Реферат: Джон и мэри гриббин ричард Фейнман жизнь в науке

Джон и МЭРИ ГРИББИН

Ричард Фейнман

ЖИЗНЬ В НАУКЕ

 

Перевод с английского Н. А. Зубченко


Жаклин Шоу,

свояченице Ричарда Фейнмана, подавшей нам эту идею

 

Мне интересно, почему. Мне интересно, почему. Мне интересно, почему мне интересно. Мне интересно, почему мне интересно, почему. Мне интересно, почему мне интересно!

ричард фейнман

Благодарности

Многие люди не жалели времени, чтобы поведать нам о своих личных и деловых встречах с Ричардом Фейнманом. Были среди них и такие, кто отвечал на наши специальные запросы по обычной и электронной почте и даже по телефону. Без них эта книга не стала бы точным описанием самого любимого ученого нашего времени. Мы выражаем особую благодарность близким Ричарда: Джоан Фейнман, Карлу Фейнману, Мишель Фейнман и Жаклин Шоу; друзьям и знакомым из мира физики: Джеймсу Бьеркену, Норману Домби, Дэвиду Гудштейну, Джеймсу Хартлу, Роберту Джастроу, Дэниелу Кевлсу, Хагену Клейнерту, Игорю Новикову, Кипу Торну и Нику Уоткинсу; бывшему секретарю Фейнмана Хелен Так и Ральфу Лейтону, который был очень близок с Фейнманом в последние десять лет его жизни. Даже если мы не всегда цитируем высказывания всех этих людей, вклад, сделанный ими, способствовал созданию образа Ричарда Фейнмана в наших мыслях; мы надеемся, что этот образ нам удалось перенести на страницы своей книги.

Мы также использовали уже опубликованные работы о жизни и научной деятельности Фейнмана, которые мы цитируем в тексте и описываем в разделе «Библиография». При любой возможности мы проверяли важные истории о Ричарде, общаясь с их непосредственными участниками; однако порой нам приходилось полагаться лишь на вторичные источники, например, когда участников самих историй уже не было в живых или мы не могли связаться с ними по каким-то другим причинам.

Майкл Шермер приложил огромные усилия, чтобы организовать нам как можно больше встреч в Калифорнийском технологическом институте, а Ягдиш Мехра, который был последним человеком, официально беседовавшим с Фейнманом о его жизни и работе, позволил нам использовать цитаты из его собственной книги The Beat of a Different Drum*, которая остается наиболее полным рассказом о жизни и науке Ричарда Фейнмана, в большей степени академическим, чем данное повествование.

Бенджамин Гриббин провел немало часов за расшифровкой аудиозаписей интервью со скрупулезной точностью и неизменно хорошим настроением, а Джонатан Гриббин быстро и умело начертил диаграммы. Кристофер Аллен занимался поисками фотографий, а архивариусы Бен Праймер

*Бой другого барабана. — ^ Прим. перев.

8

в Принстонском университете, Шарлотта Эрвин в Калтехе, Карл Беркелман в Корнеллском университете, Хелен Самюэле в МТИ и Роджер Мид в Лос-Аламосской национальной лаборатории помогали нам отыскать материал в первоисточниках.

 

^ Пролог: «Мы любим тебя, Дик»

 

Действительно ли миру нужна еще одна книга о Ричарде Фейнмане? Мы думаем, что нужна, иначе мы не стали бы ее писать. И вот почему. Ричард Фейнман был самым любимым ученым современности и, возможно, не только современности, но и всех времен. Этот факт попросту не встречается ни в одной другой книге об этом человеке и его работе. Были книги о Фейнмане-оригинале, остряке и душе компании, в шутках которого содержалась немалая доля мудрости; были книги о Фейнмане-ученом, работа которого заложила азы физики второй половины двадцатого столетия; была даже книжка с картинками, в которой иллюстрации перемежались с воспоминаниями о Фейнмане его родственников и друзей. Но никому не удалось выразить сущность науки Фейнмана и его личности в одной книге. Это особенно странно, потому что из всех современных ученых именно Фейнман обладал лучшим «нюхом» на науку: он понимал физику не просто как набор уравнений, написанных на доске; он чувствовал ее где-то глубоко внутри себя, ощущал всеми фибрами души, что помогало ему смотреть в самое сердце этого предмета.

Однако это совсем не значит, что Фейнман прожил свою жизнь «как ученый», стереотипом которого нам представляется хладнокровный логик, неспособный отвлечься от науки даже в повседневной жизни. Ричард был далек от этого. Дело в том, что физикой Фейнман занимался «как человек», привнося в мир науки свое врожденное чувство юмора, естественность, любовь к приключениям и всему неожиданному. Физика Фейнмана и то, как он ею занимался, зависели от его личности в гораздо большей степени, чем у любого другого известного физика. Невозможно должным образом понять науку Фейнмана, предварительно не поняв, что это был за человек; а в самой науке не было никого другого, кто оживил бы ее в большей степени,чем Ричард.

Точно так же невозможно определить, каким человеком был Фейнман, не поняв хотя бы малую толику науки, которая была так важна для него. Искатель всевозможных забав и приключений, Фейнман любил физику, потому что она доставляла ему удовольствие и давала возможность пережить приключение. Быть может, вам будет трудно в это поверить. Однако ошибочное отношение общества к физике вызвано не самой наукой, а тем, как ее преподают и описывают. Возможно, наибольших успехов Фейнман

10

добился как преподаватель, делившийся радостью, которую получал от занятий физикой, и как популяризатор физики, создающий такой ее образ, который противоречил всем сложившимся стереотипам. Ральф Лейтон называет Фейнмана «шаманом физики». Фейнман говорил о природе как о чем-то одушевленном, живом; казалось, что он установил и поддерживает связь со всем, что происходит в этом мире, - связь, доступную очень немногим. Читая лекции, он помогал своим слушателям соприкоснуться с природой так, как им никогда не удавалось сделать самостоятельно; он давал им возможность увидеть природу другими глазами, прочувствовать ее преобразовавшимся сознанием настолько, что зачастую, когда он объяснял какой-то тонкий момент и им удавалось его понять, слушатели непроизвольно разражались аплодисментами или хохотали до слез. Физик Фримен Дайсон как-то сказал1: «Я никогда не слышал ни одной лекции Фейнмана, на которой аудитория не хохотала», - но смех этот был результатом не только удовольствия познания нового, но и шуток, запас которых у Фейнмана был неистощим.

Пережив подобный опыт, люди часто помнили, что поняли что-то, но не всегда могли объяснить, как это произошло: Фейнман помогал людям достичь того уровня понимания, который ранее был им недоступен, но впоследствии они не могли вспомнить, как ему это удалось. Даже собратья-ученые порой испытывали на лекциях Фейнмана нечто подобное: Лейтон вспоминает, что его отец, который работал вместе с Фейнманом в Калтехе, рассказывал о пережитом им, почти трансцендентальном, опыте. Люди посещавшие лекции Фейнмана, говорят, что они были сродни волшебству! некоему очарованию, да и люди, общавшиеся с ним лично, рассказывают о подобном ощущении — осознания присутствия чего-то особенного, хотя и не могут сказать чего именно. Они просто ощутили какую-то перемену. И даже те люди, которые никогда не встречались с Фейнманом, до сих пор пишут Лейтону, чтобы рассказать о вдохновении, которое они пережили благодаря этому человеку. Так что вполне может быть, что его запомнят именно таким: «мудрецом», нежели ученым, занимавшимся какими-то особыми аспектами физики.

Это было бы правильно, и, быть может, именно этого пожелал бы и сам Фейнман. Для него любовь была важнее науки; просто так случилось, что кроме любви к людям он питал любовь к физике.

И люди, включая физиков, отвечали ему взаимностью. В некрологе, опубликованном в журнале Nature от 14 апреля 1988 года (том 332, стр. 588) Ханс Бете, который был начальником Фейнмана в Лос-Аламосе и в Корнеллском университете, написал, что «более всех других ученых он был любим коллегами и студентами». В день смерти Фейнмана студенты Калтеха вывесили на одиннадцатиэтажном здании библиотеки в студенческом городке транспарант, гласивший «МЫ ЛЮБИМ ТЕБЯ, ДИК!»

11

Множество людей разных национальностей, которые никогда не встречались с Фейнманом, пережили в день его смерти ощущение утраты кого-то очень близкого. Никто из нас не встречался с ним; однако физическая половина нашего союза (ДГ)* были одними из первых студентов, которые, учась в университете, извлекли немалую пользу из «Фейнмановских лекций по физике». Ясность этих лекций помогла Джону сделать карьеру и усилила его собственное ощущение того, что наука, даже на уровне исследований, все равно может быть увлекательной и приносить радость. По прошествии лет чтение книг и статей Фейнмана, а также его телевизионные выступления укрепили это убеждение и создали впечатление давней дружбы.

Однако для многих людей, чувствовавших нечто подобное, Фейнман, больше чем любой другой современный ученый, был «знаменит тем, что был знаменит». Имя Стивена Хокинга неразрывно связано с черными дырами; имя Альберта Эйнштейна — с теорией относительности; Чарльза Дарвина — с эволюцией. А что насчет Фейнмана? Для многих не относящихся к науке он был просто «ученым». В этом есть ирония судьбы, так как наибольших успехов Фейнман добился в области квантовой теории — предмете, который в наше время вызывает неподдельное очарование у тех, кто далек от науки. Мы хотим объяснить, почему его работа была так важна, как она оказалась в самом сердце современных исследований квантовых загадок, но помимо этого мы хотим поделиться с вами своим пониманием сущности человека, выполнившего эту работу.

Даже сегодня, когда после смерти Фейнмана в 1988 году прошло семь лет, еще слишком рано давать окончательный отчет об историческом значении этого человека и о его работе. Мы не претендуем на что-то большее, чем личный взгляд на данный предмет, но этот взгляд сформировался после долгого (пусть и одностороннего) общения с его работами и недавних разговоров с родственниками и друзьями Ричарда.

Из собственных работ Фейнмана, а также из бесед с людьми, его знавшими, яснее всего прочего проступает одна черта его характера — страсть. Страсть, которую он питал к физике, к рисованию, к игре на барабанах, к самой жизни и к своим шуткам. Конечно же, собственные истории Фейнмана, собранные Ральфом Лейтоном и опубликованные в двух томах, представляют его в несколько преувеличенном свете: как легендарного супермена науки и бича Божьего для признанных ее авторитетов. Правдивы ли эти истории? Приехав в апреле 1995 года в Пасадену, мы спросили об этом сестру Ричарда, Джоан. «Очень легко определить, какие истории действительно правдивы», — ответила она. «Каким образом?» — спросили мы. «Мой брат никогда не лгал».

*Джон Гриббин. - ^ Прим. перев.

12

Ральф Лейтон, которому эти истории были рассказаны, соглашается с таким мнением, но подчеркивает, что Фейнман был шоумэном, который просто обожал рассказывать разного рода истории2. Все истории правдивы в том смысле, что они повествуют о реальных событиях, имевших место в жизни Фейнмана, но, как правило, он старался рассказать их по-разному, делая акцент то на одном событии, то на другом, пока не находил наилучший вариант. Так что в конечном итоге его истории становились не просто анекдотами; зачастую они превращались в притчи, каждая из которых несет мораль о том, как жить и вести себя в этом мире, и при этом смешит и развлекает читателя.

Вокруг Ричарда Фейнмана действительно создается легенда, но за ней скрывается истина3. В классическом вестерне ^ The Man Who Shot Liberty Valence перед репортером стоит выбор: написать о начале карьеры одного великого человека правду или легенду, и в очень запоминающийся момент он решает «написать легенду». Мы не намерены заходить так далеко, хотя и согласны с духом этого решения. Мы предлагаем вашему вниманию кусочки легенды о Ричарде Фейнмане, чередующиеся с кусочками информации о человеке, который за ней стоит, и надеемся, что нам удастся выразить важность его научной работы на языке, который будет как понятен, так и приятен людям, далеким от науки. Именно этого хотел бы и сам Фейнман.

ДжонГриббин

Мэри Гриббин

Март 1996


Примечания

См. Фримен Дайсон From Eros to Gaia (От Эроса к Гайе) (Pantheon, NewYork, 1992).

Джоан Фейнман, с которой ДГ разговаривал в апреле 1995 года, сказала, что, по словам ее мамы, «когда Ричард был совсем маленьким, он не мог решить, кем хочет стать: комиком или ученым, — поэтому он и объединил первое со вторым».

Во время беседы ДГ в апреле 1995 года с Дэвидом Гудштейном, профессором физики и проректором Калтеха, последний сказал: «Фейнман — фигура исторической важности; на мой взгляд, он заслуживает именно такого внимания, какое ему уделяют».

 

^ 1. Очарованный физикой

 

Семейная легенда гласит, что, когда Люсиль Фейнман носила первого ребенка, ее муж, Мелвилл, сказал, «если родится мальчик, он будет ученым»1. Ребенок родился 11 мая 1918 года в Манхэттене и вырос в Фар-Рокуэй (штат Нью-Йорк); его назвали Ричард Филлипс Фейнман, и из него вырос величайший ученый своего поколения. Он не только получил Нобелевскую премию по физике за свой самый главный вклад в науку, но провел, как минимум, еще два других исследования, которые также были достойны этой премии. Он был одним из руководителей команды, работавшей над Манхэттенским проектом, целью которого было создание атомной бомбы. Но, прежде всего, он был великим преподавателем, которому удалось научить целые поколения студентов смотреть на физику другими глазами. Частично всем этим Ричард обязан Мелвиллу, так как тот намеренно старался, чтобы с самого раннего возраста его сын мыслил «по-научному». Еще когда мальчик сидел на высоком детском стуле, Мелвилл играл с ним, используя набор цветных кафельных плиток. Сначала игра заключалась, главным образом, в том, чтобы поставить ряд плиток в любом порядке вертикально, а потом толкнуть их, чтобы они сложились как домино; однако очень скоро они перешли к созданию узоров, например две белых плитки и одна голубая, потом еще две белых и одна голубая и т. д. Младший Фейнман, которого родители, родственники и друзья называли Ритти или Ричи, стал асом в этой игре, которую придумал его отец, намереваясь научить маленького Ритти думать об узорах и основах математических отношений2. Мелвилл поощрял интерес сына к науке и делал для этого все возможное: он купил многотомное издание «Британской энциклопедии», он брал Ритти с собой в Американский музей естествознания и т. д. Причем даже самые обычные источники информации Мелвиллу удавалось использовать в качестве отправной точки для экстраполяции, которые оживляли сухой материал и знакомили Ричарда с волшебными и таинственными аспектами науки. Когда в энциклопедии упоминался давно вымерший динозавр «высотой двадцать пять футов» и с головой «шесть футов в ширину», Мелвилл останавливался и объяснял, что это значит: если бы этот динозавр оказался

14

во дворе, то он смог бы заглянуть в окно второго этажа, но засунуть туда голову он бы не смог, так как она была шире этого окна.

Однако особая природа отношений Ричарда со своим отцом и особый .характер поощрения Мелвиллом увлечения младшего Фейнмана наукой наиболее ярко проявляются в двух любимых анекдотах Ричарда об отце.

Первый возвращает нас в летнее время, которое Фейнманы проводили в горах Кэтскилл, где нью-йоркские семьи спасаются от летней жары. Мамы с детьми остаются в горах в течение нескольких недель, а отцы семейств продолжают работать в городе и приезжают к своим семьям только на выходные. Во время долгих воскресных прогулок в лесу Мелвилл знакомил Ричарда с Многочисленными чудесами природы, но делал он это совершенно неповторимым, свойственным только ему образом. Поэтому когда кто-то из детей показал Ричарду на птицу и спросил, знает ли тот, как она называется, ему пришлось ответить, что он не знает. Другой ребенок торжествующе выпалил название этой птицы и подразнил Ричарда, сказав, что «твой отец ничему тебя не учит». «Но, — рассказывает нам Фейнман3, — все было как раз наоборот». Его отец уже показывал ему эту птицу.

«Видишь ту птицу? — говорит он. — Это певчая птица Спенсера».

Я знал, что настоящего названия он не знает. «Ну так вот, по-итальянски это ^ Чутто Лапиттида. По-португальски: Бом де Пейда. По-китайски: Чунь-лонь-та, а по-японски: Катано Текеда. Ты можешь знать название этой птицы на всех языках мира, но, когда ты закончишь перечислять эти названия, ты ничего не будешь знать о самой птице. Ты будешь знать лишь о людях, которые живут в разных местах, и о том, как они ее называют. Поэтому давай посмотрим на эту птицу и на то, что она делает —вот что имеет значение».

Так в очень, раннем возрасте Ричард усвоил разницу между тем, чтобы знать название чего-то и знать это что-то. Для такого человека через много лет во время учебы в аспирантуре было совершенно естественным спросить у сбитого с толку библиотекаря, где можно найти «схему кошки» и прийти в такое же недоумение из-за ее реакции на такой простой вопрос. Рассказ же этой истории много лет спустя помог глубже проникнуть в детство и воспитание Ричарда. Вспоминая эту историю вместе с Фейнманом незадолго до его смерти,, Ральф Лейтон спросил: «Ты все время рассказываешь об отце, а чему научила тебя мать?» Он ответил: «Моя мама научила меня тому, что самые высокие формы понимания, которых мы можем достичь, — это смех и сострадание»4.

Второй ключевой анекдот из раннего детства Ричарда связан со случаем, когда он заметил странное поведение шарика, лежавшего в маленьком вагончике, если он тянул этот вагончик вперед. Шарик откатывался к задней стенке вагона, а потом, когда вагончик останавливался, шарик катился

15

к передней стенке. Он спросил отца, почему так происходит и получил следующий ответ:

Этого не знает никто. Основной принцип состоит в том, что движущееся тело стремится продолжать свое движение, а покоящееся тело стремится оставаться в покое, если только его сильно не толкнуть. Эта тенденция называется «инерцией», но никто не знает, почему она имеет место.

Это представляет глубокое понимание природы физики и характера мира, и именно такие примеры позднее помогали Ричарду Фейнману сомневаться во всем, искать основные истины и никогда не верить в то, что какой-то процесс понят только потому, что он уже имеет название*.

Однако в способе обучения Мелвиллом своего сына есть еще один аспект, отголосок которого присутствует в последующем использовании Фейнманом своих собственных историй, описывающих самые яркие моменты его жизни, когда он тоже стал рассказчиком. Чтобы передать основную мысль, истории не обязаны быть буквально «истинными» во всех деталях. Как признался сам Фейнман, он хорошо знал, что птица, которую описывал Мелвилл, на самом деле, называется не «певчей птицей Спенсера» и что иностранные «названия», которые его отец придумал для этой птицы, — всего лишь набор букв. Но, кроме того, он знал, что все это не имеет ни малейшего значения, что, в действительности, весь смысл этой истории заключался в том, что названия не имеют значения, так что если Мелвиллу хотелось называть эту птицу певчей птицей Спенсера, он имел на это полное право. Собственные истории Ричарда Фейнмана нужно понимать в том же духе: пока основной смысл рассказа остается неизменным, подробности и акценты могут варьироваться в целях совершенствования влияния истории. Брат Джоан Фейнман никогда не лгал, но, будучи великим шоумэном, он представлял свои истории в самом выгодном свете. Он сам отзывался об историях отца следующим образом: «Я знал, что они не вполне правильны, и в то же время они были в высшей степени правильны, если вы понимаете, о чем я говорю; правильна была сама суть истории, которую он пытался рассказать мне»5. То же самое можно сказать и о его собственных историях, особенно когда он, например, цитирует свои детские разговоры с отцом, передавая его дословные реплики, словно он абсолютно точно их помнит, тогда как, на самом деле, он просто придумывал диалог, который соответствовал бы его реальным воспоминаниям об этом случае. Анекдоты Ричарда Фейнмана несут более глубокую истину, выходящую далеко за пределы мелких подробностей того, что именно было сказано в какой-то конкретный день двадцатых годов двадцатого века.

*По интересному стечению обстоятельств понимание мира самим Фейнманом в настоящее время обеспечивает (хотя при его жизни это достижение не было замечено) один из способов объяснения того, что же такое инерция «на самом деле»; см. главу 14.

16

Но если Ричард так много узнал о том, как думать о науке и окружающем мире (причем это не был просто набор научных фактов) от своего отца, где Мелвилл научился думать о мире таким образом? Отец Мелвилла, дедушка Ричарда, также интересовался математическими и научными идеями, так что, по крайней мере, в такой степени наука в семье была традицией. Это обнадеживает всех нас; даже если мы не можем стремиться к тому, чтобы стать Ричардом Фейнманом, мы, по крайней мере, можем попытаться стать Мелвиллом Фейнманом: понимать природу и желать ее познать, передать свой энтузиазм ребенку, даже не обладая глубоким знанием математики, необходимым для профессионального ученого. Однако ни у отца Ричарда, ни у его дедушки не было возможности превратить свой интерес в профессию и сделать научную карьеру.

Мелвилл родился в 1890 году. Он был сыном Якоба и Анны Фейнман, литовских евреев, которые когда-то жили в Минске (Белоруссия), а в 1895 году эмигрировали в США. Семья поселилась в Патчоге, на Лонг-Айленде, и начальное образование Мелвилл получил дома под руководством своего отца (что стало предтечей его собственных отношений с Ричардом), однако впоследствии он поступил в местную среднюю школу. Мелвилл хотел стать врачом, но у семьи не было финансовых возможностей, чтобы дать ему такое образование, которое позволило бы ему достичь своей цели, поэтому он поступил в колледж, где обучался гомеопатической медицине. Но даже эту учебу родители Мелвилла не смогли оплатить, поэтому ему пришлось бросить колледж и пойти работать. Он перепробовал множество занятий, но нигде не достиг выдающихся успехов, несмотря на то, что ему всегда, даже во времена Депрессии, удавалось удерживать свою семью «на плаву». В конце концов, он занялся производством униформы, благодаря чему Ричард получил редкую возможность «из первых рук» узнать ; разницу между формальной властью, которую дает униформа, и бренным человеком, который ее носит. Однажды, вспоминал Фейнман, отец показал ему фотографию Папы Римского, напечатанную в газете. Он был окружен застывшими в поклоне людьми. «В чем разница, — спросил Мелвилл Ричарда, — между этим человеком и всеми остальными?» И тут же ответил на свой собственный вопрос. «Вся разница — в шапке, которая на нем надета. Но у этого человека те же самые проблемы, что и у любого другого: он обедает, ходит в ванную. Он просто человек»6.

Родители Люсиль Филлипс, матери Ричарда Фейнмана, приехали в Соединенные Штаты, будучи детьми. Ее дедушка по материнской линии (прадедушка Ричарда) был польским евреем и в период с 1860-х по 1870-е годы занимался антироссийской деятельностью. Он был заключен в тюрьму и приговорен к смертной казни, но сбежал и сумел перебраться в Америку, где к нему впоследствии присоединились дети. Его старшая дочь, Джоанна Хелински, работала вместе с отцом в часовой мастерской, которую он

17

открыл на Лоуэр Ист Сайд в Нью-Йорке. Именно там она и познакомилась со своим будущим мужем, дедушкой Ричарда Фейнмана по материнской линии.

Генри Филлипс родился в Польше, но еще ребенком потерял родителей и некоторое время жил в сиротском приюте в Англии, где ему дали имя, а потом отправили в Америку на поиски счастья. В отличие от многих иммигрантов, попавших в такое положение, Генри Филлипсу удалось сделать скромное состояние. Он начал работать лоточником, ходя от одной двери к другой и продавая иголки и нитки. Уже вместе с Джоанной он занялся производством дамских шляп; этот бизнес процветал, пока интерес к шляпам не начал спадать из-за изменившейся в конце Первой Мировой войны моды. Генри познакомился с Джоанной, когда у него сломались часы и он отнес их в мастерскую, где очень удивился, увидев, что часы чинит красивая молодая женщина. Вскоре они поженились, занялись собственным делом и на пике процветания шляпного бизнеса переехали на Аппер Ист Сайд (на 92-ю улицу), где в 1895 году родилась Люсиль Филлипс (младшая из пятерых детей)7. Затем семья переехала в большой дом с огромным садом в Фар-Рокуэй, который в то время больше напоминал деревню, чем город, в округе Куинс на южной оконечности Лонг-Айленда.

Будучи дочерью преуспевающего бизнесмена, Люсиль получила образование в институте этики и культуры (где через девять лет после нее учился Роберт Оппенгеймер) и собиралась стать воспитателем в детском саду. Но сразу после окончания средней школы, когда ей исполнилось 18 лет, она познакомилась с Мелвиллом Фейнманом; они с первого взгляда полюбили друг друга, и почти сразу он сделал ей предложение. Ее отец не позволил бы ей выходить замуж так рано, поэтому им пришлось ждать до 1917 года, когда Люсиль исполнился 21 год. Сначала молодожены жили в верхнем Манхэттене; там же, через год после свадьбы, в Манхэттенской больнице родился Ричард Филлипс Фейнман.

Если Мелвилл Фейнман, по крайней мере, частично повлиял на решение своего сына стать ученым, Люсиль оказала на него не меньше влияния благодаря присущим ей чувству юмора, теплу и состраданию. Джоан Фейнман считает, что роль их матери преуменьшена в большинстве вариантов легенды о Фейнмане: она остается в тени отца, который приучил маленького Ритти к науке. Быть может, это можно понять, по крайней мере, с точки зрения тех, кто эту легенду пересказывал. Как никак, у многих из нас есть мамы с удивительным чувством юмора и умением сопереживать, но мало у кого отцы похожи на Мелвилла Фейнмана, поэтому его роль во всей истории, на первый взгляд, представляется более интересной и глубокой. Однако не будь влияния Люсиль, Ричард Фейнман вполне мог бы стать более или менее обычным, сухим и скучным ученым, но отнюдь не главным героем легенды, открывающим сейфы и играющим на бонго. Ведь именно

18

смесь серьезной науки, чувства юмора и мнения, что «самые высокие формы понимания, которых мы можем достичь, — это смех и сострадание»8, сделали Фейнмана таким особенным; но эта смесь не свойственна ни одному из его родителей в отдельности, она присутствует лишь в союзе обоих. И если кому-то нужны другие доказательства влияния Люсиль на своего сына, она была великим рассказчиком. Джоан вспоминает:

Замечательные вечера за обеденным столом, когда Ричард приезжал домой из колледжа и они с мамой начинали дурачиться. Мы с отцом хохотали до боли в животе и умоляли пощадить нас, но они останавливались только тогда, когда я падала со стула и буквально каталась от смеха по полу9

Однако в начале 1924 года, когда Ричарду было пять лет, даже хорошее расположение духа и сострадание Люсиль подверглись суровому испытанию. Двадцать четвертого января того года у нее родился второй сын, Генри Филлипс Фейнман, который прожил всего месяц и один день и умер 25 февраля. И только когда Ричарду исполнилось девять лет, у него родилась сестра Джоан, но это совсем не означает, что он вел нечто вроде обычной жизни «единственного ребенка» в течение девяти предыдущих лет. Когда Ричард был очень маленьким, семья Фейнманов переезжала раза два, но, в конце концов, обосновалась в Фар-Рокуэй, поселившись в доме отца Люсиль вместе с ее сестрой Перл и ее семьей. У сестры Люсиль был сын Роберт, тремя годами старше Ричарда, и дочь Франсис, на три года его моложе. Так что Ричи оказался средним ребенком в большой семье детей, которые фактически были двоюродными, но жили как родные. Причиной проживания двух семей в одном доме были финансовые трудности. Муж Перл, Ральф Левин, занимался производством рубашек, но так и не достиг того уровня, которого удалось достигнуть Мелвиллу в своем деле. Семья Фейнманов не бедствовала; они не были так богаты, как родители Люсиль, но Джоан Фейнман вспоминает, что недостатка в деньгах у них никогда не было, даже на протяжении нескольких лет Депрессии. Жить в таком близком соседстве было не всегда легко, особенно для взрослых членов семей (и, конечно же, факт наследования дома после Генри Филлипса постоянно напоминал как Ральфу, так и Мелвиллу, что им не удалось достичь того уровня, которого достиг их тесть), и вскоре после рождения Джоан, когда Ричарду было 10 лет, семья Фейнманов переехала в соседний город Седархерст. Однако через пару лет они вернулись, и хотя ни одному зятю не удалось достигнуть в бизнесе тех высот, которых достиг Генри Филлипс, обе семьи относительно легко пережили Депрессию, отчасти благодаря унаследованному от него дому. Джоан вспоминает, что у нее «была приличная одежда из хороших нью-йоркских магазинов» и что к ним ежедневно приходила домработница, которая убирала комнаты и стирала белье. «До войны мы каждый год меняли машину (обычно это был какой-нибудь фургон)»10.

19

Однако даже Мелвилл, который всегда был противником любых предрассудков и не желал подчиняться никаким традициям и условностям, был в этом смысле не без греха. Верный своему слову, он поощрял интерес Ричарда к науке, но никогда не пытался вызвать подобный энтузиазм у Джоан. В тридцатые годы даже человеку таких прогрессивных взглядов, каким был Мелвилл Фейнман, казалось непостижимым, что девочка может стать ученым. Но именно такой путь выбрала Джоан, и он привел ее к исследованию космоса в престижной Лаборатории реактивного движения (JPL) в Пасадене. Фактически, она стала именно таким ученым, каким Мелвилл, должно быть, представлял себе взрослого Ричарда. Все началось с того, что она стала прислушиваться к разговорам Мелвилла и Ричарда о разных интересных вещах, а потом она расспрашивала брата обо всем, что услышала. Очень скоро он стал многое объяснять ей именно так, как ему объяснял это отец, становясь преподавателем науки (хотя у него был всего один слушатель) в самом начале переходного возраста11. Джоан тоже помогала развитию своего брата и любит говорить о себе как о «первом студенте Ричарда Фейнмана»12.

Все началось тогда, когда она была совсем маленькой и Ричард должен был за ней присматривать. Сидя в коляске, она наблюдала, как Ричард вместе со своим другом возятся с набором проволок, батареек и других электрических штучек, которые они называли своей «лабораторией». Тогда у них была собака, которую научили делать разные трюки, и Ричард рассудил, что раз его сестра умнее собаки, ее можно научить делать более интересные трюки. Он решил научить ее арифметике, чтобы произвести впечатление на своих друзей; чтобы поощрить ее к учебе, он позволял ей дергать себя за волосы всякий раз, когда она давала правильный ответ. Джоан до сих пор помнит, как в возрасте около трех лет, стоя в кроватке, она «с огромным удовольствием дерет его за волосы», что ей позволено, потому что она только что научилась складывать два и три.

По мере взросления Джоан задания усложнялись. В возрасте пяти лет она была оплачиваемым лаборантом с зарплатой два цента в неделю, которую она получала за выполнение подручных работ и иногда за исполнение роли помощника волшебника, состоявшей в том, чтобы засунуть палец в маленький искровой промежуток и получить слабый удар током, опять-таки чтобы удивить друзей Ричарда. Ни одна история не описывает их отношений лучше: младшая сестренка, обожающая своего героя, знала, что ее старший брат никогда ее не обидит и доверяла ему, будучи уверенной, что удар током будет лишь немного неприятен, несмотря на то, что искры, пробегавшие через промежуток в отсутствие там пальца, казались просто ужасными любому, кто не был в курсе дела. Взамен, помимо финансового поощрения, Ричард награждал ее рассказами о чудесах мира, показывая ей звезды и демонстрируя центробежную силу, быстро вращая стакан с водой

20

вверх дном и не проливая при этом ни капли (за исключением одного памятного случая, когда стакан выскользнул у него из руки и пролетел через всю комнату).

Одна из вещей, показанных Ричардом, ярко запечатлелась в памяти Джоан. Она вспоминает, что дома всегда был порядок и поддерживалась дисциплина, поэтому спать ложились в строго определенное время. Будучи самой младшей из детей, она ложилась спать первой. Но однажды ночью, когда ей было года четыре, ее брату, которому тогда было около тринадцати лет, разрешили ее разбудить. Он сказал, что покажет ей нечто удивительное и привел ее на соседнее поле для гольфа, где она, взглянув на небо, увидела северное сияние.

Но окончательное решение стать ученым Джоан приняла, когда ей было четырнадцать лет, а Ричард был аспирантом в Принстонском университете. Джоан уже давно была увлечена астрономией, но мама сказала ей, что у женщины недостаточно ума, чтобы заниматься наукой13. Тогда на ее четырнадцатый день рождения Ричард подарил ей учебник по астрономии для студентов колледжа и, когда она возразила, что книга для нее слишком сложна, сказал, что нужно добиваться того, чего хочешь. «Начнешь читать с начала и дочитаешь до того места, где совсем ничего не будешь понимать. Потом снова начнешь с начала и будешь работать с книгой до тех пор, пока не разберешься со всем»14. Проявляя такое упорство, она постоянно продвигалась все дальше. В конечном итоге она дошла до страницы 407, где была изображена часть спектра звезды. Подпись под рисунком содержала фамилию астронома, получившего эту информацию, — Сесилия Пэйн-Гапошкина — женщина! «Секрет был раскрыт: это возможно! С того самого дня я могла всерьез следовать своим собственным научным интересам»15.

«Дом был просто полон волнением, великой любовью к физике, поэтому я, естественно, считала, что это здорово, — вспоминает она16. — Это чувство волнения присутствовало дома постоянно: оно жило в моем брате и в моем отце. Так что я просто выросла с ним. Наука стала совершенно естественным делом жизни». Но она никогда не благоговела перед Ричардом больше, чем другие младшие сестры благоговеют перед своими взрослыми братьями. «Твой брат — это твой брат. Ты вряд ли когда-то считаешь его особенно талантливым». Лишь спустя некоторое время она поняла, что ее семья действительно отличилась от других своим интересом к науке. «Да, когда я была маленькой, мы увлекались относительностью, значит мы, должно быть, не были похожи на многие другие семьи».

Через двадцать лет после того как Ритти показал Джоан северное сияние, после того как она уже получила степень доктора философии по физике твердого тела, Джоан снова заинтересовалась северным сиянием. Ей очень понравилось заниматься этим вопросом и очень хотелось рассказать о своей работе Ричарду. Однако меньше всего ей хотелось, чтобы ее умный стар

21

ший брат решил эту задачу раньше того, чем она получит удовольствие от своего самостоятельного решения. Тогда она пошла к нему и предложила сделку: поделить Вселенную. Если он пообещает ей не заниматься северным сиянием, то все остальное она оставит ему. Ричард согласился.

Однако в восьмидесятых годах двадцатого века он приехал на Аляску, где ему показали обсерваторию, предназначенную для изучения северного сияния. Когда ему рассказали о работе, которая там проводится, и когда он выразил свой интерес в отношении интригующих загадок, которые еще предстоит разгадать, его спросили, почему же, в таком случае, он сам не работает над этим вопросом. «Я бы с удовольствием, — ответил Фейнман, — но я не могу. Примечания

Ричард Фейнман, интервью с Ягдишем Мехрой, процитированное в книге Мехры ^ The Beat of a Different Drum.

Фейнман часто рассказывал этот анекдот. См., например, «Какое тебе дело до того, как думают другие?» Ричарда Фейнмана и Ральфа Лейтона. В том же источнике можно найти и постоянно рассказываемые истории о динозавре, птице и вагончике.

«Какое тебе дело... ».

Лейтон, интервью с ДГ, апрель 1995 года.

Цитата из No Ordinary Genius (Необыкновенный гений); издано Кристофером Сайксом (см. библиографию).

«Какое тебе дело... ».

История Джоанн и Генри Филлипсов рассказана в книге No Ordinary Genius.

«Какое тебе дело...».

См. вклад Джоан Фейнман в книгу воспоминаний о Рича