад был выявлен в Архиве Политбюро в середине 1990-х гг.2 Аргументы этого доклада вынудили Хрущева уйти в отставку на заседании Президиума ЦК, предшествовавшему Пленуму.

Текст был секретным, много позднее – в 1999 г. - тогдашний председатель КГБ В.В. Семичастный говорил мне, что текст существовал в двух экземплярах. Неужели другие заговорщики заранее распространили этот текст и по крупнейшим обкомам? Или он был у некоторых участников Пленума от Свердловской партийной организации? Только тогда член лекторской группы обкома В.Г. Чуфаров мог знать то, что он сообщал ошарашенным первокурсникам. К сожалению, сейчас Владимира Григорьевича об этом уже не спросишь…

Чуфаров был прекрасным лектором и хорошим человеком. Я благодарен ему за то, что на втором курсе он привлек меня и В. Михайленко к чтению лекций для населения. Этот опыт в огромной степени помог мне стать преподавателем. Если тебе приходится зайти в рабочую бытовку в перерыв и говорить пятнадцати уставшим людям так, чтобы они тебя попросту не выгнали – то читать студентам после этого уже не страшно. Он хорошо относился и ко мне и нескольким лучшим студентам, предложив после второго курса специализироваться по истории КПСС, пообещав в будущем аспирантуру. Он действовал, конечно, из лучших побуждений.

Меня тогда это чуть не раздавило. Откровенность и простота, с которой он говорил о будущем, связывая возможность работы в науке с принадлежностью к партии, потрясла меня и едва не принудила уйти тогда из университета. Наивность? Наверное. Но то, что история партии – не наука – было к этому понятно для ученика Сюзюмова.

Кстати – окончив университет с «красным дипломом», я был фатально неспособен получить «отлично» по истории партии. Ни в университете, ни в аспирантуре. История партии поражала меня своей нелогичностью, противоречием между фактами и их историко-партийной оценкой, принципиальным замалчиванием своих важнейших деятелей – от Троцкого и Рыкова до Сталина и Маленкова.

Но вернусь в первый семестр первого курса.

Пожалуй, самым сложным испытанием для меня стал немецкий. Я был не одинок в незнании иностранного. Но для таких создали специальную группу и начали учить сначала. А я по недосмотру с четверкой за восьмой класс попал в группу для продолжавших обучение. Причем там были студенты с хорошим немецким. Для меня иностранный превратился в постоянную проблему. Надо было переводить знаменитые «тысячи», читать, учить слова. От отчаяния я выписал газету «Berliner Zeitung», тогда это было легко и дешево. Перед тем, как выкинуть очередной номер, я был вынужден просматривать заголовки, потом – подписи под фотографиями, а спустя некоторое время – и статейки. Так со временем я пристрастился читать на немецком. Газеты менялись. На третьем курсе удалось подписаться на теоретический журнал австрийских коммунистов – по тем временам это было интересно и не походило на официальные наши оценки. Жаль, что немецкий так и остался языком для чтения, который вовсе не переходит в язык для общения. Но кто тогда думал, что придется общаться с иноземцами…

Первая сессия закончилась для меня благополучно.

Вторая открывалась новыми лекторами – доцентами Е.Г. Суровым, читавшим Грецию и Рим, П.А. Вагиной, преподававшей историю России ХVП-ХVШ вв.. Археолог греческих колоний в Причерноморье Суров читал красочно, в отличие от него лекции Полины Александровны Вагиной были суше и строже. Но они были тем, что, называется, правильными университетскими лекциями. Их неотъемлемой частью был историографический раздел, четко формулировалась проблематика периода. Когда весной пришла пора сдавать годовой экзамен по истории СССР, то мой однокурсник Володя Айрапетов с удивлением говорил – по лекциям Вагиной можно прямо к экзаменам готовиться!

На первом курсе надо было писать курсовую работу. Писал по кафедре истории древнего мира и средних веков. Моим первым руководителем была очаровательная юная Маргарита Адольфовна Поляковская. Курсовая была посвящена становлению институтов феодального землевладения на материалах Франции IХ в., работа была вполне школьная.

Между тем, результатом этой курсовой стало то, что П.А. Вагина предложила мне специализироваться у М.Я. Сюзюмова. Михаил Яковлевич на бегу (на бегу – это было его обычное состояние между чтением лекций) предложил тему – «Русско-византийские отношения по договорам Руси с Византией 907-11 гг. и 945 г.».

Вторая сессия была откровенно проще первой, удалось сдать ее на отлично. Это обстоятельство избавляло студентов от необходимости собирать справки о доходах родителей (стипендию не отличникам давали, когда в среднем в семье доход был, помнится, меньше 40 рублей на человека), да и стала стипендия повыше – не 35 рублей, а целых 42.

Летом произошли две важных вещи. Во-первых, археологическая практика под Омском. Это было здорово. Удивлял высокий уровень организации экспедиции. В экспедиции было всё – транспорт, палатки, спальники, инвентарь, квалифицированные студенты-старшекурсники, свой фольклор. По опыту своему, опыту археографической экспедиции – знаю, что четыре года (а Владимир Федорович Генинг первую свою экспедицию в УрГУ провел в 1961 г.) – это достаточный срок для создания экспедиции, но замечу – четкость, принципы организации полевой работы у Генинга были для меня примером в будущем.

Отдельно – собственно археологические раскопки. Внешне не слишком эффектные, они убедительно (уверяю – для меня более убедительно, чем раскопки античных городов) свидетельствовали об ученой составляющей археологии. Следы прошлого, состояние культурных слоёв оказывались столь же, если не более информативными, чем письменные источники.

К концу экспедиции Генинг поручил мне маленький раскоп, я копал, отслеживая особенности почвы, чертил схемы расположения культурных слоев. Это было интересно. Но это было не моё.

Второе событие, ставшее для меня очень важным, это работа над курсовой. Летом, набрав книг в университетской библиотеке, я уехал домой, в Северск, и засел за работу. На столе лежали Повесть временных лет, Хроника Георгия Амартола, Византийская книга эпарха, монографии. Помню это удивительное чувство радости, когда удавалось найти новые факты в этой старинной теме. Радовали пустяки – вроде указания-ссылки в договоре 907 г. о прежде бывших договорах между Русью и Византией (то, что на это обратил внимание еще С.М. Соловьев, я тогда не знал), так и более серьезные вещи – параллели между нормами Книги эпарха и договорами 907-911 гг., просмотренные в свое время М.В. Левченко, автором специальной монографии по русско-византийским отношениям.

Это был мой первый опыт, первая попытка самостоятельного исследования. Впервые я почувствовал радость от исследования, которое затягивало, увлекало, создавало неведомую прежде новую реальность – жизни в далеком прошлом. Я пишу эти строки и ловлю себя на мысли – а не слишком ли громкие слова для описания эмоций первокурсника? Но это было именно так, и если бы не первая крохотная удача, не знаю, как бы сложилась моя ученая биография. К началу второго курса первый вариант работы был написан.

Осенью 1965 г. М.Я. Сюзюмов зачел эту курсовую и определил ту тему, которая, в конце-концов, легла в основу будущей кандидатской диссертации – «Закон Судный людем и влияние византийского права на право Древней Руси».

^ Второй курс. На втором курсе было несколько интересных лекторов. Прежде всего, это Наум Абрамович Бортник, старый доцент, который в это время завершал подготовку к защите докторской диссертации по истории общественной мысли в Италии в ХП в. Он был настоящим советским профессором – уверяю – здесь нет ни тени иронии! Лекции его на нашем курсе нередко заканчивались аплодисментами, его практические занятия всегда были тщательно выстроены, его способность заставить всех работать на занятиях методически была безупречна. Помню, как один из моих одногруппников, оказавшись неготовым к семинару (он попросту всю ночь проработал в кочегарке), выслушал следующую тираду Бортника: «Я убежден, что Вы, Володя, хороший студент, я уверен, что у Вас были причины, чтобы не быть готовым сегодня, но я также верю, что к следующему семинару Вы будете полностью готовы». Тут было и уважение к студенту, и требовательность, и Володе уже ничего не оставалось, как готовиться ко всем семинарам Бортника.

Уважение к студенту. Качество не самое распространенное и в те годы, и сейчас. Однажды я начал спорить с Бортником по поводу интерпретации какого-то фрагмента текста. Особым тактом я, по всей вероятности, не отличался, но спор был сугубо специальным, не выше текста. Закончился семинар. Бортник встал и попросил меня зайти на кафедру. Не без страха за свою горячность я пошел за ним. Бортник сел в кресло, неторопливо закурил свой «Казбек», выдержал паузу, а потом сказал – «А, пожалуй, Вы были правы». Этого я никогда не забуду. Таким качеством – слышать и слушать аргументы оппонента, тем более – формально ничтожного – отличалось немного людей в моей жизни.

Другой лектор, человек, ставший одним из символов истфака был Владимир Васильевич Адамов. Фронтовик, потерявший ногу на войне, красивый особой мужественной красотой человека с развитым чувством собственного достоинства, лишенный краснобайства, он читал нам историю России периода капитализма. Его манера чтения лекций была своеобразна. Создавалось впечатление, что он на глазах аудитории подбирает слова, отыскивает смысл прошлых событий. Заученная прежде история конца Х1Х – начала ХХ в., полная штампов (развитие капитализма после реформы 1861 г., формирование пролетариата, народничество и возникновение ленинской партии, три русских революции) - разворачивалась иной стороной. Прежде всего, появлялось ощущение «объёмности», неоднозначности прошлого. На каждой лекции возникала ситуация, когда знакомое представало совершенно иным. Помню его рассказ о «Морозовской стачке», когда он показал, как официальная и дворянская пресса по существу оправдывала статечников, негодуя против капиталистов, этих новых хозяев жизни.

Каждая лекция Владимира Васильевича заканчивалась тем, что к нему выстраивалась очередь слушателей, задававших ему вопросы.

Ему было свойственно стремление разглядеть общие проблемы истории страны на рубеже Х1Х-ХХ вв., взаимодействие противостоявших тенденций – государственного доминирования в России и частной инициативы, старых явлений в организации экономики (в частности, так называемого «окружного строя» горнозаводской промышленности Урала), оказавшихся исключительно живучими и способными приспосабливаться к новым социально-экономическим реальностям3. Пожалуй, В.В. Адамову была свойственная хорошая социологичность восприятия истории.

Иной подход к прошлому предлагал историк уральской горнозаводской промышленности. А.Г. Козлов, который читал у нас историю Урала. Тоже фронтовик, награжденный медалью «За отвагу», мальчишкой попавший на войну и демобилизованный после ранения и тяжелой болезни, он был, по моему убеждению, лучшим знатоком фондов Государственного архива Свердловской области с его превосходными комплексами документов по истории промышленности Урала ХУШ-ХХ вв.4 Невысокого роста, казавшийся застенчивым, с застывшей полуулыбкой, он сыпал фактами, цифрами, рассказывал о высоте и объеме домен на заводах, о количестве и качестве воздуходувок, обеспечивавших плавку, доказывал, что уральская промышленность в ХVШ в. была лидером мировой металлургии.

Дело прошлое – история Урала «по определению» казалась мне не интересной, в спорах об общих вопросах истории края мои симпатии были на стороне, скорее, В.В. Адамова, чем его оппонентов, к числу которых относился и Анатолий Григорьевич Козлов. Однако фактический материал его лекций заставлял задумываться. Он был доказателен и убедителен.

(Впрочем, тогда мне казалось совершенно невероятным, что самому придется заниматься историей Урала. Но это случилось, и советы А.Г. Козлова были очень ценны).

Историю Азии и Африки нам читал декан факультета Юрий Александрович Попов. Он был колоритнейшим человеком. Выпускник МГУ, китаист, стажировавшийся в Китае, свидетель начала «культурной революции», в прошлом – спортсмен-боксер, с перебитым носом, он источал веселую уверенность, читал хорошо и строго требовал знания своего курса. Экзамены по «Азии и Африки» были, пожалуй, в числе самых сложных за время обучения. Он был хорошим научным руководителем. Студенты, специализировавшиеся у него, были организованы в кружок, учили китайский, занимались наукой. Замечу – учились, что называется, «с нуля», не имея в прошлом специальной подготовки. То, что Ю.А. Попов был хорошим научным руководителем, свидетельствует судьба нашего однокурсника – В. Корякова, одним из первых среди выпускников нашего курса защитившего докторскую диссертацию по истории франко-китайских отношений в конце Х1Х в. Я убежден, что его уход с истфака (уже в конце 70-х гг.) был большой потерей для факультета5.

В конце второго курса совет факультета разрешил мне и нескольким моим однокурсникам свободное посещение занятий.

^ Третий курс. С третьего курса начиналась специализация. Пользуясь правом свободного посещения, я выбрал кафедрой специализации кафедру истории СССР (формально писал курсовую и диплом по отечественной истории), а основные спецкурсы слушал на кафедре древнего мира, где был мой научный руководитель М.Я. Сюзюмов. Мне следовало набрать какое-то число спецкурсов (не помню точно, кажется, 7 или 8).

На третьем курсе учился прежде всего у Михаила Яковлевича Сюзюмова. Сюзюмову тогда было 72 года. Он был человек удивительный. Я не видел ни одной его удачной фотографии, потому что статика и он были несовместны. Он все время был в движении – когда летел по лестницам, перешагивая через пару ступенек, когда он читал лекцию, сидя на уголке стола, раскачивая ногой и дирижируя самому себе поклонами головы, когда бежал по коридору истфака и отвечал на вопросы. Пожалуй, он похож на гудоновского Вольтера. Он и был таким, живым, острым, ехидным и очень умным.

Он был человеком «не от мира сего». Закончил в 1916 г. Дерптский императорский университет6 и оставлен там для подготовки к профессорскому званию. В том же году опубликовал статью, ставшей до сих пор лучшим исследованием об отношениях Византии и Древней Руси во время балканских походов Святослава. Дальше его понесло время революции – сначала в Петроград, отступая от немцев, где он застал революцию, затем – мобилизован в Красную Армию, дошел с ней до Монголии, демобилизовался и поехал в Северную коммуну, как звали тогда Петербург. По дороге заболел тифом и, принятый за покойника, был выброшен из вагона в Кыштыме, где ему суждено было стать директором школы. Директором он был хорошим, преподавал от истории до математики, построил в школе обсерваторию, пристрастил школьников собирать почтовые марки7. Среди его учеников – один из создателей советской атомной программы и партийный деятель М.А. Первухин и много других людей, которые до самой его смерти ежегодно собирались у своего учителя – генералы и инженеры, учителя и пенсионеры. Потом – арест, счастливый выход из Тобольского лагеря в 1938 г., преподавание итальянского и латинского в Свердловской консерватории, в пединституте, защита кандидатской в 1943 г и докторской – в 1954 г., с 1955 г. после объединения истфаков он перешел из пединститута в университет8.

Теперь добавлю – о каждом периоде своей биографии рассказывал с удовольствием, с кучей подробностей, он сам был воплощением истории. Рассказывая, как он был секретарем Луначарского во время его поездок по Уралу и видел его дискуссии с обновленческим митрополитом Введенским9, объясняя нам, в чем, по его мнению, были причины репрессий 1937-38 гг., или вспоминая, как он в конце 40-х гг. выступал в Москве в Институте истории против сталинской идеи о прогрессивности «революции рабов», он, как я убежден, воспринимал самого себя как член корпорации Дерптского императорского университета.

Он жил в двух временах. Образцом, нормой университетской жизни для него был Дерпт с его профессорским судом, студенческими корпорациями – немецкой, русской, эстонской, польской, диспутами, лингвистической открытостью, профессиональной взыскательностью. В нем было что-то мальчишеское в сохранении в себе этого «Дерптского комплекса». Но жил он в иное время, не в Дерпте, а Свердловске, не в Российской империи, а в Советском Союзе.

Мне кажется, он иногда специально эпатировал, дразнил посланцев власти, отстаивая за собой право говорить и делать то, во что он верил. На каком-то очередном юбилее Великой Октябрьской революции его пригласили на трибуну как единственного к тому времени участника гражданской войны. Он вышел и стал говорить, что никакого выстрела «Авроры» не было, потому что он 25 октября 1917 г. сидел в рукописном отделе и изучал греческие рукописи в библиотеке Салтыкова-Щедрина, недалеко от Зимнего дворца и артиллерийского выстрела не слышал. Его частая и не только мной слышанная присказка – «русская история заканчивается восстанием декабристов. Дальше начинается журналистика».

Такую ересь, подрывавшую основы советской мифологии и политической символики не простили бы никому. Профессору Сюзюмову это сходило с рук. Он раздражал и злил одних, которые могли шипеть и говорить гадости вслед, вызывал восторг и почитание – у других и у всех - бесспорное признание его учености.

На третьем курсе Михаил Яковлевич читал для студентов два больших курса – годовой курс – «Историография средних веков» и двухлетний курс «Римское право». Слушало его несколько человек – Таня Райс, Валера Цыганов, Володя Вахрушев и я. Может быть, я кого-то забыл и заранее извиняюсь.

Курс по историографии средних веков стал для меня самым важным за весь период обучения на истфаке. Сюзюмов подробно исследовал и объяснял развитие историографического процесса с начала нашей эры – от Августина Блаженного – до середины ХХ – «школы Анналов». Каждая тема рассматривалась Сюзюмовым в нескольких ракурсах. Прежде всего, это был рассказ об эпохе, которая создала историка. Во-вторых, это был блистательный очерк об историке – будь то Августин Блаженный, О. Конт, Фюстель де Куланж, Л. Ранке или А. Допш. Ядро же лекции составлял анализ тогдашних философских концепций истории, а также свойственного той эпохе понимания природы исторического источника, изменения методов исторического исследования. Концепции понимания истории сменяли друг друга, конкурировали, иногда – возвращались. Бесспорное нарастание знаний о прошлом, происходившее во времени, дополнялось неоднозначностью понимания прошлого.

Этот историографический курс стал для меня и курсом истории философии, намного более основательным, чем официальный университетский курс.

Важно и то, что Сюзюмов приобщал нас к «большой истории», профессиональному поиску понимания исторического процесса. Я не случайно так часто повторяю слово – понимание. Потому что это – суть, видимая и ускользающая, однозначная и многомерная, всегда изменчивая.

Очень жалею, что не осталось моих конспектов этого курса. Курс был уникален. Прекрасная книга – учебник Е.А. Косминского по историографии средних веков – доведена была до середины Х1Х в., возможно, по причинам, от автора независящим. Сюзюмов же доводил курс практически до середины ХХ в. Да и в содержательном отношении эти курсы значительно отличались. Отмечу только один аспект – Сюзюмова интересовала проблема сочетания преемственности в развитии – континуитета – с разрывами в истории, стадиальности прошлого.

Сюзюмов, как и некоторые его сверстники-медиевисты был марксистом, человеком, который пришел к марксизму от позитивизма (мне он рассказывал, что самой популярной книгой среди дерптских студентов была «История цивилизации в Англии» А. Бокля, своего рода евангелие для историков-позитивистов). Мне кажется, что на взгляды Сюзюмова повлияла советская практика, когда власть на его глазах творила новые социальные группы, устанавливала иные отношения собственности, осуществила огосударствление всех сфер жизни. Это поистине было сменой формаций. Правда, такое понимание феодализма было ближе к Д.М. Петрушевскому, чем к Б.Д. Грекову.

Это не мешало ему доказывать, что у южных славян в VП-VШ вв. община сосуществовала с частной собственностью на землю, что в корне противоречило концепции Ф. Энгельса, что для политической жизни Константинополя была характерна не классовая борьба, а столкновения цирковых партий (димов), за которыми нередко скрывалась борьба за власть соперничавших группировок знати, что главным противоречием в истории Византии была борьба между столичной и провинциальной знатью.

М.Я. Сюзюмов считал важным, чтобы его студенты изучали римское право. Прежде всего, Кодекс Юстиниана, Дигесты, Институции и Новеллы были поистине сокрушительными источниками, разрушавшими наши штампы в представлениях о рабовладельческом строе. Римское право раскрывало перед нами историю очень сложного, очень развитого общества с промышленностью и торговлей, кредитом, рыночными отношениями, наличием свободной рабочей силы, совершенной системой регулирования, своей логикой сопоставимое только с математикой. (Возникало подозрение – всегда ли развитие истории связано с прогрессом?)

Римское право самым детальным, тщательным и подробным образом регулировало и разделяло отношения собственности и владения.

Невольно в голову закрадывалась мысль – а не является ли главным отличием России от Западной Европы с ее Кодексом Наполеона, наследником римского права, то, что в России никогда не было различия между собственностью и владением, и тогда, когда отписывали вотчины на государя, и тогда, когда условное владение – казенные заводы с приписными превращали в собственность, да и много позже...

С лекциями Сюзюмова с их мощным философским наполнением перекликались лекции Г. Бондарева по диамату. Он читал курс философии, в центре которого были проблемы диалектики. Достоинством этого курса было суровое приваживание студентов к овладению понятийной системой, к пониманию роли понятий – как скелета любого сколько-нибудь научного исследования в области общественных наук.

Говоря о философии, добавлю, что в 1965 г. профессор-философ М.Н. Руткевич, открыл философский факультет, сначала – как отделение нашего истфака, а на следующий год – как самостоятельный факультет. Он привлек к чтению лекций для своих студентов лучших профессоров УрГУ – им читал Сюзюмов, Адамов, академик математик Н.Н. Красовский, будущий академик биолог Г.В. Мокроносов, физик А.К. Кикоин. Естественно, читал лекции и сам Руткевич. М.Н. Руткевич был автором одного из лучших советских учебников по диамату. Особенностью свердловской философской школы, как мне кажется, было особое внимание к проблемам диалектики. Я с моим другом М. Гуревичем частенько бегал на лекции к философам.

В это время на нас обрушилась социологическая литература. В Свердловске под руководством Руткевича было создано отделение Советской социологической ассоциации, на философском факультете появилась лаборатория, занимавшаяся переводами западных работ по социологии, а затем появились книги с переводами книг, главным образом – по технике социологических исследований, издаваемые Советской социологической ассоциацией.

На курсе было несколько человек, которые намеревались заняться в будущем социологией – это М. Гуревич, Л. Аверьянова, Т. Баженова (Райс). Они уже тогда принимали участие в социологических исследованиях.

Социология интересовала и меня. Она воспринималась (да и сейчас воспринимается) как история современности, написанная на основе специально созданных для целей исследования источников – опросных листов, интервью, анкетирования, включенного наблюдения. В известной мере, социология отвечает на извечный вопрос истории – как люди живут.

Знакомство с тогдашней социологической литературой свидетельствовало, что в социологии гораздо четче, чем в истории, прописаны такие понятия, как социальное структурирование общества, социальная мобильнос