Реферат: Курс истории и философии науки вызов современной образовательной среды 18 Postscriptum 19

Российская Академия наук

Институт философии


Эпистемология & Философия науки


Научно-теоретический журнал по общей методологии науки, теории познания и когнитивным наукам


Т. IX № III 2006


Москва «Канон+ «


Оглавление

Редакционная статья 3

Философия науки: несчастная дочь, счастливая падчерица? 3

Академия 12

Логика совместного действия в психологии и социальных науках 12

Послесловие к публикации 13

Современное знание и проектно-конструктивное сознание 14

^ Панельная дискуссия 15

Язык, сознание, мозг: когнитивистская парадигма 15

Радикальный взгляд на когнитивизм и сознание 15

Когнитивный романтизм в зеркале контекстов 16

Блеск и нищета когнитивизма: кто в ответе за природу человека? 17

Может ли интеграция обществоведческого знания преодолеть кризис в экономической теории? 17

Кафедра 18

Курс истории и философии науки – вызов современной образовательной среды 18

Postscriptum 19

Панорама 19

Как возможно познание внешнего мира? 19

К критике философского конструктивизма. 19

Часть I 19

^ Междисциплинарные исследования 20

Человек и Вселенная – проблема взаимосвязи 20

Case-studies 21

Физика в парадигме лирики: социокультурные эстафеты в истории российской науки 21

Энциклопедия 22

Обсуждаем статью «Объяснение»*. 22

Контекст 24

Эссе о субъект-объектном отношении 24

Симпозиум 24

Международная конференция «Столетие фундаментальных открытий Эйнштейна. Философские, физические, исторические проблемы» 24

^ Мастер-класс преподавателя 25

Вопрос, ответ на который «невозможен в принципе» 25

Архив 26

Введение к публикации 26

Из лекций по философии науки 26

Ученый Совет 27

Эпистемологическая проблематика в Диссертационных советах Ростовского государственного университета 27

Новые книги 27

Фундаментальный труд испанских историков науки 28

О книге С.Б. Крымского «Вопрошание философских смыслов» 29

Новые книги по эпистемологии на немецком языке 29

Contents 37

Наши авторы 38

Памятка для авторов 40

Подписка 41


Публикуемые материалы прошли процедуру рецензирования и экспертного отбора.


Редколлегия


И.Т. Касавин (главный редактор), А.Ю. Антоновский (ответственный секретарь), В.И. Аршинов, В.Г. Горохов, Д.И. Дубровский, В.А. Колпаков, Н.И. Кузнецова (Институт истории естествознания и техники РАН), И.К. Лисеев, Л.А. Микешина (Московский педагогический государственный университет), А.Л. Никифоров, А.П. Огурцов, В.Н. Порус (заместитель главного редактора, Государственный университет – Высшая школа экономики), В.Л. Рабинович (Институт культурологи Министерства культуры), В.П. Филатов (Российский Государственный гуманитарный университет).


Международный редакционно-издательский совет


В.С. Степин (председатель), П.П. Гайденко, А.А. Гусейнов, И.Т. Касавин (заместитель председателя), В.А. Лекторский, Х. Ленк (Германия), Х. Позер (Германия), Е. Рада Гарсия (Испания), Т. Рокмор (США), Г. Фоллмер (Германия), С. Фуллер (Великобритания), Р. Харре (Великобритания), К. Хюбнер (Германия), Д. С. Чернавский.


Региональный редакционный совет


В.А. Бажанов (Ульяновск), Н.В. Бряник (Екатеринбург), А.Г. Егоров (Смоленск), Т.Г. Лешкевич (Ростов-на-Дону), Н.И. Мартишина (Омск), М.Ю. Опенков (Архангельск), Ю.М. Сердюков (Хабаровск), Л. С. Сычева (Новосибирск), И.В. Черникова (Томск), М.В. Шугуров (Саратов), С.П. Щавелев (Курск), Ю.М. Шилков (Санкт-Петербург).



^

Редакционная статья


Философия науки: несчастная дочь, счастливая падчерица?

И.Т. Касавин


Ироническая преамбула


Судьба детей во многом зависит от родителей. Неблагополучные семьи не обеспечивают своему потомству достойных стартовых условий, и брошенный на волю случая ребенок в полной мере подвержен риску, вытекающему из социальных обстоятельств и собственного несформировавшегося характера. И напротив, успешные брачные союзы гарантируют отпрыску прочный тыл еще долго после того, как он встал на собственные ноги. Попробуем спроецировать эту общепонятную ситуацию на рассмотрение судьбы философии науки.

Примем в качестве современного гендерно- и мифонагруженного постулата утверждение, что матерью философии науки является философия, а отцом – наука. Для этого, впрочем, немало и чисто историко-эмпирических оснований. Философия, столетиями вынашивая идею науки и пестуя отпочковавшееся от нее дитя, затем осуществила типичный инцест. Она была оплодотворена наукой, достигшей половозрелого статуса социального института в XIX в., и именно тогда породила философию науки как специальную дисциплину. До этого ни термина «философия науки», ни специальных учебников, ни соответствующих трактатов, ни университетских кафедр с подобным названием просто не существовало. Итак, состоявшийся явно по любви необычный союз философии и науки привел к рождению многообещающего младенца. Счастливые родители души в нем не чаяли более столетия. За это время дочка обзавелась всеми аксессуарами и формами собственности успешной академической дамы, начиная с аналитических журналов и кончая верными учениками. Вплоть до 70-х годов XX в. зеркало не обнаруживало на слегка суховатом лице нашей героини ни единого прыщика или морщинки. И только со стороны завистливых к ее успеху товарок из стана феноменологии или «философии жизни» раздавались редкие и не слишком убедительные намеки на то, что строгое терминологическое платье не в состоянии скрыть чахоточную грудь и бесплодное лоно. Пытаясь вдохнуть свежий воздух эмпирических реалий науки и общества конца XX в. и породить новые смелые идеи, философия науки закашлялась, зашаталась и вынуждена была присесть в позе роденовского мыслителя, чтобы перевести дух. Резвый бег ее прервался, да и родители, похоже, подают на развод. Не исключено, что судебная тяжба о том, с кем останется ребенок, сильно затянется. В этом состоянии мы и застаем философию науки в начале третьего тысячелетия. Рискнем если не спрогнозировать, куда и когда она направится, то, по крайней мере, очертить условия такого прогноза.


^ Натуралистический тренд


Философия науки исторически формировалась в нововременную эпоху в среде философов, которые приняли всерьез развитие эмпирического естествознания и решили способствовать этому новому интеллектуальному движению (Ф. Бэкон, Р. Декарт, Дж. Локк, Г.В.Ф. Лейбниц). Решение в немалой степени было обязано разочарованию в классической умозрительно-схоластической философии и инспирировалось стремлением построить новую, научную философию. Итак, чистка философии от метафизических и религиозных элементов шла рука об руку с формированием философии науки и представляла оборотную сторону медали. Однако в эту эпоху сама наука еще не сформировалась и выступала в философском сознании как очищенный от заблуждений здравый смысл или его логическое развитие. Ситуация радикально изменилась в конце XIX – начале XX вв., когда механика и эволюционная теория последовательно образовали две ведущие научные парадигмы, далеко оторвавшиеся от обыденного сознания. К тому времени многие представители философии науки стали рекрутироваться из сферы естествознания и математики (позитивизм, неокантианство). Они приносили с собой эмпирическую ориентацию и приверженность логической строгости, уже мало совместимые с философским дискурсом даже в критическом стиле Д. Юма или И. Канта.

До тех пор, пока подлинными науками считались лишь те, которые в английском языке называются «hard sciences», указанные идеалы и нормы продолжали функционировать. Черпать факты и методы из науки и служить критическому обоснованию науки – вот двуединый девиз классической философии науки. Однако тем самым она все решительнее выходила за пределы философии и даже противопоставляла себя ей, что проницательно обнаружила «философия жизни». Постепенно судьба самой науки переставала быть насущной проблемой, поскольку научно-технический прогресс предоставлял почти неопровержимые факты в пользу торжества науки. Тогда философы науки озаботились судьбой философии, которая все еще продолжала мучиться неразрешимыми проблемами сознания, познания, природы человека, смысла жизни. Философии, в свое время породившей общую идею науки и научности, стали вменять в обязанность следование исторически конкретным, а потому и ограниченным нормативам естественно-научной рациональности. Тем самым, начиная с 60-х годов XX в., философы науки постепенно забыли вторую половину своего кредо и сосредоточились на его первой части. Наука превратилась в окончательный образец «строго научной философии». Так проявила себя натуралистическая тенденция, зародившаяся задолго до того, как ее в явной форме провозгласил У. Куайн. Речь шла о том, что характер якобы вечных философских проблем должен быть переосмыслен, что их следует трансформировать пусть в достаточно сложные, но все же конкретные задачи, которые в принципе, рано или поздно, могут быть решены и уже сегодня успешно решаются рядом естественных и общественных наук. Философия науки, таким образом, как бы дистанцировалась от традиционной философии, но и попыталась включить в себя всю философию вообще. В самом деле, если наука дает нам истинное знание, то и философия, стремясь к истине, в своих обобщениях должна базироваться на научных фактах и способах рассуждения. И это справедливо для любой философской проблематики, будь то познание, общество, нравственность, искусство или человек в целом. Вопрос о том, что же тогда остается от философии как таковой, утрачивал всякую актуальность.

Сегодня репрезентативный пример такого рода тенденции мы встречаем в философии сознания, как ее характеризует Д. Деннет. Он считает, что философия сознания, «занимаясь концептуальными основаниями и проблемами наук о духе, превратилась в область философии науки. Это изменило форму и содержание философских теорий сознания, введя в дискуссии по традиционным вопросам много эмпирических данных и концептуальных инструментов новых научных подходов, а также постановку новых вопросов, возникающих из-за загадок и ловушек этих подходов»1.

Н.С. Юлина, в целом положительно оценивая концепцию Д. Деннета, вместе с тем отмечает трудности последовательного проведения натуралистической линии в объяснении сознания (эволюционные и информационные модели)2. Более того, в стремлении решить философские проблемы научными средствами сторонники натуралистической философии науки вынуждены включаться в собственно научные дискуссии. Но чем они могут помочь ученым, которые, по сути, еще далеки от достижения провозглашенных ими целей? Ведь, как выясняется, конкретные результаты биологии, нейрофизиологии и когнитивных наук и их возможные интерпретации сами достаточно неоднозначны и проблематичны. Поэтому, уходя в науку из сферы философии и тем самым увлекая последнюю за пределы самой себя, философия науки рискует утратить свой собственный самостоятельный статус и одновременно остаться без конкретных научных результатов.

Оправданы ли надежды на то, что развитие наук решит философские проблемы? Забудем на время о специфике философии и вспомним, что математика нередко способствовала решению физических проблем, физика успешно решала химические проблемы, а успехи биологии сегодня немыслимы без уже упомянутых наук. В принципе нет препятствий для того, чтобы рассматривать междисциплинарное взаимодействие как способ решения проблем участвующих в нем наук. Мы, впрочем, пытались показать, что так называемое «решение проблем» в науке на деле представляет собой либо решение частных задач, либо вообще является результатом историко-научной или философской реконструкции истории науки3.

Более того, разве возникновение жизни или сознания, характер культурного символизма, природа научной истины могут быть рассмотрены как специальные вопросы, решаемые путем обращения к методам и результатам конкретных наук? Перспектива таких решений довольно сомнительна, поскольку история подобного рода безуспешных попыток уходит в далекую древность. Так, издавна люди стремятся создать эликсир бессмертия, но неизлечимые смертельные заболевания (СПИД, гепатит С, коровье бешенство, птичий грипп и пр.) продолжают угрожать существованию человечества. Клонирование животных по-прежнему куда как далеко от алхимического гомункулуса и литературного продукта Мери Шелли. Из сравнения генома шимпанзе и генома человека нельзя вывести объяснения загадки человеческого сознания. Находки «промежуточных звеньев» между Homo erectus и Homo sapiens не способны доказать эволюционный генезис последнего. Расшифровка нейрофизиологических кодов высших психических функций – неточно поставленная и в этом виде вообще недостижимая задача. Компьютерное моделирование мышления не позволяет воссоздать присущие человеку способы творческого воображения. Вся физиология, биология, химия и физика по-прежнему бессильны понять природу «вторичных качеств», над которыми размышляли еще Беркли и Гете.

Вспомним также, что естествознание, в которое так слепо верят сторонники натуралистической философии науки, далеко не всегда исповедует стихийный материализм, но напротив, порой порождает весьма замысловатые фантомы. Они словно нарочно напоминают о соответствующих критических пассажах из Ф. Энгельса или В.И. Ленина по поводу «духовидцев» или «поповщины». В частности, сторонники натуралистического тренда не чураются довольно смелых метафизических допущений, якобы неизбежно следующих из современного неодарвинистского эволюционизма. В ярком памфлете С. Фуллера4 убедительно прослеживаются далеко идущие выводы из нашумевших концепций Э. Уилсона, Р. Докинса, П. Сингера. Последние выдвигают метафизические гипотезы, предназначенные для радикального пересмотра тех элементов просвещенческого гуманизма и рационализма, которые еще остаются в современном европейском мировоззрении. Примечательно, что эти гипотезы образуют единство с идеями ряда восточных «кармических» религий (буддизма, индуизма, джайнизма). Речь идет, во-первых, об утверждении генетической детерминированности природы человека, т.е. о зависимости индивидуальной судьбы от предшествующих поколений (прошлых жизней). Во-вторых, утверждается равенство всех биологических видов, тщета человеческих претензий на трон «царя природы» и мнимость «загадки сознания». Далее, культура понимается не как преодоление природы, но лишь как способ реализации природных тенденций в обществе. И, наконец, гуманитарному знанию отказывается во всякой позитивной специфике, и оно рассматривается как в принципе редуцируемое к естествознанию. От этого один шаг до того, чтобы провозгласить развитие науки формой естественного отбора, технику – борьбой за существование, а истину – вариантом адаптации индивида к среде путем уменьшения количества ошибок (последний шаг уже фактически делает К. Поппер в своей эволюционной эпистемологии). «Натуралистическая» философия науки представляет собой что-то вроде философского мазохизма. Ведь одолеваемая иллюзиями роста наука не верит в мощь философского разума, а горе-философы готовы с этим согласиться. Но тогда горячо любящая дочка может превратиться для своего отца в назойливую и обременительную падчерицу, которую новая супруга-«натурализация» вообще выгонит из дома.


^ Антропологический поворот


Смысл противоположной тенденции – «антропологического поворота» в философии науки – можно понять яснее, если иметь в виду, что он начался многие десятилетия тому назад. У его истоков стояли такие фигуры, как Н. Бор, Э. Кассирер, Л. Флек – рационалисты, пытавшиеся обосновать необходимость учета новых – субъективных, холистских и вненаучных – измерений неклассической науки и науки вообще. Дж. Нидэм, Ф. Капра, П. Фейерабенд, И. Элкана последовали далее по этому пути. Они стремились доказать, что для развития философии науки исключительной важностью обладают гуманитарные науки и даже шире – гуманитарное знание вообще, в том числе принадлежащее к неевропейским культурным традициям (Китаю, Индии). Более того, философия науки должна учитывать не только междисциплинарное взаимодействие такого рода, но и ту роль, которую играют в развитии науки иные типы рациональности (характерные для религии, магии, мифа, искусства, повседневности), являющиеся резервуаром неожиданных метафор и смелых инсайтов, и вся совокупность социальных и культурных контекстов вообще. Именно так можно якобы реанимировать утраченный естествознанием элемент человечности, столь соответствующий науке сегодняшнего дня – науке о сложных, саморазвивающихся, человекоразмерных объектах.

Тем самым, современной чертой антропологического поворота в континентальной эпистемологии и философии науки все в большей мере становится последовательная конфронтация с рационализмом, что проявляется в широком использовании таких «нестрогих» терминов, как «бессознательное», «игра», «антропный принцип», «жизненный мир». Они призваны выразить человеческую субъективность с присущей ей асистематичностью, иррациональностью, свободой комбинации знаков, внепространственностью и вневременностью, динамичностью, континуальностью, симультанностью. Этим якобы исчерпывается структура субъективности, соответствующая современной эпохе, субъективность, в которой от классического субъекта познания, деятельности и общения мало что остается.

При этом пропаганда антропологического поворота, утверждение его позитивного значения для эпистемологии и философии науки сегодня странным образом смыкаются с дискредитацией гуманизма и идеи субъективности. Хотя ряд авторов и берут на себя смелость отстаивать непреходящее значение понятия субъекта, само его содержание оказывается недостаточно проясненным или даже парадоксальным. Если вновь обратиться к Деннету, то особо примечательна его трактовка понятия «личность». Для него «человеческая самость» – не более чем простой объяснительный принцип, лишенный всякого метафизико-онтологического содержания, абстрактное условие возможности автобиографии. Личность, как пишет он, «только свободно циркулирующее почетное звание, с удовольствием прилагаемое к себе самим и к другим людям по мере того, как нами движет дух, подстегиваемый нашими эмоциями, эстетическими чувствами, соображениями политики и тому подобным»5. Данная позиция Деннета – результат фрагментарного влияния идей философии жизни, экзистенциализма, феноменологии на традиционную юмовско-аналитическую эпистемологию. Более того, в таком понимании личности прослеживается и влияние популярных версий восточных политеистических религий.

Так, в иудаизме, христианстве и исламе было принято трактовать личность человека как некоторую целостность, проводя пусть и принципиальное различие между душой и телом, но все же утверждая их сущностное единство. Следствием этого было стремление к воскресению мертвых, понятое как объединение утраченного единства души и тела. Христианство, испытав сильное влияние платонизма, сделало акцент на вечности души, отделенной от тела. В философии это было с особой силой выражено Декартом. Иные религиозные традиции придерживались альтернативного понимания человеческой личности и отношения души и тела. Индуизм говорит об Атмане, или Я, но совсем в другом, по сравнению с монотеизмом, смысле (Упанишады, адвайта-веданта), а для буддизма Атман вообще выступает как безличность и тем самым как отрицание существования души. Для этих кармических религий личность со всеми ее способностями – не более чем иллюзорный плод гордыни человека, посчитавшего себя выше других биологических видов, выше Матери-природы.

Напротив, сторонники трансценденталистского антропологизма, в основе которого лежит монотеистическая религиозность, продолжают искать в человеке принцип выхода за пределы эмпирического мира. Не удовлетворяясь формальным априоризмом И. Канта, они прибегают к гуссерлевому понятию «исторических априори», или универсалий культуры (О. Шпенглер), которое обеспечивает непрерывность опыта и единство человеческого разума.

Философы науки, принимающие всерьез современную трансформацию понятия субъекта, часто не считают себя вынужденными подвергать его основательной критике и показывать его историческую ограниченность. Напротив, они убеждены, что узость и поверхностность обнаруживается в самой философии науки. Она якобы оторвалась от реального человека и тем самым перестала быть философией, в то время как всякое эпистемологическое исследование есть не более чем часть философской антропологии. Как в этой связи подчеркивает В.Н. Порус, философия науки прежде всего «есть философия. Ее главным предметом и конечной целью является не наука, а человек, осуществляющий познавательную деятельность в форме науки… философия науки по-своему отвечает на вопрос, главный для философии per se. Она рассматривает условия, смысл и формы человеческой свободы в сфере научного познания. В этом смысле теория научной рациональности является одним из оснований философской антропологии»6.

Я не буду дискутировать о соотношении различных разделов философии и их относительной важности. Замечу только, что свобода человека значительно более рельефно, чем в науке (а также религии, политической идеологии или морали), проявляется в искусстве. Именно искусство, художественную литературу в частности, издавна считали подлинной наукой о человеке, энциклопедией человека. Поэтому и подлинная философия человека должна учиться у литературы и даже уподобиться ей, и этот логический шаг давно сделали такие философы, как П. Фейерабенд или Ж. Деррида. Но тем самым благородная ориентация философии науки на свободу может привести к забвению того, что разум всегда включает осознание своей несвободы, признание ограниченности знания и необходимости осмысления этих границ. Такое забвение чревато растворением рациональности в раскованном дискурсе и нарративе; оно грозит утратой картезианского сомнения, кантовского нормативизма, попперовского критицизма; оно окрыляет свободой от рациональной философии.

Вот так, утонув в мягких объятиях своей матери-философии, философия науки рискует незаметно подменить родительницу своей древней бабкой-Каллиопой, музой эпической поэзии – со свитком и палочкой для письма.


^ Чадо беспокойной судьбы


Нет, не в приверженности одному из своих исходных полюсов успокоится философия науки. Ей на роду написана иная судьба. В век торжества науки и техники всякая стремящаяся к реальности философия вынуждена разбираться с эволюционизмом, когнитивизмом, синергетикой и прочими натуралистическими попытками построить универсальные модели объяснения. Ведь научное познание и наука в целом – часть культурной системы, тайна которой вроде бы успешно разоблачается с помощью естественного отбора, адаптации, нейрокода, бифуркации, гипертекста и тому подобных звучных метафор7, заменяющих обстоятельный историко-научный и историко-культурный анализ. Однако сами новые научные движения столь далеки от высокой научной строгости и обоснованности, что возможность усовершенствования философии науки с их помощью оказывается сомнительной.

Также мало ориентированы на рациональные нормы обоснованности, критичности, рефлексивности и антропологические попытки «реформации» в сфере философии науки. Крайности культурцентристской интерпретации научного знания и идеологизации науки как социального института приводят к ее неотличимости от других сфер культуры. При этом в самой культуре, понятой как самодостаточный текст (causa sui), тонут и авторы, и читатели, превращаясь в безличные «фигуры речи».

Таким образом, в лице современных контроверз философии науки мы сталкиваемся с проявлением старого конфликта «двух культур», каждая из сторон которого представляет собой влиятельный интеллектуальный тренд, вполне оправданный для своих многочисленных сторонников. Но наша героиня, дабы не утратить своего лица, не может окончательно примкнуть ни к той, ни к другой стороне. У нее более трудная миссия и более замысловатая судьба. Она, как мигрирующий шаман, играет роль почтальона и переговорщика между враждующими племенами; она учит разные языки и осуществляет обмен смыслов; она соединяет факты и ценности, логику и фантазию, природу и дух. Во многом благодаря ей воспроизводится противоречивое и динамическое единство того многообразия, которое называется человеческой культурой. И если философии вообще как элементу этой культуры суждено сохраниться, то разве не обновленной философии науки суждено сыграть здесь одну из главных ролей?




Академия ^
Логика совместного действия в психологии и социальных науках8

Пирмин Штекелер-Вайтхофер (Германия)


Большая часть вопросов, считающихся психологическими, на самом деле можно отнести даже не к компетенции «биологических» наук о познании и поведении животных, а, скорее, к компетенции микросоциологии. Под микросоциологией при этом мы понимаем философско-антропологическую деятельность в феноменологическом духе. Поэтому неудивительно, что психология как наука часто представлялась либо в виде герменевтической дисциплины, исследующей различные формы субъективных «причин» индивидуальных и социальных действий с вкраплениями общих рассуждений о фило- и онтогенезе – такими, какими мы их знаем по Фрейду, либо в виде естественно-научной дисциплины, описывающей «причины» ощущений и реактивного поведения людей и животных. Однако сам Фрейд всегда стремился к сочетанию двух подходов, или, скорее, утверждал, что его герменевтические нарративы обладают каузальным ядром.

В данном тексте я не хочу углубляться в общие рассуждения о месте психологической науки. Скорее, я хотел бы показать, насколько важен микросоциологический или, вернее, феноменологический подход не только для адекватного понимания на метауровне методов и целей социальных наук, но также и для понимания наиболее общих, глубинных структур общества и экономики, государства и различных сообществ в нем. На самом деле, феноменологический подход не просто дескриптивен. В противоположность эмпирическому подходу он предполагает нашу компетенцию действовать и говорить, понимать и воспринимать непосредственный опыт и не пытается дистанцироваться, подобно антропологии, от нашей собственной культуры. Другими словами, мы не описываем нашу собственную культуру так, как если бы мы могли смотреть на нее глазами марсиан. Мы, скорее, припоминаем или напоминаем себе о вещах, известных всем нам, намереваясь опровергнуть так называемые эмпирические теории о том, что мы будто бы «на самом деле» делаем и кто мы будто бы есть «на самом деле». Более того, мы заинтересованы в такой структурной карте человеческой деятельности, которая, с одной стороны, не сводит социальную практику к очевидной зависимости от социальных институтов, а с другой стороны, не выводит ее из психологических «реакций» и индивидуальной «рациональности»…


Перевод с немецкого

А.А. Веретенникова, В.А. Колпакова



^ Послесловие к публикации

В.А. Колпаков


В современной аналитической философии, отчасти под влиянием деятельностных подходов в российской психологии, все больший интерес вызывает проблема совместных действий. За последнее время опубликован целый ряд монографий на эту тему9. В отечественной философии этой теме, напротив, не уделяется должного внимания, хотя педагоги, психологи, филологи, экономисты, специалисты по синергетике (буквально – «совместное действие» с др.-греч.) ее активно обсуждают. Для нашего журнала данная проблематика также является относительно новой10. В этой связи представляется уместным хотя бы вкратце показать, во-первых, что принципиально меняется в подходах к анализу деятельности вообще и совместного действия в частности и, во-вторых, почему проблематика совместного действия становится важной для социально-гуманитарного знания…


^ Современное знание и проектно-конструктивное сознание

В.С. Швырев


Известно, что в современном философско-методологическом сознании происходят существенные сдвиги, связанные с переходом от классического образа науки к постклассическим представлениям. Принципиальная направленность всех этих перемен заключается прежде всего в окончательном отказе от взглядов на научное познание как на непосредственное схватывание реальности и в принятии конструктивно-деятельностного подхода. Этот процесс предполагает критическое переосмысление традиционных философско-эпистемологических исходных представлений об отношении знания к реальности, об объективности знания, о возможностях его обоснования, о критериях и нормах такого обоснования и т.д. Вся эта проблематика, казавшаяся во многом архаической, а неопозитивистами, как известно, третировавшаяся как набор псевдопроблем или, во всяком случае, отодвигавшаяся на задний план задачами конкретных методологических разработок, приобретает в настоящее время остроту именно в связи с этими многообразными конкретными разработками, заметим, на стыке собственно методологического анализа и социологического, антропологического, культурологического и других подходов к знанию. Природа знания и познавательного отношения к миру, место и возможности этого отношения в общем спектре мироориентации человека должны осмысляться по-новому именно в контексте особенностей современного развития культуры. Следует при этом помнить, что реальные сдвиги в культуре, происходящие в результате перехода от классической парадигмы науки к современности, в принципе допускают различные эпистемолого-методологические интерпретации этих сдвигов, тем самым предполагая неминуемую борьбу мнений вокруг всей этой проблематики…





^ Панельная дискуссия


Язык, сознание, мозг: когнитивистская парадигма

Ю.М. Шилков


Сегодня наблюдается тенденция к изменению не только содержания ключевых понятий когнитивистики «язык», «сознание» и «мозг», но и методологии их изучения. Более того, можно говорить о формировании новой, когнитивистской парадигмы их мультидисциплинарного познания. Ее сторонники отказываются от предметно-дисциплинарной монополии. Философы и ученые, работающие в определенном дисциплинарном поле гуманитарного, естественно-научного или инженерно-компьютерного знания, обращаются к этим ключевым понятиям по разным причинам, и часто бывает так, что, пытаясь разобраться в явлениях языка, сознания или мозга, они формулируют собственные подходы к их изучению. На этом пути они могут быть обречены не только на профессиональную разобщенность, но в стремлении упростить свои теории и модели, пренебречь устоявшимися традициями они могут натолкнуться на неожиданности. Кроме того, в отсутствии междисциплинарного диалога возникает барьер, не позволяющий применять методы и понятия одних дисциплин в практике других. Наконец, некоторые представители дисциплин социогуманитарного, естественного и инженерно-компьютерного цикла пренебрежительно относятся к философскому пониманию природы языка, сознания и мозга, утверждая тем самым свою собственную философскую позицию с присущими ей издержками любительства и дисциплинарной ограниченности. Вот почему когнитивистская парадигма, формирующаяся в современной философии и науке, как мне представляется, может сыграть роль интегрального эпистемологического и методологического основания, на котором возникнет реальная исследовательская перспектива…





^ Радикальный взгляд на когнитивизм и сознание

В.М. Аллахвердов


Ю.М. Шилков написал замечательный гимн когнитивистике. Когнитивистский подход позволяет «избежать излишней черствости рационализма и болотной таинственности иррационализма», избавиться «от неясности интуитивных или упрощенческих интерпретаций языка, сознания и мозга». Только когнитивистская парадигма способна «сыграть роль интегрального эпистемологического и методологического основания» современной философии и науки. В общем, да здравствует солнце когнитивистского мультидисциплинарного подхода и да скроется тьма от всех узкодисциплинарных и упрощенных барьеров, мешающих нормальному развитию науки! Но, все же, считая себя радикальным когнитивистом, со многими положениями в его тексте не могу согласиться…





^ Когнитивный романтизм в зеркале контекстов*

Т.В. Черниговская


На ХХVII конференции по когнитивной науке в Стрезе (Италия) Джерри Фодор выступил с докладом, вызвавшим бурную дискуссию11. Его идея такова.

Основная разница между современным состоянием когнитивной науки и тем, что она представляла собой до 1950 г., сводится к замене ассоцианистской парадигмы «вычислительной» метафорой, где под вычислениями понимаются формальные операции с ментальными репрезентациями на основе составляющих их структур. Подразумевается, что ассоцианистский подход таким структурным требованиям не удовлетворяет. Встает вопрос, являются ли на самом деле ментальные операции, участвующие в когнитивных процессах, вычислительными, и если все-таки да, то в каком смысле? Предлагается выработать новое определение таких «вычислений», отличающееся от модели Тьюринга так же кардинально, как та отличается от ассоцианистской. Поскольку Фодору представляется это совершенно необходимым, а как это делать неизвестно, то разрешения кризиса в когнитивной науке не предвидится, и на вопрос «Чего мы еще не знаем о познании?» неизбежно следует ответ, что мы не знаем о когнитивных процессах и сознании практически ничего…





^ Блеск и нищета когнитивизма: кто в ответе за природу человека?*

С.Э. Давтян


Как психиатр и наивный философ я верю в три вещи: (1) нет ничего такого принципиально нового в патологии, чего не было бы в норме – дело лишь в пропорциях; (2) теории психических расстройств не существует не из-за сложности патологии, а из-за непонимания нормы; (3) проблемы, лежащие перед науками о человеке, и проблемы, лежащие перед науками о природе, суть неверно истолкованные аспекты одной и той же проблемы – мы не понимаем природы человека. Ни той, в которой он существует, ни той, которая его характеризует. Почему? Вероятно, мы думаем, что это две разные природы: одну – действительность, реальность или мир – должны изучать естественные науки, а другую – человека, сознание, язык – гуманитарные. Но что, если не существует двух природ, а есть только одна – Природа Человека? Мир Человека. Миры Людей. Многомирие.

Пытаясь включиться в дискуссию о сознании, я чувствую себя примерно так же, как, вероятно, чувствовали себя некоторые физики в начале прошлого века, включаясь в дискуссии об эфире…




^
Может ли интеграция обществоведческого знания преодолеть кризис в экономической теории?12

Г.И. Рузавин


Анализ состоятельности экономической теории, как справедливо подчеркивает в своем докладе Е.Д. Сорокин, следует начать с рассмотрения ее оснований. Такими основаниями, на мой взгляд, служат, во-первых, те цели и ценности, которые ставит перед собой теория, во-вторых, исходные абстракции и идеализации, которые служат основой всех дальнейших построений теории, в-третьих, основные модели, используемые для разработки и обоснования теории.

Со времен Адама Смита первичным экономическим субъектом экономической деятельности был провозглашен индивидуум, основная цель которого – получение максимальной выгоды при наименьших издержках. «Каждый отдельный человек, – писал Смит, – имеет в виду лишь собственный интерес, преследует лишь собственную выгоду, причем в этом случае он невидимой рукой направляется к цели, которая не входила в его намерения. Преследуя свои собственные интересы, он часто более действенным образом служит интересам общества, чем тогда, когда сознательно стремится служить им» (курсив