Реферат: Письма Тимофея Степановича и Марьи Николаевны Аксаковых (1818-1835) с предисловием и примечаниями Н. М. Павлова

ИЗ СЕМЕЙНОЙ ПЕРЕПИСКИ СТАРИКОВ АКСАКОВЫХ


Письма Тимофея Степановича и Марьи Николаевны Аксаковых (1818-1835) с предисловием и примечаниями Н. М. Павлова.


Несколько слов по поводу "Семейной переписки стариков Аксаковых".


Кто из читателей и почитателей Сергея Тимофеевича Аксакова не рад будет вновь встретится с "Алексеем Степановичем Багровым " и "Софьей Николаевной Зубиной" и прочими лицами, с которыми сам он так трогательно простился навсегда в заключении "Семейной хроники"?

"Прощайте мои светлые и темные образы, мои добрые и недобрые люди, или, лучше сказать, образы, в которых есть и доброе и худое. Вы не великие герои, не громкие личности; в тиши и безвестности прошли вы свое земное поприще и давно, очень давно его оставили; но вы были люди, и ваша внешняя и внутренняя жизнь исполнена поэзии, так же любопытна и поучительна для нас, как мы и наша жизнь, в свою очередь, будем любопытны для потомков. Вы были такие же действующие лица великого всемирного зрелища, с незапамятных времен представляемого человечеством, так же добросовестно разыгрывали свои роли, как и все люди, и также стоите воспоминания. Могучею силою письма и печати познакомлено теперь с вами ваше потомство. Оно встретило вас с сочувствием и признало в вас братьев, когда и как бы вы ни жили, в каком бы платье не ходили. Да не оскорбится же никогда память ваша никаким пристрастным судом, никаким легкомысленным словом".

В "Предуведомлении", приложенном Иваном Сергеевичем Аксаковым к изданию сочинений его отца, в 1870 году, было уже высказано открыто, что " Алексей Степанович Багров" никто другой, как Тимофей Степанович Аксаков, т. е. родитель автора "Семейной хроники", а Софья Николаевна Зубина – родная его мать Марья Николаевна Аксакова, урожденная Зубова. Их то письма к "бесценному сокровищу, дорогому другу и сыну Сереженьке", предлагаются благосклонному вниманию читателей.

Они имеют несомненную важность для биографии Сергея Тимофеевича, но и кроме того драгоценны во многих отношениях. В этой будничной, чисто домашней переписке, как в простой фотографической карточке или смутном дагерротипе, отражается та самая жизнь и проглядывают те же черты, которые так полюбились и уже давно знакомы всем нам по бессмертному их воспроизведению в прославленной книге. Читатели сами заметят в каждом из писем Тимофея Степановича и Марьи Николаевны разные характеристические подробности. Деловитый и всегда ровный тон одного, а у другой совершенная тому противоположность; мелочи домашних разногласий, то по укладке курительного табаку в один ящик с апельсинами, то по отправке почтой ломбардного билета; постоянные жалобы на распущенность дворни Оренбургского имения или, напротив, выражения вечной же "по гроб благодарности свекру" за то что он "для невестки построил особую комнату" в Новом Аксакове, все это отличит сам читатель, как верный отзвук "Семейной Хроники" и "Детских годов Багрова- внука".

Письма эти представляют еще любопытную картину тогдашнего общежития и нравов прошлой эпохи, нами уже позабытой. Драгоценны они и как незаменимый материал для биографии и другого общественного деятеля, вечно же памятного в истории нашей литературы, Константина Сергеевича Аксакова. Поминаемый в них "маленький миленький Косточка" никто другой, как он самый.

Наконец, к изданию этих писем побуждает и еще одно обстоятельство, весьма существенное. Об этом, впрочем, предоставляем судить самим читателям. Когда, слишком тридцать лет тому назад, "Семейная Хроника" и "Детские годы Багрова-внука" явились в свет, все были поражены ими. Неожиданно, как с неба упали чудные произведения! И такой восхитительный талант открылся вдруг – не удивительно ли в самом деле? – в престарелом авторе, родившемся еще задолго до Пушкина. Все дивились жребию тогда уже 65-летнего старца и необычайному успеху его книги.

А сам он весьма скромно относился к исполненной им задаче.

Как-то раз, именно около того времени, нижеподписавшийся имел случай выслушать от него следующее: "Сейчас был у меня Иван Сергеевич Тургенев и заявил мне от многих здешних и Петербургских литераторов, что они, видишь ли, считают меня теперь первым из современных Русских писателей. Разумеется, это одна только любезность с его стороны. Захотелось ему сказать мне старику, да еще и больному, что-нибудь лестное; вот он и придумал. Какой я писатель! Творчества у меня нет. Изобретение – вот в чем главная сила первоклассных писателей; а оно остается до сих пор и было смолоду камнем преткновения для меня. Я только передатчик и простой рассказчик: изобретения у меня на волос нет".

Найдутся, может быть, и кроме самого автора, не менее строгие судьи его произведений: "только передатчик и только рассказчик", скажут они его же собственными словами. Но полно, так ли это? И нам кажется, что сами печатаемые эти письма Тимофея Степановича и Марьи Николаевны проливают достаточный свет в разъяснение этой художественной проблемы. Пусть на них лежит яркий отпечаток их несомненной подлинности; пускай в каждом из них звучат характерные ноты и просвечивают индивидуальные черты: не мы будем это оспаривать. Достаточно ли однако этих слабых нот и довольно ли еще выразительны сами эти черты, чтобы простое их повторение, хотя бы совершенно верное, могло дать бессмертие их случайному передатчику?

Разумеется, это те самые ноты, которыми искусно воспользовался художник и те же черты, которые он возвел в "перл создания" в своей книге. Но ведь надо родиться поэтом, и требуется именно быть художником для того чтобы в мимотекущей аки паутина действительности уловить самую жизнь и в каждом из ее явлений уразуметь чудо Божьего создания; а без того, малы они или велики, громки или негромки, как их и возводить в перлы? История, как простой рассказ о превратностях мира и передача мимоидущего ни в чем и не под каким видом всесовершеннейших образцов не предоставляет. Не видана и не слыхана в грешном мире такая действительность, от которой бы рукой подать до идеала.

Пока "негромкие личности, в тишине и безвестности прошедшие свое земное поприще", не были еще описаны в "Семейной Хронике", а жили себе на свете, то есть "были действующие лица великого всемирного зрелища, с незапамятных времен представляемого человечеством и разыгрывали свои роли, как и все люди", никому и в голову не приходило видеть в них, ни даже подозревать бессмертных героев и поэтизировать их невзрачную деятельность. Теми самыми простыми смертными и казались они для своих современников, какими, судя по этим сохранившимся от них письмам, кажутся теперь нам. Ни собственною своею персоной, ни всем окружением, ни целою изо дня в день совершавшеюся историею своею, ничего не могли они никому представить больше того, что представляют эти их собственноручные письма, которые теперь на глазах читателей.

Мало этого. Сами эти письма и весь отразившийся в них быт, те же люди и нравы, та же семейная обстановка и те же условия тех времен, наконец, Старое и Новое Аксаково, все это составляло достояние не одного только "бесценного друга и сына Сереженьки": он был, как свидетельствуют в переписке сами родители, одним из многочисленных членов огромной семьи. Почему же только он один явился "передатчиком и рассказчиком" их быта?

Более того: тысячи помещичьих детей конца XVIII-го и начала XIX-го века насчитывали таких же бабушек и дедушек, были окружены тою же ширью и мощью неиссякнувшей даже до сих пор Русской природы, и… имея очи, не видели, имея уши, не слышали.

Нет, не простой передатчик и рассказчик был он, как скромно называл сам себя, а великий художник, чья полнейшая слава еще впереди. Настоящее его значение в нашей литературе (в этом "народном самосознании", как ее называют) тогда только и выяснится во всей полноте, как наступит сам желанный и лучший ее период, лишь предвозвещенный "Семейною Хроникою" как бы зарею перед не насупившем еще днем.

И как ни скромно относился сам он к исполненной им задаче, она была та самая (мы не перестаем повторять этого) 1, над которою изнемог Гоголь, преждевременно скончавшийся друг Сергея Тимофеевича; самый тот "милый друг Николай Васильевич", который постоянно писал и жег 2-й том "Мертвых Душ", а сокрушавшемуся о том, едва ли не больше всех на свете, Сергею Тимофеевичу, советовал скорее взяться за собственные записки и описать в них все, что сохранилось в его памяти о родной старине.


Н.М.Павлов


^ ОТ МАРЬИ НИКОЛАЕВНЫ АКСАКОВОЙ


1818 года Июня 16-го, г. Владимир


Девятый день как мы выехали из Аксакова и только еще во Владимире. Вчера приехали ночью. Сердце мое разрывается, не знавши ничего о вас, дражайшие мои детушки, Сереженька и Ольга Семеновна. Уладились ли вы с кормилицами? По счету моему и Репъевские бабы должны уже приехать к вам, и воспа привезена. Молю Господа, чтобы Машинька так хорошо перенесла как маленький миленький мой друг Константин. Бога ради подробнее, как можно подробнее, пишите ко мне о них, милые друзья мои. Я пишу к вам не в почтовый день; не знаю будет ли отправлено верно письмо мое. Почта вчера отошла в полдни отсюдова. Путешествие наше достойно удивления; почтовая езда сделалась невозможную, притеснения невероятныя. Один день мы проехали 17 верст только, не хотя нанять. Почтовыя есть, но смотрители их по дворам скроют и приезжающие их же нанимают. Мы за 12 верст от Владимира стояли сутки с лишком, не хотевши нанять; однако решились нанять и заплатили 11 рублей за 12 верст. Что вам сказать мои друзья милые? Софья чрезвычайно дурна была три раза с отъезда из Аксаково. Сегодня плакала несколько раз. Кажется дорога и разность предметов никакого на нее не делают хорошего влияния1. К лютому моему несчастию, как вижу, поездка наша ничего не сделает доброго, а на лекарства я не надеюсь,– только на одну милость Божию.

Хотели нанять долгих до Москвы, но просят двести рублей. Государь и вся царская фамилия уехали. Хлеб подешевел в Москве и думаю все подешевеет. Умоляю вас, пишите мне больше о Костиньке. Говорит ли он, что каков цвет, и вспоминает ли о своей бабе, которую он так много любил? Забудет ли мой дражайшая крошечка меня? В Судогде у хозяйки мальчик так похож на Костиньку, что я несколько раз со слезами ласкала его: и в его возрасте отнят от груди, пошел также рано, как и косточка мой. Софья со слезами просит со слезами просит меня написать вам ее почитание, Костеньку и Машеньку 1000 раз целует; расстроенное ее воображение все заставляет ее пликать. Мне кажется, беспокойство дороги расстроило ее нервы еще больше; ямщики кричат на лошадей, хлопают, от чего она со страхом пробуждается. Из Москвы, ежели она и мы будем живы, поедем на своих. Купим шестую лошадь, а под женщин наймем четверку до Арзамаса; там сами поедем до Аксакова на почтовых опять, а свои повезут кибитку и телегу, ибо от Арзамаса нигде не будет остановки в почтовых.

Целую вас всех вообще тысячу раз. Господь с вами! Будьте здоровы и благополучны, наслаждайтесь своим счастьем и не забывайте друга вашего Марью Аксакову.


^ ПИСЬМО ТИМОФЕЯ СТЕПАНОВИЧА АКСАКОВА НА ТОМ ЖЕ ЛИСТЕ, ТОГО ЖЕ ЧИСЛА


Милые друзья мои Ольга Семеновна и Сереженька! Как нам больно, что не можем знать о вас раньше Москвы. От Покрова по всем станциям к Москве ямщики взяты с лошадьми для отъезда царской фамилии и почту возят обывателями, а проезжающие нанимают большими ценами; не знаю как и доедем. Обоз наш кажется, не после нас приедет. Почтовая езда до того испортилась, что нету возможности ездить на почтовых. Все станционные начальники заодно плутуют с ямщиками и совершенные разбойники; дорогой во всем дороговизна. Говорят проезжающие, будто в Москве несколько подешевело: рубль серебра 3 рубли 80 копеек. Жаль, что мы не застали почту здесь, а потому скоро письма не получите. За сим целую вас и милых малюток, Костеньку и Машеньку. Да будет благославенье Господне с вами вечно. Друг ваш Тимофей Аксаков.


От Марьи Николаевны Аксаковой


Москва, 27-го Июня 1818 г.


Вчера был у меня Мудров. Я еще продолжительно говорила с ним о дражайших моих и ваших детушках. Он и А. М. Клоуз советует не думать о второй кормилице; говорит, что ежели бы она имела в соках своих, то через две недели бы железки под щеками распухли и между губок во рту стало бы бело. Как трудно найти настоящую кормилицу – опишу вам, что Рихтер сказывал. Было привезено избранных здоровых 80 баб для царского дитяти. Рихтер с двумя докторами и с двумя еще акушерками – и разумеется не по нашему – разбирали; нашлось годных три. Взяли из трех лучшую, присадили; к ней приехала мать, которую допустили видеться с нею, наговорила ей столько страхов быть кормилицею и напоследок сказала, что ей отрубят голову, ежели царское дитя умрет. Та зачала выть, плакать, не есть. Ее тот час сменили, дали сто рублей и выслали; приставили вторую, а третья поехала на подставу на случай непредвиденный в дороге. Награждение, по выкормлении сроку, десять тысяч рублей и каменный дом. Пища – все что она ела, ничто не переменили: квас, огурцы, капусту, щи, словом все, что она ела дома. Разумеется, что все теперь лучшее, но все простое: солонины, никаких жирных, сдобных кушаньев не давали; ни чаю, ни кофе ни чего не пила. Бога ради уведомьте меня какую возьмете кормилицу, и долго ли Косточку кормить намерены?

Теперь скажу вам, мои други, о моей Софье. Не только ея припадки не прошли, но иной раз и потяжелее как были при отъезде. Мудров еще ничего не прописывает, и лечение ея не начинается. Говорит, что не обдумавши, он не может приступить к лечению: я много у обдумал, но еще не все; дайте время хотя еще на день; ежели бы я хотел вас лечить кое-как, то давно бы рецепты полетели в аптеку, и я бы брал с вас деньги, но я хочу истинную сделать пользу, ежели Господь поможет. – Дожди залили; Вчера ночью была буря с градом, громом, точно как страшное полотно проходило над нами с шумом и треском; около нас окошки выбиты во многих домах; признаюсь, мы потрусили. Чем умер Дурасов – вчера узнали: настоящая чума; но только немного, во все лето 9 человек умерло. Правда сказать, и эта штука от Москвы погонит поскорее. Я сижу за горлом и кашлем дома и потому ничего не купила и ничего не знаю. Апельсинов почти нет, а ожидают; лимоны есть. Что было послать бесценному моему? Когда он и кладовую помнит, где с бабой мед отведывал, то надобно же што отсюдова покушать: посылаю, что в ящичек положилось, сухой ему пастилы. Это ему не вредно моему другу, да насушила Ницманского хлеба, тут же положила. Простите, мои дражайшие милые детушки, целую вас всех; пожалуйста не дайте забыть меня моему маленькому другу. По записке моей, мой милый книг в университетской лавке купил и заплатил 27 рублей. Сегодня они пошлются. Кремней Аглицких двойных (для ружья) в магазинах и рядах Аркадий не нашел, а знакомых купец отыскал простых по 4 руб. 50 коп. сотню; ежели не найдем лучших, то пошлю простых с будущею почтой. Табаку 10 фунтов курительного Турецкого по 2 р. 25 коп фунт куплено; его привезем с собою или прислать велишь? – Время здесь самое худое; Третьего дня была сдесь страшная туча с бурею, проливным дождем и градом; захватила квартиру нашу крылом, а в прочих местах не оставила ни единого стекла и что можно побить градом в парниках огородных – все истреблено, и сегодня сильный дождь льет. Прощайте, друзья, целую вас и милых моих малюток Костеньку и Машеньку. Да с вами будет благословение Божие вечно. Друг ваш Тимофей Аксаков.


От Марьи Николаевны Аксаковой.


11-го Июля 1818 года. Москва.


Милые и дражайшие мои дети Ольга Семеновна и Сереженька! Сегодня день Ангела вашего, милая и дражайшая моя Ольга Семеновна. От всего моего сердца поздравляю вас; молю Господа, чтобы он вас благословил великою Своею милостью вкупе с истинным другом вашим и милыми детушками вашими – до маститой старости; а тебя, бесценный и несравненный сын мой, с дорогою твоею именинницею. Сейчас карету запрягают, и я еду к обедне и к Иверской служить молебен и пролить слезы за здоровье и благополучие ваше. Отправляю к вам пастилу и хлебы; хлебы, думаем, будут пахнуть затхлым; жарко насушила их; я немного послала прежде к вам их сушеных; думаю, вы уже получили; и пастилу сухую послала немного Костиньке, как знала, что неизвестной хочет покушать пастилы! Пастилы Коломенской красной нет нигде, вся вышла, сама искала. Письма ваши вчера получила. С совершенным прискорбием вижу, что опять у вас пошли расстройки с деточками. Выбор кормилиц есть дело претрудное и опасное; вы прочли уже, что из 80-ти сколько можно было избрать, и ведь здоровье для всех равно младенцев надобно. Что вам сказать о наших обстоятельствах? Все то же и то же: ни малейшего облегчения Софье нет; видно это истинно сказано, что нервные болезни есть бич врачебной науки. Это все так убивает меня, что я на себя не похожу и совершенно насилу таскаю ноги, замучилась дрожанием сердца и тоскою, точно задушаюсь поминутно насилу. Мудров сказал мне, что я имею какое-то повреждение в сердце, которое составлялось понемногу от великих потрясений, происходящих от горестей, в которых, сам Бог видит, не имела я недостатку, благодаря тому, кому судьба меня вручила, – ну что об этом! Нынче вышли превосходные сочинения о болезнях сердца от продолжительных печалей, несчастных в жизни присшествиев, от приключений, душу потрясающих, где сказано: повреждения сердца не могут быть исправлены, но нужно знать их причины, дабы быть в состоянии правильно судить о таковом положении и доставлять страждущим хоть некоторые облегчения; в противном случае незапная скоропостижная смерть последует. Известны также органические уклонения сей весьма важной внутренности, каковы суть уменьшения или увеличения существа его, перемещения или сдвинутия от потрясениев душевных сердца в правую его полость и следующее за сим одностороннее онемение тела и смерть. Книга сия под заглавием Академические чтения о хронических болезнях. Здесь их нет, пишу в Петербург к Николушке; письмо от него я получила, благодаря Бога, здоров. Об Аркадии пишет, что в корпус Пажеский принять его нельзя, и советует писать к Павлу Петровичу – просить об Аркадии, что я исполню, ибо куды же мне девать его? Пока глаза мои глядят, сердце неспокойно. Вот все переговорила с вами, мои милые друзья; с каким нетерпением буду ждать писем ваших! Что делается у вас, уладились? Боже мой, с каким нетерпением желаю вас видеть всех. Господь с вами ли вы с кормилицей. Друг ваш Марья Аксакова.

Костиньку и Машеньку Софья целует, она бредит о них: всякий ребенок, который пройдет мимо окошек похож на Костиньку. Пастилы посылаю четыре фунта, хлебов высушенных детям; тебе, мой друг и сын, перчатки тонкие, оленьи. Табак отец в ящик не хочет послать, не слушает.


От Тимофея Степановича Аксакова.


От того же числа.


Милые друзья мои Ольга Семеновна и Сереженька! Письмо ваше от 21 Июня мы получили 9-го Июля. Хотя мы на прошедшей тяжелой почте, посылая к вам посылки, писали и поздравляли именинницу, но сей день есть тот самый, с которым вас, моя милая Ольга Семеновна, поздравляю и душевно желаю до глубокой старости радостно праздновать; также и тебя, мой милый друг Сереженька, вторично поздравляю с именинницею. Сердечно жаль, что милые малютки расстроились здоровьем, а кормилицы, как нестоялые кони! Беспрестанно переменять должно…

Судья тебе сказал, мой друг, что он не знал, что надобно нарезку сделать по 5-ой, а не по 7-ой ревизии; я с ним много о сем спорил и доказывал ему, что всем коронным делаются нарезки по 5-ой ревизии, и это указом от Сената предписано. Когда посеют яровой хлеб, то непременно прикажи там сделать ночной караул, чтобы Алпаевские не увезли хлеба. Петр Петров много увел время, ему строгий выговор написать следует. Привезенного из Репьевки Спиридона, мельникова брата, отдать к садовнику в ученики; он должен быть смышленый малый и верно выучится садоводству. Что у вас в саду на парниках, есть ли арбузы и дыни и скоро ли поспеют, и смотрит ли хорошо садовник? Сегодня был его брат у меня Илья и ходил покупать семена по его записке. Перчатки для выезда и курительного табаку посылаю; не знаю, каков будет?

На сей почте по именному повелению от 26-го Июня получен указ из Сената, прибавлены прогоны: где было по 5 копеек, то по 8-ми, а где по 3, там по 5, а на последних станциях к столице по 10 на каждую версту на лошадь. Да будет с вами благословение Божие вечно! Друг ваш Тимофей Аксаков.

Табак на будущей почте пошлется с апельсинами.

На первой странице письма приписка Марьи Николаевны: "После брани и ссоры посылаю табак в ящике!"


7.От Тимофея Степановича Аксакова.


17 Июля 1818-го года. Москва.


Милые друзья мои Ольга Семеновна и Сереженька! Письмо ваше от 29-го Июня мы получили 16-го Июля. Благодарю Бога, что вы и милыя детушки, Костенька и Машенька, здоровы. Из первых наших писем из Владимира и Москвы вы получили, кажется, на одной почте, потому что во Владимире почта прошла как мы проехали, то оно пойдет через шесть дней вместе с Московским... При сем посылаю ящик с табаком курительным, а апельсинов послать нельзя: они испортятся. Табаку посылаю в ящике, сколько войти могло, а остальной табак курительный привезем или при случае пришлем. Письмо сие начал я приготовлять на тяжелой почте с посылками; но посылается вместо четверга в среду, то есть через шесть дней, на легкой почте и должно прийти в одно время с посылками. У вас с 29-го Июня наступило хорошее время, и вы им пользуетесь в мирной тишине и в спокойной деревенской жизни; будем молить Бога, дабы он на всю вашу жизнь ниспослал вам Свою милость. Мы также пользуемся громом карет, и сам каждый день два раза с Софьей выезжаю по приказу Мудрова. Марья Николаевна так жестоко была больна прежней своей болезнью, даже до отчаяния, что заставило пригласить Рихтера; теперь, благодарение Богу, полегче.

На сих днях с нами случился странный анекдот. Приезжает женщина, просит видеться с Марьей Николаевной и подает ей записку: " Прапорщик Николай Наркизович Козловский служит в Московском жандармском дивизионе, жалованья получает 510 рублей в год, имеет имение в Тульской губернии, Чернского уезда 125 душ в одном месте, да поблизости того места 25 душ крестьян". Как бы вы думали, это жених прислал сваху сватать Софью. Вот какие странности смешные!

Теперь поговорим о нашей экономии. Я хотя не писал к тебе, мой друг, но наверно ты уже это сделал, плотников распустить следовало для уборки хлеба, а чего не достроят - придти осенью. Мельница пильная худо пилит, видно машину не может установить Филатка без найму машиниста; жаль этого, пилки много будет. В осень надобно отделать кладовые амбары, по крайней мере покрыть и хотя половину амбаров сделать. Ежели живописцу нету дела, то приказать резать капители в церковь, да и столярам приготовлять лес на иконостас. Его привезти из Надежина, так же и для рам в новый дом дубовый лес надобно перевезть; жаль, что между парья его не доставили. Посланы ли подводы с крупою из Надежина на мену в Оренбург и сколько то нам привезут денег, да и возвратились ли работники, которые били бересту и сколько дегтю на топор пришло ведро? Каков-то хлеб в Надежине? Подтвердите старосте, чтобы работы шли успешнее.

Соседка наша, Воейкова, уехала в Киев молиться Богу и возвратится в исходе Августа; кажется, мы с нею не увидимся, ибо Марья Николаевна непременно желает выехать около 20 Августа. Здесь япокупаю шестую лошадь в карету; мы поедем на своих, а для людей наймем лошадки две в повозки до Аксакова.

На сих днях получено именное повеление Тормасовым ; он докладывал через министра, что у многих здесь бояр люди выходят из повиновения и наказываются в частях на съезжих; велено наказывать таких публично. Симбирского помещика Наумова, по доносу Магницкого, решено дело в Комитете Министров; я читал решение, губернатор обвинен, и все его предписания предводителям и земским судам смотреть за помещиками, дабы они поступали с крестьянами без отягощения работами, по прочим уничтожены.

За сим целую вас, Костеньку и Машеньку, моих милых. Благословение Божие вечно. Друг ваш Т. Аксаков.


8. От Марьи Николаевны Аксаковой.

Того же числа.

Письмо мое написано в Воскресенье, а теперь пишу во Вторник, желаю ещек несколько слов послать к вам; ибо сегодня я встала с постели и имею более сил. Писем от вас еще не получала, друзья мои; здоровы ли вы и с детушками вашими? Я одна, отец ваш с Софьей пирует на рожденьи у Прасковьи Александровны. Сегодня долго сидел у меня Мудров, говорил о детях.

Вот и письма от вас вечером принесли; спешу вам, мои дрожайшие детушки, ответствовать. Душою моею скорблю, что вы, милая и любезная моя Ольга Семеновна, нездоровы. Ознобы означают беременность; у меня есть книга славная; там говорят, что иная беременность до исхода имеет ознобы, и ничего худого от сего не случается. Мучительные ваши злые спазмы! Сколько раз я говорила о них с Мудровым, говорит: что я скажу заочно, а кажется это истерический припадок. Так заняты, не хотят посидеть и минуты не теряют: больных множество. Молю Господа, чтобы все это миновалось. Мой Костичка восхищает меня и Машурка розовая. Мне кажется, я пешком бы дошла к ним. А ты, дражайший сын мой, ни слова о смоем здоровье; все вижу тебя дурно во сне, и сердце кровью обливается. Надежда не ближе сюда будет, как дней через десять, ибо 10-го Июля выезжает на своих и, может быть, до Москвы поедут; говорит в последнем письме, что недели три протащатся, а на сей почте писем от нее нет…

О себе скажу вам, любезные друзья, я с 11-го сего месяца лежала в постели, была больна опять жестокою моею болезнью, так что в обморок падала; теперь, благодаря Бога, получше другой день, третьего дня только была лихорадка настоящая. Софье гораздо лучше, конвульсии прошли почти; боюсь, чтобы моя болезнь чего не сделала. Рихтер меня осматривал, а сегодня простился: едет в деревню. Избави Бог быть здесь больному, не дождешься врача. Мудров велел послать за Рихтером; сам он ездил через два, а иногда и через три дня; так занят, что пересказать невозможно, да и Рихтер во всю болезнь был три раза; долго описывать всего! И так посылаем, посылаем за ним, да за свои средства примемся. В табак я положить велела Гофманских капель; давно бы я их выписала и послала, но страшная трудность отдать на почту. Костиньку и Машеньку сердечно целую и вас. Господь с вами, будьте здоровы и благополучны, сего желает и молит о том Бога друг ваш Марья Аксакова.


9. От Марьи Николаевны Аксаковой.

31 июля 1818 г. Москва.


Любезные и дражайшие мои детушки, Сергей Тимофеевич и Ольга Семеновна. Благодарю вас, милые друзья мои, за ваше ко мне нежное чувствование по болезням моим, о которых совершенно не следовало бы и писать мне, ибо расстояние, нас разделяющее таково, что и еще успеешь полежать. Теперь, благодаря Бога, я здорова по возможности… Я хожу и выезжаю потихоньку. О Софье вам скажу, мои друзья, она опять стала хуже и видно, что мы ни с чем возвратимся. Лекарство Софье дает г. Мудров весьма недеятельные. Конечно, ей получше; но нет того, чтоб совершенно она была здорова, и видно, что ожидать этого – от милости Господней, а не от врачей; и время, может быть, все переменит. Но не меньше же мое мучительное беспокойство и сокрушение останутся со мною. Ездит Мудров дня через два, а иногда через три; говорит, что лекарство менять часто не годится. Мудров так занят и так разбогател, что на 10 рублей не весьма приятно взирает; но я решилась более не давать. А случилось один день ей дурно, то я сыскать его не могла: пировал в Лафертовском, там и спал. Иной день до обеда спит, и у него человек 20 слег дожидаются стоят, дабы просить к отчаянно больным. Словом, мне так здесь жить противно, что не смотря на то, может быть, осенью надо будет ехать нам в Вятку или Оренбург. В Октябре мы будем ожидать совершенно решения из Вятки о доме, который непременно продадут… А если бы сносно было здесь жить, то конечно здесь бы и оставаться. Что-то Надежино? Желала бы купца на него; но вряд ли найдется в наших местах… Я зачинаю уже посбирываться домой, и мысль, что вас увижу и ваших дражайших детушек, меня оживотворяет. Бесценный Константин мой, умный, примечательный и розовая Машенька занимают мое воображение. Пошли Господи мне увидеть их и вас всех здоровых. Вы ничего не пишете, мои милые детушки, о вашем батюшке; видно, он не пожалует к вам; как мне это жаль… Косточку отнять от груди пора, покудова за тепло, чтобы можно было его и на дворе потешить. Я говорила вчера с Мудровым и Андреем Михайловичем Клоусом; говорят оба, что пора отнимать: слабых кормят долее. Простите, мои бесценные друзья, целую вас и детушек ваших. Благословение Господне над всеми вами, и мое грешное. Косточку и Машеньку целую особенно. Я на сей неделе зачинаю говеть, буду приобщаться Святых таин, ежели Господь сподобит меня. Друг ваш М.А.

10. От Тимофея Степановича Аксакова.

Того же числа.


Милые друзья мои! Письмо ваше от 12-го Июля мы получили 29 числа; душевно обрадованы, что вы и детушки здоровы. Не знаю, когда мы вас увидим. Время наступает осеннее, дни короткие будут; не знаю, как и дотащиться к вам. Убытки большие, а пользы ни на волос нету. Покуда в рассеянии, то кажется и получше, а впрочем, все то же.

Весьма хорошо ты, мой друг, сделал, послал на своих лошадях за тесом. Кабы можно покрыть – это всего нужнее. Гвозди двутесовые, ежели слишком длинны, то будут загибаться и ломаться, когда колотят, а притом более железа и работы. Тесу недостало присланного. Как видно, что его растащили. Триста бревен распилено, из каждого пять тесин выходило; а взято 150 в Надежино для церкви. Не пишете вы: переклали ли печи во флигеле, а без того тепла не будет.

По делу Алпаевкому присланный запрос в Уездный Бугурусланский Суд, полагать можно, по предписанию военного губернатора. Тетерь нужно похлопотать о сем в Правлении, дабы сделали справедливо отнесение начальнику; но не меньше просить о сем Хоменку взойти в рассмотрение несправедливостей землемера и суда. Но как это сделать, когда я связан по известным тебе болезням, а к тому и тебе отъехать не можно? Верющее письмо я бы и послал, но оно вместе с нами дойдет к тебе. Ежели от тебя не приняли бы нужных просьб, то можно за отсутствием моим подавать старосте. Безграмотный судья только наделал нам больших хлопот, послушался плута Бубнова. Он не даром был в Алпаеве: посмотрите, что возмущал мужиков, а может и просьбу сочинил послать в высшее правительство. В Губернское Правление я бы послал просьбу по сему делу, но не взял с собою ни одной бумажки, с чего бы написать можно было.

Священника надобно бы приискать нам хорошего; если случится тебе, милый, узнать, то дай ему одобрение и отпиши к преосвяшенному об определении. Печь в церкви перекласть понадобится. Московских вестей множество, но ничему верить не можно. Прощайте, друзья, целую вас и милых моих Костиньку и Машеньку. Да будет с вами благословение Божье вечно. Ваш друг Тимофей Аксаков.


11. От Тимофея Степановича Аксакова.

14 Августа 1818 г. Москва.


Милые мои друзья Ольга Семеновна и Сереженька! Письмо ваше от 17 Июля мы получили 12-го Августа. Душевно сожалею о нездоровье Ольги Семеновны, проклятые спазмы ее мучают; желаю, чтобы мы нашли вас всех здоровых. Что-то Костинька, начинает ли все говорить? А Сашка Надежин не только все разумеет, но и всякое слово называет, какое ему скажут, но весьма нездоров. Прошедшего дня в 5-ом часу пополудни отправились в Петербург; с ними отпустили мы и Аркадия. С Аркашею отпустили Ваську Башкирца, а мальчик из Вишинок для него взятый что-то вял и ненадежен. Теперь начинаем мы помышлять о дороге; хочу купить шестую лошадь и ехать на своих… Пришли, мой друг, к 15-му числу Сентября в Аксаково людей и с ними девять лошадей с одною кибиткою; с лошадьми прислать Трофима и еще человека два, которые могли бы правит на тройках.

Здесь поговаривают, что будет с 250 душ рекрут; но справедливо ли, подлинно не известно. Еще забыл написать: прикажи взять людям теплое платье и привезти в Аксаково; с нами люди поехали без теплого платья. Многие здесь покупают деревни дорогою ценою: по тысяче душу и более. Соседка наша Воейкова возвратилась из Киева и весьма охотно продаст Аксаково; но боюсь идти в долг, хотя и желал бы купить. Здесь такая худая погода, дождь и ветер холодный, похоже на осень; не знаю, как и ехать. Софиньке ничего лучше нету. Проводя Надежду, опять расстроилась, и все такие же припадки; с чем приехали, с тем и уедем. Теперь скажу вам, друзья: Бог сподобил меня и мать четвертого дня приобщиться Святых тайн Христовых. Что-то у вас? Поп выехал ли от нас или нет? По письму твоему вижу, что Алпаевские надоедят нам своим буйством; к хлебу надобно непременно определить караулы, когда жать будут, или во время жнитвы там и ночевать мужикам, покудова уберут его; а дабы скорее свезти, то класть в клади подле заселенной деревни и обгородить жердями. Засим целую вас и милых моих малюток, Костиньку и Машеньку. Да будет благословение Божие с вами вечно. Друг ваш Тимофей Аксаков.

Федора Михеева отошли в Надежино со всем семейством и подтверди, чтобы староста велел ходить ему за лошадьми с сыном и ни до чего не допускал и строго содержал.


12. От Марьи Николаевны Аксаковой.

Того же числа.


Милые и дражайшие мои дети Ольга Семеновна и Сергей Тимофеевич. Письмо ваше с сердечною радостью получила; только не радует меня, а душевно печалит нездоровье Ольги Семеновны и детей: непрестанно что-то они прихварывают. Молю Господа Бога, чтобы вы все, мои дражайшие друзья, были здоровы и чтобы я вас поскорее увидела. У нас были гости: Надежда с Сашкой своим, чуть живущим. Приехала сюда 31-го Июля, а третьего дня я рассталась с ними, то есть 12-го Августа. Рассталась с моим Аркадием, которого конечно же не увижу в жизни сей. Сердце заливается кровью, и слезы текут еще. Он дал мне силу расстаться с ним; его холодность и совершенное ко мне равнодушие охладили и мою страстную к нему привязанность, которую сердце мое к нему имело. Он много плакал, расставаясь со мною, и я вспоминаю только последние дни и часы. О, сердце матери, почто оно столь слабо! Господь с ним. Мы увидимся с ним в лучшем мире; ибо знаю, что не дождусь сего счастья, чтобы взглянуть на него, пока жива. Надежда также чрезвычайно тяжело рассталась со мной; она, благодаря Бога, здорова. Сашенька не только не поправился, а похудел и побледнел ужасно; не ходит и даже не стоит один, личишко крошечное, бледно-желтое, а Надежда к счастью мало сего беспокоится. Мудров кое-что прописал, но стало от этого хуже. У него и свои дети столько расслабленные, что Надежда, быв у них, ужаснулась: по третьему году девочка с месяц как пошла и чуть жива, мальчик с вывихнутой ногой и едва жив; то не лучше ли наши средства? Софье моей нимало не помог, и так возвращаюсь с тем же, с чем и приехала. Нынче, проводя сестру, совершенно расстроилась, вот и все лечение; конечно, Рихтеру надобно бы лечить, но мне кажется, все одно и то же. Рихтер сказал мне, чтобы ее оставить совершенно на натуру, и он, как истинно меня любящий, по чести своей, мне это советует; только бы ничем не огорчать ее. Но возможно ли это?

О себе вам скажу: я, благодаря Бога, здорова, кроме обыкновенных моих припадков. А здесь странные кровавые поносы. На днях умерла богатейшая Баташова, болевшая поносом, в 5-ть ден; малютка за нею же и той же болезнью последовала, и тем кончился род Баташова-старика. Вот столица, вот знаменитые врачи! Так-то изряднехонько путают, как и мы грешные. Говорила вчера с Мудровым о вашей болезни, милая моя Ольга Семеновна; велел пить ромашку теплую во время спазмов, хотел еще что попридумать.

Замучился ты, мой друг Сергей, с пьяницами; я давно знаю, что такое этот обойщик; в другом доме не потерпели бы его давно. Довольно была хороша штучка: грабеж, кутежи и осмотр дома нашего! Жену его прикажи немедленно привести, а Прасковью, Федорову супругу, на место ее туда отвести; там и дочка с Аннушкой живет, да и супруга ее с сыном туда же отправить; но наистрожайше подтвердить старосте, что ежели он допустит его до чего-нибувот вам описание о вашем любимце, милая моя; уверена, что при вас он не был таков капризен. Нет, друг мой сердечный, это дело родителей, а не бабушки отваживать от капризов. Но что говорить! Он, моя лапочка, все способен впечатлеть на умном сердечке своем. А ежели будет