Реферат: Помнишь, земля смоленская

ПОМНИШЬ, ЗЕМЛЯ СМОЛЕНСКАЯ

Главы из романа

Глава первая

КУДА ВЕЗЕШЬ НАС, ЭШЕЛОН?


Воинский эшелон, в котором разместился 46-й Забайкальский пехотный полк, находился в пути вот уже три недели. Вышел он со станции Бырка, свернул на Турксиб, проследовал по маршруту Семипалатинск–Алта-Ата и двигался теперь в западном направлении, а куда именно их везли – бойцы не знали. Еще в день отправки батальонный комиссар Ехилев, заместитель командира полка по политчасти, сухощавый, с темными волосами и кавказскими чертами лица, объявил:

– Полк меняет свое расположение. Но не старайтесь допытываться у командиров, куда вы едете. Когда воинская часть по какой-либо причине куда-либо перебазируется, то не стоит проявлять излишнее любопытство. Да вы и сами должны это понимать, не маленькие.

Двери в вагонах были постоянно задвинуты, открывались только во время стоянок, когда бойцов кормили, но останавливался эшелон ненадолго, минут на двадцать, и, как правило, в местах пустынных, безлюдных. Мимо станций поезд пролетал птицей – и разглядеть-то ничего было нельзя. Так что насчет цели их пути бойцам оставалось лишь строить догадки.

А жизнь в полку шла своим чередом. Строго по расписанию, утром и вечером, проводились занятия. Командиры учили бойцов военному делу. В остальные часы бойцы отдыхали, заполняя досуг разговорами, песнями, шутками, солдатскими байками. В каждом вагоне был свой «штатный» балагур. Там, где ехал снайперский взвод лейтенанта Мутула Хониева, эту роль взял на себя взвод лейтенанта Мутула Хониева, эту роль взял на себя ефрейтор Андрей Токарев, узколицый, с носом, чуть вогнутым, на манер седла.

В очередное воскресенье, 22 июня 1941 года, занятий не было. Бойцы после завтрака побрились, привели себя в порядок, подшили к гимнастеркам чистые подворотнички. И хотя ничего вроде в этот день не изменилось, эшелонный быт оставался прежним, настроение у всех было бодрое, веселое: все-таки – воскресенье!.. Лежа на нарах, бойцы перебрасывались шутками, то тут, то там вспыхивал смех.

– Хотите, ребята, песню послушать? – предложил Токарев и громко продекламировал:

В десятом вагоне, в хвосте эшелона

Я еду с душевною раной.

От жесткого ложа все косточки стонут:

Ах, Таня, Танюша, Татьяна!

Второй куплет он решил пропеть и затянул на одной ноте, блеющим голосом, оттягивая пальцами кожу на кадыке:


Коль дорог тебе я, коль нужен тебе я,

Коль тоже живешь ты, тоскуя, –

Лети ко мне птицей, лети, не робея, –

Я тут же тебя расцелую!


Ефрейтор Иван Марков с отчаянием крикнул с нижних нар:

– Пощади! От твоего воя уши вянут!

Токарев умолк, а ефрейтор вздохнул облегченно:

– Ну вот, слава богу… Не правда ли, братцы, такое ощущение, как будто молодой бычок перестал реветь?

Токарев надулся, сказал укоризненно, с преувеличенной обидой:

– Тебе, может, и смешно…А у меня на сердце – тоска и тревога. Ты, видно, и не любил никогда. А у меня девушка в Калмыкии осталась. Эх, молодость моя, молодость, пропадешь ты ни за грош-копейку!.. Жить ужасно нелегко, когда краля далеко!

Он шутливо бил себя в грудь ладонями, словно на бубне играл.

– И вообще, что ж это за жизнь такая, когда света белого не видишь!.. Везут нас в этих вагонах красных, куда – неведомо, зачем – неизвестно. Песню и то не дают спеть. И-эх, вагон проклятый!

Токарев стукнул могучим кулачищем по вагонной стенке, и она отозвалась дрожью. Ребята зашумели:

– Эй, угомонись! Вагон перевернешь!

– Вагон не лошадь, не свалится. Это во мне все переворачивается – от тоски и скуки! Лейтенант! – Токарев повернулся к Хониеву, который лежал напротив и читал книгу. – Да приплетемся мы, наконец, куда-нибудь? Ползем со скоростью черепахи… Ей-богу, со скуки подохнуть можно!

Хониев хорошо знал Андрея, они были земляки, их и в армию призвали в Элисте в один день: 14 октября 1939 года. Тогда им было по двадцать лет… Случилось так, что после окончания Хониевым курсов младших лейтенантов они с Андреем оказались в одной части и с той поры не разлучались.

Проведя ладонью по черным, жестким, курчавым, как завитая конская грива, волосам, Хониев с улыбкой проговорил:

– Не вижу, чтоб у нас в вагоне царила скука. – Он обратился к бойцам: – Или вам, ребята, все-таки скучно?

– Какое там! – загомонили красноармейцы. – Вот если бы Токарев и впрямь помер, тогда мы бы узнали, что такое скука. А с ним не соскучишься!

Так как, Андрей? Может, согласишься пожить еще немного?

Когда лейтенант называл его не по фамилии, а по имени, Токарев начинал сиять от удовольствия, словно школьник. Он и сейчас расцвел в улыбке, но тут же погасил ее, нахмурил белесые брови:

– Сама дорога томит меня, лейтенант. И неизвестность. Постоять бы подольше на какой-нибудь солидной станции, среди людей потереться, разведать – что и как…

В это время вагон тряхнуло, и он замер. Ребята распахнули дверь – эшелон остановился у перрона большого вокзала, на фронтоне которого виднелась надпись: «Ташкент».

Ташкент! Ур-ра! – зашумели бойцы. – Мы в Ташкенте!

А Токарев с надеждой спросил Хониева:

Может, пришел конец нашему путешествию, а, лейтенант?

Хониев пожал плечами.

Послышался сигнал построения. Красноармейцы высыпали из вагонов на перрон, по нему с криками «Стройся!» заметались командиры батальонов, собирая своих бойцов, выстраивая их поротно и повзводно. Когда полк вытянулся на перроне, перед бойцами появился военный с двумя шпалами в петлицах – майор. Это был новый командир полка, Макар Минаевич Миронов. Он принял командование совсем недавно, когда эшелон готовился в путь, бойцы его еще не видели и с интересом присматривались к нему. Майор был среднего роста, плотный, смуглолицый. Глаза строгие, и в них глубоко запрятана тревога.

Дежурный по эшелону, скомандовав «Смирно!», отдал рапорт командиру полка. Тот выслушал дежурного, поздоровался с бойцами, разрешающе махнул рукой:

Вольно!

Глянув на часы, которые он достал из кармана, майор подумал о чем-то, хмуря лоб, и, вскинув голову, хорошо поставленным басом проговорил:

– Товарищи красноармейцы и командиры! Через две минуты по радио будет передано важное правительственное заявление.

Он снова поднес к глазам часы, потом перевел взгляд на пока безмолвствующий репродуктор, прикрепленный к высокому столбу и вытянувшийся – верблюжьей шеей – как раз над головой майора.

Майор смотрел на рупор с какой-то враждебной настороженностью. Зная, что над западными границами Родины сгущались предгрозовые тучи, он сейчас был уверен: гроза разразилась. Только-только поручили ему командование полком, и вот уже военная труба проиграла тревогу…

Взоры всех бойцов тоже были устремлены на рупор. Не отрывал от него глаз и Мутул Хониев. Его поражала тишина, установившаяся на перроне… Вокзалы обычно самое шумное место на железной дороге. Стучат колеса, громыхают сцепы проходящих и уходящих поездов, пронзительно свистят паровозы, шипит пар, выпускаемый из паровозных котлов, галдит, как стая беспокойных птиц, толпа пассажиров и тех, кто встречает или провожает своих близких. А в эти минуты все замерло. Все обратились в слух. Казалось, и паровозы затихли, ожидая, когда заговорит радио.

И лишь звенели беспечные голоса детей, игравших неподалеку от столба с рупором. Они не задумывались о будущем, их радовало солнышко, летнее, синее-синее, без облачка небо, возможность порезвиться, отдаться всем существом нехитрым ребячьим забавам. Они кружились, взявшись за руки, гонялись друг за другом. В воздухе мелькали разноцветные тюбетейки.

Мутул, покосившись на них, вздохнул с легкой, обращенной в прошлое завистью. Как они беззаботны!.. А он в этом возрасте пас телят у богатея Цибули в русском селе Тундутово. Его, мальчишку, тоже тянуло к играм, но играть было не с кем, кругом – степь… Маленький Мутул от скуки бегал за каким-нибудь теленком, схватив его за хвост. Споткнувшись, падал, и теленок тащил его за собой по земле. Или он взбирался на спину отдыхавшему теленку, бил ногами по его бокам, понукая встать, тот вскакивал, сбрасывая с себя Мутула.

Две минуты тянулись, как вечность. Пассажиры на перроне переминались с ноги на ногу, поглядывая то на рупор, то на красноармейцев, словно застывших в строю, хотя и была команда «Вольно». На лицах у всех был написан немой вопрос: что стряслось, чем грозит им предстоящее сообщение по радио? Многие, кажется, уже догадывались – чем… И Мутул подумал про себя: «Неужели – война?..»

Из-за угла вокзального здания показался узбек в полосатом халате. Он тянул за собой навьюченного ослика. Пробежав взглядом по толпе, стал суетливо и напористо пробираться к столбу с рупором – вместе со своим осликом. Дежурный рванулся было с места, но командир полка жестом остановил его: не надо, пусть остаются.

Токарев, которого можно было рассмешить, показав ему палец, не сдержался и прыснул за спиной у Хониева. Тот отвел назад кулак и незаметно погрозил Токареву. Сам он стоял прямой, как камыш.

В рупоре вдруг раздался какой-то треск, простуженное хрипение, а потом донесся бой кремлевских курантов.

Все в напряжении подались чуть вперед.

Куранты пробили двенадцать.

И тут же послышался голос диктора, с еле заметной дрожью чеканящий каждое слово:

– Внимание! Внимание! Говорит Москва! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза!

Он предупредил, что сейчас прозвучит важное правительственное сообщение, и народный комиссар иностранных дел В. М. Молотов, от волнения заикаясь больше обычного, сказал, что сегодня, в четыре часа утра, фашистская Германия без объявления войны напала на СССР и подвергла бомбардировке Львов, Житомир, Киев, Минск и другие города на западе нашей Родины…

Глухой гул прокатился по толпе – словно она вздохнула одной грудью. Какая-то женщина заголосила: «Ой, да что ж это такое! Война-а!» Красноармейцы не шелохнулись, только лица у них посуровели. У Хониева озноб прошел по спине, гулко застучало в висках, он стиснул зубы: «Сволочи, сволочи! Ну, ничего, вы еще поплатитесь за свое коварство!» И как в ответ на его мысли уверенно прозвучали последние фразы правительственного заявления:

Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами.

Пассажиры начали расходиться, их поток разбивался на рокочущие ручейки, водоворотцы…

Красноармейцам было приказано рассаживаться по вагонам. К ним подходили незнакомые люди, жали им руки, желали победы над врагом. Все понимали: куда бы ни двигался эшелон раньше, теперь его путь – к фронту.

Началась война, и это сулило крутые перемены в судьбе полка, в судьбе каждого, кто ехал в вагоне вместе с Хониевым и в других вагонах. Война… Слово это звенело у всех в ушах, болью и ожиданием неизвестности отдавалось в сердце, горькой отравой сочилось по жилам… На лица бойцов легли тени, и от этого они казались осунувшимися.

На Хониева со всех сторон сыпались вопросы:

– Товарищ лейтенант! А как же пакт о ненападении?

– А заявление ТАСС? Значит, нас только успокаивали?

– Э, Гитлер на рожон полез! А мы ему дадим от ворот поворот. Так, товарищ лейтенант?

Он нашей крови захотел – так в своей захлебнется!

Сержант Данилов, обычно молчаливый, замкнутый, раздумчиво произнес:

– Ведь граница-то наша, от Черного до Баренцева моря, длиной не меньше чем четыре, а то и пять тысяч километров. Как это можно на таком-то огромном пространстве незаметно к войне подготовиться?

Что мог ответить Хониев своим бойцам? Они правы… Нападения Гитлера в стране ждали, но не так скоро. И последнее заявление ТАСС звучало утешающе: до войны еще далеко, немцы выполняют свои обязательства.

И вот как гром среди ясного неба – война…

Но хоть Хониев и сам многого еще не понимал и мысли его путались, а без ответа вопросы бойцов оставить было нельзя, и, насупя брови, он заговорил:

– Что, товарищи, в прошлом-то копаться: как да почему… Отшумевший дождь не догнать. Что было сказано вчера, во вчерашнем дне и осталось. Заявление ТАСС – это, видимо, дипломатический ход.

В вагоне было тихо-тихо, как будто он опустел. Хониев даже дыхания бойцов не слышал, только чувствовал впившиеся в него напряженные взгляды…

– Но мы-то с вами разве не знали, что войны не избежать? Разве не готовы были грудью встретить врага? Вспомните-ка любимую нашу песню: «Если завтра война, если завтра в поход…»

В это время в вагон вошел посыльный:

Всех командиров подразделений – к командиру полка!

Мутул пулей вылетел наружу и побежал к четвертому вагону, где находился штаб полка. Его обгоняли другие командиры… «Как все спешат! – подумалось Мутулу. – Да, темп уже задает война…» И он ускорил шаг.

Был еще день, жаркое ташкентское солнце расплавило асфальт перрона, и ноги ступали будто по мягкому войлоку.

Когда весь комсостав собрался в штабном вагоне, паровоз дал три коротких гудка, заскрипели тормоза, и поезд медленно стронулся с места.

По перрону рядом с ним бежали люди, кричали вслед уезжающим бойцам:

Громите фашистов!

Гоните врага прочь с нашей земли!

– Накормите бандитов досыта горячим свинцом!

Возвращайтесь с победой, ребята!

В этих напутствиях, рвущихся из глубин сердца, звучала вера в силу, мужество, несгибаемость советских бойцов. А на щеках женщин, которых Мутул видел через окно вагона, блестели слезы. У него самого щипало глаза…

В окне вагона проплыл столб с репродуктором. Рядом все играли дети. Губы Мутула тронула невольная улыбка. Он мысленно сравнил ребятишек с беззаботными воробьями… Что ж, родные, живите себе и впредь без забот. А мы защитим вас от всяких напастей.

На совещании в штабе полка командиры узнали от Миронова, что их эшелон взял направление на Москву.

Когда километрах в десяти от Ташкента поезд остановился, командиры и политработники разошлись по своим вагонам.

И снова – дорога. Равномерно стучали колеса, и в их перестуке Мутулу слышалось: «На – фронт!», «На – фронт!».




Вернувшись в вагон, Хониев достал из планшета блокнот, чтобы по выработавшейся привычке занести туда впечатления дня. На глаза ему попалась вложенная в блокнот фотокарточка старшего брата, Лиджи. Мутул был младше его всего на два года, но Лиджи уже успел понюхать пороха. До 1937 года он работал в труппе Калмыцкого драматического театра, потом его призвали в армию. Он участвовал в боях на Халхин-Голе, а сейчас в звании младшего лейтенанта проходил службу в Выборге, в Ленинградском военном округе.

И в эти минуты, наверно, уже сражался с фашистами. Округ-то был пограничный…

Не сбыться, значит, их мечте… Мутул и Лиджи часто писали друг другу письма и договорились, что в 1942 году обратятся к Наркому обороны с просьбой – разрешить им службу в одной части.

Братья с детства были неразлучны, делили между собой нужду и лишения – времена тогда были суровые, тяжкие. Вместе они поднимались на ноги (Мутула тянул за собой Лиджи), вместе делали первые шаги в самостоятельной жизни, ухватившись, как говорят калмыки, за подол знаний… Дело в том, что оба они занимались в Калмыцком техникуме искусств имени Г. Бройдо1, открывшемся в Астрахани.

Сидя на тряских вагонных нарах, Мутул думал о брате…

Лиджи до техникума нигде не учился. Но когда в Калмыкии развернулась борьба за ликвидацию неграмотности, его научили читать и писать. Парень он оказался способный, все схватывал на лету, и, чем больше узнавал, тем больше ему хотелось знать.

И вот однажды осенью, поработав утром в степи (он поднимал зябь), Лиджи распряг быков, пустил их гулять на воле, а сам вышел на дорогу, остановил попутную телегу, доехал на ней до Черного Яра, а там пересел на пароход, идущий в Астрахань. В Астрахани Лиджи поступил в техникум.

При поступлении один из преподавателей спросил его:

Паренек, а где ты до этого учился?

Лиджи усмехнулся:

Я был погонщиком быков. Считайте, что учился – у жизни…

В хотоне2 исчезновение Лиджи вызвало переполох. Отец вместе со своими односельчанами три недели искал пропавшего сына. На конях, на верблюдах, на своих двоих они обшарили все балки, овраги, камышовые заросли, но Лиджи, конечно, нигде не обнаружили. У матери глаза опухли от слез, и в конце третьей недели она слегла: дала себя знать старая хворь – ревматизм.

А Мутула этой же осенью малодербетовская3 ШКМ – школа крестьянской молодежи, которую он окончил, направила тоже в Астрахань в тот же самый техникум, куда уже попал Лиджи. Входя впервые в здание техникума, Мутул нос к носу столкнулся с братом. Ошеломленный неожиданной встречей, он радостно завопил:

Лиджи!.. Ты, значит, тут?.. Нашелся, нашелся!..

Лиджи обнял младшего братишку, но вид у него был строгий и недовольный.

Вечером в общежитии он принялся отчитывать Мутула:

– Ты зачем сюда приехал? Ах, на актера учиться! Да где ж это видано, чтобы в одной калмыцкой семье было два артиста?.. Чтоб завтра же ноги твоей тут не было!

Пытаясь отвести от себя гнев брата, Мутул зашмыгал носом:

– Чем меня ругать, ты бы лучше о маме подумал. Ей совсем худо. Как ты пропал, так с постели и не встает…

Слова о больной матери охладили пыл Лиджи. Он чувствовал себя виноватым перед ней: до сих пор так и не сообщил ничего о себе родным. А они, наверно, с ног сбились, разыскивая его повсюду… Уже спокойней он проговорил:

– Вот ты и поезжай домой. Хоть ты будешь при маме. Кстати, и нашим расскажешь, где я, успокоишь их.

Мама, думает, тебя волки съели…

Лиджи задумался, потом спросил:

Ну, а ты дома предупредил о своем отъезде?

Они сидели на кроватях, друг против друга. В общежитии было холодно. Лиджи кутался в изодранную шубу, Мутул, которого вопрос брата застал врасплох, понурил голову, уставившись на свои прохудившиеся боршмуги. Порвались у него и чулки из скатанного войлока, из них выглядывали озябшие, красные, как морковь, пальцы. Наконец, он пробормотал:

– Понимаешь, не успел я… Ведь от Малых Дербет до Цаган-Нура семьдесят километров. А я торопился на автобус попасть, до Астрахани-то они редко ходят. А до этого надо было еще и паспорт получить… Ох и натерпелся я страху… Чуть было домой не пришлось возвращаться.

Видя, что брат слушает его внимательно, Мутул приободрился.

– Рассказать, как все было? Ну, слушай. – И он начал свой рассказ, помогая себе мимикой и жестами: – В Малых Дербетах начальник паспортного отдела строгий такой, придирчивый, ну, вроде тебя. Никак не хотел выдавать мне паспорт: тебе, говорит, по всем справкам еще шестнадцати нет. Я стою у стенки, слезы кулаком вытираю, всхлипываю, чтоб разжалобить его, а он все свое твердит: зелен, мол, ты еще, сперва подрасти, а потом уж о техникуме думай. Вот исполнится тебе в будущем году шестнадцать лет, тогда и поезжай в свою Астрахань с новеньким паспортом. Тут меня осенило… Эй, говорю, а почему ты не считаешь те девять месяцев, когда я находился в материнской утробе? Прибавь их к моим годам, вот и будет порядок. Это по русским правилам мне пятнадцать лет, а по калмыцким – все шестнадцать! Тут он засмеялся: «А тебе палец в рот не клади. Смышленый. Чей же ты такой будешь?» Я говорю: «Хониев». Он удивился: «Не Хони ли Ванькина сын?» Я говорю: «Ага». – «И какой же ты из них по счету? Если ты сын того Хони, о каком я думаю, ну, такого худого, черного, то вас у него – как жердей в остове кибитки». – «Я самый младший». Тут я опять заплакал, потому что боялся, что автобус без меня уедет. А начальник стал утешать меня. «Ну, ну, – говорит, – будь мужчиной, сыну калмыка не пристало распускать нюни. Дам я тебе паспорт, раз уж тебе по калмыцким законам шестнадцать. Езжай учись, только хорошенько учись, уж не подводи меня, ладно?» Ну, и оформил мне паспорт, и вот я здесь…

Когда Мутул закончил свое повествование, Лиджи снова разволновался:

– Нет, это надо же – два артиста в одной семье!.. И оба – беглецы…

Мутул не знал, что и делать… Он робел перед Лиджи, да к тому же и неписаный калмыцкий закон не разрешал ему пререкаться со старшим братом. Закон гласил: со старшим – не спорят. Ох, знал бы он, что Лиджи в Астрахани, – ни за что бы сюда не приехал!

А Лиджи лег на постель, прямо в шубе, и отвернулся к стене лицом, показывая, что не хочет больше разговаривать с Мутулом.

Мутул, тяжело вздохнув, взял с тумбочки брата жестяной чайник, сбегал в коридор за кипятком, вернувшись, извлек из своего мешка кусок хлеба и несколько слежавшихся леденцов, разрезал хлеб суровой ниткой и большой ломоть с одним леденцом (себе он ни одного не взял) положил перед братом:

– Не сердись, Лиджи. Давай вот поужинаем, кипятку попьем…

Брат поднялся с постели, молча уселся перед тумбочкой. Леденец он пододвинул Мутулу: «Ешь!» – и принялся, обжигаясь, отхлебывать кипяток из кружки. Мутул вернул леденец брату. Тот опять отодвинул от себя конфету. Мутул подтолкнул ее к брату: это твоя, ты старший! Они выдули целый чайник кипятку «под леденец», так и не попробовав конфету. Пот градом лил по их лицам. Лиджи все молчал, а Мутул был доволен уже тем, что брат больше не настаивал на его отъезде из Астрахани. «А маме я письмо пошлю, – успокоил себя Мутул. – И Лиджи тоже попрошу домой написать».

В течение нескольких дней братья не перемолвились ни словом. Но питались они вместе, сидя за одной тумбочкой. Еда у них была скудная: в день на каждого приходилось по ломтю сырого черного хлеба, который они запивали кипятком.

Как-то во время занятий по актерскому мастерству преподаватель подозвал к себе Мутула:

– Ну-ка, молодой человек, исполните такой вот этюд… Вас кто-то сильно обидел. Вы тяжело эту обиду переживаете, белый свет вам не мил. Ну, начинайте. Только слов никаких не произносите, это пантомима.

Мутул томился, стоя перед преподавателем и переступая с ноги на ногу. Кто его знает, как изображать обиду? Он мучительно старался припомнить случаи из жизни, когда кто-нибудь его обижал, но в голову ничего не приходило. Он с тоской озирался по сторонам и готов был от стыда провалиться сквозь землю.

Преподаватель повторил задание и поторопил Мутула:

– Ну, начинайте. Я жду.

Мутул все мялся на месте, набычившись, не отрывая от пола хмурого взгляда и посапывая, как посапывают дети, перед тем как заплакать. Преподаватель наблюдал за ним с одобрительным любопытством.

– Вот-вот. Уже лучше.

Но Мутул вовсе не разыгрывал. Он переживал не обиду, нет, его в эту минуту мучило собственное бессилие: ну, ничего не получается, хоть лопни! По его мнению, человек, которому нанесли обиду, обязательно должен всплакнуть. Он вспомнил даже вычитанное где-то выражение: «слезы обиды». Но как он ни тужился, заплакать ему не удавалось. Со вздохом он поднял голову, и тут его взгляд упал на парту, за которой сидел брат. Лиджи низко склонился над партой – то ли ему было стыдно за Мутула, то ли заданный преподавателем этюд напомнил о том, как он сам обидел младшего братишку. Ну да, ведь Лиджи изо дня в день обижал его, Мутула, своим молчанием, нежеланием даже заметить, как терзается Мутул!.. А как Лиджи напал на брата, увидев его в техникуме!.. Наорал на него ни за что ни про что… А что он, Мутул, такого сделал?

В общем, Мутул и сам не заметил, как на глаза ему навернулись слезы. Слезы обиды…

Преподаватель довольно заулыбался:

– Отлично, отлично, мой друг! Можете сесть.

Взволнованный похвалой, с багровым от смущения лицом, Мутул ринулся к своей парте – той, где сидел Лиджи. Брат, судя по его улыбке, был рад за Мутула.

Отношения их потеплели. А после того как они написали письма домой и получили ответные вести, Лиджи и совсем смягчился.

В 1936 году состоялось открытие первого в истории калмыцкого народа драматического театра. Студийцы Мутул и Лиджи вступили в его труппу. И каждый раз после окончания спектакля, выходя к зрителям, которые бурными аплодисментами выражали свою благодарность актерам, братья держали друг друга за руки.

Ничто, казалось, не могло их разлучить.

Но вот уже четыре года, как Мутул не видел Лиджи. Мутул даже подсчитал на пальцах: да, четыре. Никто и не догадывался, как скучал он по брату: лейтенант Хониев умел скрывать свои чувства. Но, вспомнив о днях, проведенных вместе с Лиджи, он загрустил… И тут же одернул себя: лейтенант, очнись, сейчас не до грусти и не до воспоминаний. Ты что, забыл – война началась!..

И каждое сердце взволнованно отстукивает: война, война!

И колеса поезда вторят: война, война!

И звенят за окнами поезда телеграфные провода, протянувшиеся от столба к столбу: война, война!

И в родной Элисте, где в эти минуты, наверно, люди собрались на площади Ленина на митинг, звучит это слово: война, война!

И маленькая девочка, ухватившись за шею матери, спрашивает, плача и еще не понимая, что произошло: «Мама, война?»

Война, война…




На очередной остановке в вагон зашел батальонный комиссар Ехилев.

– Что ж, товарищи бойцы, поговорим о сегодняшнем правительственном сообщении. Вам все понятно? Вопросов нет?

– Что ж тут не понять: война! – отозвался Токарев.

Но кто-то все-таки поинтересовался:

– А как заявление ТАСС, товарищ комиссар? Еще неделю назад войны вроде и не предвиделось…

– Нет, товарищи, война надвигалась на нас…Это мы ее не хотели. Нам не нужна война – ни с одной страной. Вспомните, как назывался первый декрет Советской власти, подписанный Лениным? Декрет о мире!.. А вот фашизм – это война. И мы всегда это сознавали, разве не так? Гитлер вынужден был подписать с нами пакт о ненападении, но мы-то знали, что это волк в овечьей шкуре. Ни у кого не было сомнений на этот счет. Вот и вышло: Германия пошла на нас войной, и наш долг – преградить путь гитлеровским войскам, отшвырнуть их подальше от наших границ.

На вид Ехилеву – лет сорок, а на висках седина. Судя по всему, это был человек, умудренный жизненным опытом.

Бойцы, многие из которых обычно скучали на политзанятиях, жадно ловили каждое слово комиссара. Ведь все, о чем он говорил, касалось начавшейся войны, а это сейчас всех волновало.

– Товарищ комиссар, – спросил Токарев, – а как, по-вашему, война долго продлится?

Ехилев, хмурясь, пожал плечами:

– Н-не знаю…

– Врежем мы Гитлеру, верно? А может, уже врезали, и он ползет восвояси, поджав хвост.

Ехилев был по-прежнему задумчив:

– Не знаю, не знаю…

Бойцы тоже призадумались, в вагоне повисла тишина. Комиссару захотелось встряхнуть красноармейцев, он подтянулся, лицо его посветлело.

– Товарищ лейтенант! – позвал он Хониева.

Тот вскочил с нар.

– Слушаю, товарищ батальонный комиссар!

– Да вы сидите, сидите. Я вот думаю: война войной, а негоже нам сидеть с пасмурными физиономиями. – Ехилев обвел всех подбадривающим взглядом. – Не спеть ли нам, товарищи?

И первый затянул:

Дан приказ ему на запад…


Бойцы дружно подхватили:


Ей в другую сторону.

Уходили комсомольцы – эх! –

На гражданскую войну…


Песня, как жаворонок, взвилась под самую крышу вагона.

А колеса все стучали в такт песне: «На войну, на войну, на войну…»


Глава вторая

ВОСПОМИНАНИЯ


Эшелон отсчитывал километры, по-прежнему минуя большие станции и задерживаясь лишь на разъездах или в голой степи.

Бойцы даже не замечали, где они едут, с утра до вечера они были заняты: изучали устав, тактику боя. Часто в вагон наведывались политработники полка.

Хониев, до этого не куривший, запасся перед дорогой десятью пачками «Казбека», решив заделаться заправским курильщиком, но пока к папиросам не притрагивался. Когда выдавалось свободное время, он подолгу стоял в открытых дверях, опираясь о перекладину, смотрел на простиравшуюся до самого горизонта степь.

Это была казахская земля.

И она удивительно была похожа на степь калмыцкую. Даль подернута дрожащим маревом, поверхность ровная, с редкими холмами и оврагами, низко над землей кружат коршуны. Все как дома, в Калмыкии. Только трава успела уже пожелтеть… «Что ж это ее вовремя не скосили? – озабоченно подумал Мутул. – Теперь-то она ни на что не годится, вон как порыжела – словно шкура старого козла». Ему как-то не приходило на ум, что траву сейчас просто некому косить: шла всеобщая мобилизация, мужчины меняли косы на винтовки…

Хониев представлял себе родные места. Там-то, наверно, вся трава уже скошена, сложена в скирды, и они горбатятся на берегу озера Цаган-Нур. Скот обычно зимовал неподалеку, в кошарах, и доставлять туда с берега сено не составляло особого труда.

Весной землю заливали дожди. Калмыков это не пугало, когда они вели кочевой образ жизни. Тут был густой травостой, раздолье скоту. И землю называли «Алтын бериг» – «Золотое поле». Потом калмыцкие семьи осели, начали заниматься хлебопашеством. Дело это было непривычное. Предки Мутула выменивали в Царицыне корову за несколько мешков зерна и всем хотоном, состоявшим из нескольких кибиток, нанимали работника из русских мужиков-хлеборобов, которым плуг был не в диковинку. Работник этот и засевал землю. А жители хотона собирали урожай.

Как-то в дождливую весну земля не дала всходов. Зерно сгнило в ее утробе. Хотон объяло горе: люди жалели о пропавшем зерне, в сердцах думали: уж лучше бы напекли из него калачей для детишек, чем бросили на погибель в эту проклятую землю. Дожди здесь шли часто, часто бывали неурожаи, и, хотя случались они в основном из-за того, что калмыки, привыкшие пасти скот, просто не умели выращивать хлеб, не обладали нужными опытом и навыками, незадачливые крестьяне винили во всем землю и дали ей новое название «Му бериг» – «Плохое поле». Так это название и продержалось до 1929 года, пока тут не организован был колхоз «Коминтерн». В колхозе, объединившем усилия многих людей, бросившем на обработку земли весь тягловый скот: волов, лошадей, – дело сразу пошло на лад. И если весной многие еще безнадежно махали рукой: мол, что можно вырастить на этом суглинке, то осень рассеяла их сомнения, она одарила колхозников таким обильным урожаем, что прежде его хватило бы на целый улус4. Убрав хлеб, колхозники прямо на току поставили войлочные кибитки и вплоть до января молотили рожь. Дня им не хватало, и они работали по ночам при свете луны.

Им помогали, как могли, ученики Цаган-нуровской начальной школы: присматривали за быками, лошадьми, верблюдами, собирали в поле колоски, да так старались, что даже птицам не оставалось ни зернышка.

А Мутул был вместе с взрослыми на току, он горделиво восседал верхом на лошади, длиннохвостой, с белой звездой на лбу; лошадь волочила за собой каменный шестигранный каток.

Да, урожай был богатый… И Мутул написал тогда первое свое стихотворение, которое было помещено в полевой стенгазете:

Тут было когда-то плохое житье,

Земля насылала лишь беды.

Недаром «Му бериг» прозвали ее

Серебробородые деды.


Но канули в прошлое тяжкие дни.

Гляди: на земле колосится,

Волнистому желтому морю сродни,

Густая, литая пшеница.


Забыли слова мы: «беда», «недород»,

И славит богатую землю народ!


Волопас и музыкант Бамба, старший из ребят, стал петь эти стихи, аккомпанируя себе на домбре.

А земле, так порадовавшей колхозников, вернули прежнее название: «Алтын бериг».

…Хониев беззвучно зашевелил губами, повторяя про себя слова первой своей песни. И колеса поезда своим бойким монотонным стуком аккомпанировали ему, словно это Бамба играл на домбре.

«Была бы сейчас у меня домбра, – подумал Хониев, – я спел бы ребятам эту песню».

А перед глазами его все расстилалась казахская степь, так схожая с родной, калмыцкой.

Ах, степь, степь – море сизо-зеленое, безбрежное. Степь – ветры вольные, раскованный полет птиц! Степь, степь – просторно, вольготно здесь скоту. Степь ковыльная – терпкий кумыс.

Подумав о кумысе, которого он так давно не пробовал, Хониев даже слюну сглотнул.

И вновь память унесла его в отчий край…

…Когда наступали школьные каникулы, ребятам все равно было не до отдыха. Школьники, начиная с третьего класса, прихватив с собой тетрадки и карандаши, разбредались по полевым бригадам: они выполняли обязанности учетчиков.

Мутул больше всего любил пору сенокоса. Он шел тогда в бригаду косарей, которой руководил Санджи Альджаев, хотя работала она далеко, километрах в двадцати-тридцати от хотона.

Санджи не было еще и сорока лет, но держался он не по возрасту степенно, и взгляд у него был серьезный, мудрый, все примечающий. Со всеми ровный и сдержанный, он в любых ситуациях сохранял спокойствие, никогда не повышал голос... И грубого слова от него никто не слышал.

Мутула он называл: «наш писарь», и тот изо всех сил старался оправдать доверие бригадира. Он аккуратно вел записи в своей тетрадке, тщательно выводя каждую буковку.

Правда, поскольку «ученый человек» бегал по лугам босиком, ноги у него всегда были покрыты грязью да к тому же изрезаны травой, исцарапаны колючками. Самого Мутула это не очень смущало. Если ранки на ногах начинали кровоточить, он присыпал их пылью, считая ее самым верным лечебным средством.

Одет Мутул был кое-как, в обноски, перешедшие ему от старших братьев. Рубашки, перешитые из старья или сметанные из больших лоскутьев, не доставали ему и до пупка. А изодранные, особенно снизу, штанины приходилось подворачивать выше колен.

Однако, несмотря на свой неказистый вид, Мутул пользовался в бригаде авторитетом. Ведь учетчик – второе лицо после бригадира!

Когда в обеденный перерыв или вечером колхозники справлялись у него, сколько травы они скосили, сколько сена сложили в скирды, Мутул, весь сияя от гордой радости, взбирался на передок телеги, где примостилась бочка с водой, и звонким голосом оглашал свои записи.

Колхозники одобрительно кивали головами:

– Ну, молодец! Настоящий писарь!..

Мутул, довольный собой, птицей слетал с телеги.

Лишь позднее он понял, сколь многим обязан был бригадиру Санджи.

Целый день Мутул носился из конца в конец сенокосных угодий верхом на коне. Ноги у него не дотягивались до стремян, он вдевал их в ременные подвески, приподнимался на носках, прямо с коня измеряя деревянной саженью длину и ширину скошенных участков, и надолго задумывался, пытаясь высчитать площадь покосов, приходившихся на долю того или иного звена, колхозника. В арифметике он был не силен, и любой подсчет давался ему с трудом.

Заметив, как мучается паренек, бригадир подходил к нему, ненавязчиво, как бы между прочим, интересовался:

– Ну-ка, ну-ка, что ты там намерял? Так, дай-ка мне данные по этому участку… И вот по тому…

Он быстро производил в уме необходимые вычисления и говорил Мутулу:

Запиши теперь в свою тетрадку, кто сколько накосил за день.

И диктовал ему итоговые цифры по всем звеньям.

Мутул, дивясь про себя той быстроте, с какой бригадир управлялся с цифрами, заполнял записями тетрадь учета.

Так оно и шло: Мутул смотрел, мерял, Санджи считал и подбивал итоги.

Получалось, что авторитет Мутула в бригаде опирался на опыт и знания бригадира. И по справедливости этот авторитет следовало бы разделить на двоих: Мутула и Санджи.

Сейчас, спустя много лет, Хониев с благодарностью вспомнил об Альджаеве, скромном, душевном, отзывчивом…





…Лейтенант отошел от двери, присел на нары. Бойцы отдыхали: кто просто лежал на нарах, кто потихоньку напевал что-то, кто читал. А некоторые, несмотря на тряску, исхитрялись писать письма. Хониев извлек часы из верхнего брючного кармашка, посмотрел на них: близилось время очередных занятий. Сегодня он собирался поговорить с бойцами о законах баллистики.

Засовывая часы обратно, он перехватил взгляды бойцов, с явной неприязнью устремленные на расписание занятий, которое подрагивало на стене вагона. «Ладно, – решил лейтенант, – пусть еще малость отдохнут. Позанимаюсь с ними перед самым ужином».

В этот момент Хониева окликнул Токарев, стоявший