Реферат: Объявление слов, которые в философской материи по необходимости приняты в том разуме, как приложенные к тому латинские и французские разумеются по лат по фр

ЗНАНИЯ, КАСАЮЩИЕСЯ ВООБЩЕ ДО ФИЛОСОФИИ,

ДЛЯ ПОЛЬЗЫ ТЕХ, КОТОРЫЕ О СЕЙ МАТЕРИИ

ЧУЖЕСТРАННЫХ КНИГ ЧИТАТЬ НЕ МОГУТ,

СОБРАНЫ И ИЗЪЯСНЕНЫ ГРИГОРИЕМ ТЕПЛОВЫМ1


Объявление слов, которые в философской материи по необходимости приняты в том разуме, как приложенные к тому латинские и французские разумеются






по лат.

по фр.

Бытие

Ens

etre

Бытность

Existentia

Existence

Вещество

Substantia

Substence

Вид или образ

Modus

le Mode

Вина

Causa

la Cause

Винословие

Ratiocinium sive Argumentatio

Raisonnement qui comprend la raison et la Conclusion

Взаимность

Relatio

Relation

Воображение

Perceptio

Perception

Вековое

Perpetuum siue aeternum a parte post.

Perpetuellee ou éternelle a parte post.

Единство вещи

Unitas rei

Unite des choses

Заключение

Conclusio

Conclusion

Лишение

Priuatio

Priuation

Материя

Materia

Matière

Ничто

Non ens

Non être

Пребывание вещей

Duratio rerum

La durée les choses

Правдоподобие

Verosimilitas

Vraisemblance

Предвечие или безначальность


Aeternum a parte

Eternelle a parte

Предлог

Objectum

Objet

Предуверение

Praejudicium

Praeiudice

Продолжение вре­мени

Duratio temporis

la durée du Temps

Произведение

Effectus

Effet

Понятие

Notio sive Idea

Idée

Последствие

Successio

Sucession

Свойство

Proprietas

Propriété

Случайное

Accidens sive contingens

Accidens ou Contingent

Существо

Essentia

Essence

Тожество

Identitas

Identité



^ КНИГА ПЕРВАЯ


К читателю


Всему злоключению в жизни рода человеческого по большей час­ти причина – несовершенство рассуждения. Каков кто в рассуждении, таков и в житии. Человек имеет разум свой так, как полномочного судию, к которому во всяком случае убегает. И сие действие так возвышает его перед всеми видимыми тварьми, что по справедливо­сти он того достоин, дабы над всеми творениями Божиими ему од­ному владычествовать. Мы рождаемся с тем, чтобы час от часу дале мыслить и больше понимать; к чему разные дороги мы называем ис­кусством и науками. Младенец, когда на свет родился, тогда и того не знает, что он из небытия в бытие пришел, но от времени до вре­мени понимает самого себя и то, в чем он живет, принимая себе за образец сообщество, в котором растет, не имея же образца или ру­ководителя, тотчас с молодых лет наделает лживых мнений обо всем и на тех все свои заключения утвердит так, что хотя бы оные были и праведны, да когда ложное имеют основание, все опровержены быть должны. Сие бывает, когда человек простое без доброго случая и без наук имеет воспитание; таково же несчастие случается и с теми, которые в добром сообществе и в науках свое воспитание имеют, когда не приучили разума своего ступать по самым малым степеням, чтобы он мог всегда восходить снизу наверх чувствитель­но, и не пропуская ни одной степени. Ибо таким образом со всем своим учением в крайнее заблуждение отведены быть могут. Так равномерно, когда бы кто хотел считать до двадцати, а пропустил два или три числа на средине, то хотя и начнет он двадцать, однако ж число будет всегда неполное. Мы рождаемся, как я выше сказал, с тем, что в состоянии с возрастом своим все понимать и вести себя на самую высоту разума нашего, когда к тому дорогу положим. Что сие однако ж значит, когда человек, будучи определен к новому де­лу, сперва в том туп и неискусен, а со временем совершен, говоря по человечески становится? Не то ли, что мало помалу себя приучит и навыкнет. Трудно бы было земледельцу или работнику, который уже в том остался до тридцати или сорока лет, принять поступки человека, в неге родившегося и в благородном житии от младенчества воспитанного, хотя бы его тело таково же было статно и все со­ставы таковы же были гибки, как другого, и хотя бы дарования при­родные разума его столько же были велики. Прикажи танцевальщику играть на скрипице, а скрипачу танцевать. Невозможность тотчас видна и требует на исправление свое великого времени. Смотри на того, кто по канату на высоте скачет. Не привычкою ли они то себе приобретают? Все такие движения, которые превосходят почти ра­зум человеческий и за которые так, как за великую диковинку, пла­тят люди деньги, чтобы только их видеть, все такие движения не что иное, как привычка тех людей, у которых все части и все их сложе­ние то же, что у других, которые тому удивляются. То же самое де­лается с разумом, что с телом, ибо душа и тело суть части, из кото­рых человек одушевленный состоит. И ежели кто хочет ближе при­смотреться, тот увидит, что по большей части все сии великие и бла­городные разума свойства, которые за дарования или талант челове­ку почитаются, суть плоды частого обучения или употребления, ко­торые приходят не инако в совершенство как через повторение бес­престанное. Есть люди, например, которые умеют издеваться разум­но, а другие, которые умеют рассказывать приятно и кстати смеш­ным образом. И думают обыкновенно, я чаю, что сие все происхо­дит от натуры человека и что такой человек с тем будто и родился. Никак! Рассуди прилежнее. Увидишь, что к сему люди через упот­ребление привыкают, ибо всякое разумное слово или забавная сказ­ка, которые имели счастье, паче чаяния, того, кто сказывает, доволь­ную хвалу получить, обязывают его, чтобы он и другое тому подоб­ное рассказал, ежели кстати случится. И до тех пор, пока он то употребляет сам для себя неприметно, покамест при всех случаях придет в такую способность, что напоследок он и сам не будет знать, каким путем к тому пришел. Я не говорю, чтобы не надобно было к сему натуральной в человеке способности: но она, конечно, одна не приводит человека в совершенство, а надобно наипаче час­тое употребление, которое и в разуме тоже действо производит, что и в телах. Может быть, не один стихотворец потаен остался в ремес­ленном человеке, за тем только, что он в таких обстоятельствах ро­дился, что ему легче и ближе можно было научиться ремеслу, неже­ли приучить врожденный свой талант духа стихотворческого к тому, чтоб ему стать совершенным стихотворцем. Таким образом с разумом нашим счастие или несчастие бывает. Августин говорил, что ра­зум человеческий уподобить можно ключу водяному, из которого, когда вода проведена через пески и камни, то больше очистится, буде же пойдет через навозы, то наконец выйдет болотная вода.

Мы обо всем мыслим, только о силах разума не находим запотребно думать, и не удивительно то, ибо всякую вещь, которую хо­тим ясно понимать и рассмотреть – надлежит представить разуму нашему наружно. Первый способ к исследованию сил разума нашего тот, чтоб разум человеческий представить разуму нашему так, как вещь отделенную от разума, и разумом силы, количества, и все сокровища его исследовать. Что же полезнее, как сие? Всяк ведает, что мы от зачатия нашего обязываемся по закону нашему к Богу, монарху и ближнему, но основание такого обязательства не тщимся ведать, что оно зависит непосредственно от изыскания правды при всяком случае, где бы только оную разум наш понимать мог, хотя и видим совершенно, что все наши беспорядки от того только единого происходят, что мы в мнении нашем часто ошибаемся. Разум человеку, по-человечески говоря, совершенный есть прямой руководи­тель к нашему благополучию, но когда не на истинной дороге поставлен, то всему злоключению бывает виновник. Из повседневных примеров и повсечасных усмотреть можем, что он нам на вред слу­жит, когда мы способы к отвращению ослепления ни во что вменя­ем. Душа наша почитаться должна за первую тварь, которая ко владычеству над всеми другими сотворена и к благосостоянию их, а свойство ее первое – разум. От разума цветут все художества, от разума все бывают изобретения ко всякому состоянию рода челове­ческого полезные. Всё разумом живет и всё разумом обращается. Напротив того, от его же погрешности, почитай, всё зло истекает. Для чего же бы в разум не можно было постановить таких правил, по которым разум человеческий – разумом совершеннейшим дела­ется? Мы видим, что человек человека способнее бывает по тому только одному, когда доброе воспитание к тому способствует. Хри­стианская богословия есть наилучшая философия к воспитанию че­ловеческому потому, что и философия прямая ничего иного не нау­чит, как только, как разум несовершенный по природе, а воспитани­ем часто в крайнее заблуждение от истинности отведённый, выводит из предуверений. Чего ради и философская наука неложная, постановляет человека на истинное разумение пути спасительного, а бого­словия так как часть ее первая, определяет нам вечность и произво­дит удовольствие к благосостоянию временному. Следовательно, в науке философской всё то заключается, что человека делает Богу угодным, монарху своему верным и услужным, а ближнему в сооб­щество надобным. Как скоро человек получит здравое рассуждение через науки, то ко всему себя способным учинить может. От чего и наука философская разделилась на многие части.

Прежде, нежели приступим до изъяснения наук подробно, мне показалось прилично здесь краткую истолковать пользу, которая от наук происходит. Наука философская в первом разделении есть двоякая: теоретическая и практическая. Теоретическая называется та, через которую знать можно всех тел чувствительных и видимых бытность, качество, количество, движение, перемену и все из того происходящие явления, что обще называется физикою. Практиче­ская показывает разуму нашему через философию моральную должность к Богу, монарху и ближнему, обязательство к самому се­бе, к дому своему и проч. Чего ради как теоретическая, так и прак­тическая разделяются еще на многие части. И прежде, нежели при­ступим к другим частям, намерен я дать потребное известие о зна­ниях, вообще касающихся до философской науки, что учиню в сей первой книге.

Часто бывает, что многие называют то неполезным, чего они не умеют. Сие их обыкновенное отмщение или укоризна тем, перед ко­торыми молчать случается. Многие, почитай, части математики и фи­зики у нас ещё не ведомы, и для того идут за науки непотребные. Причина тому, что приступиться к ним трудно. Такие люди, доволь­ствуясь своим незнанием, часто говорят: “На что нам астрономия? К чему великий кошт издерживается на строение домов и башен, на покупку инструментов, на плату людям, которые днём спят, а ночи на башнях просиживают? У нас есть и были люди, которые и без астрономии календари делали. Мы де имеем Луну, которая нам служит светилом ночи. Что нам в том нужды, что около планеты Юпитера четыре звездки ходят или, по их же рассказам, четыре та­ких же луны. В Луне, де, мы, почитай, глазами видим огонь, и для того она нам ночью светит. А Юпитер, таков ли он как земля, и спутники светятся ли на него, по чему нам догадаться. Ведь де сам там никто не бывал, а показывают только мудрецы на цифире”. Вследствие таких сожаления достойных рассуждений, давно бы уже надобно было перестать в трубы зрительные примечать и о спутни­ках Юпитеровых осведомляться. И подлинно, что по сие бы время много потеряно было того, что с пользою Галилей, Кассин, и Гугений уже изобрели. Вся наука и все изобретения, которые ныне име­ют учёные люди в землеописании и мореплавании, суть плоды того времени, с которого почали подлиннее осведомляться о сих четырёх Юпитеровых лунах, или спутниках. И они больше принесли в гео­графии и навигации пользы, нежели в познании самих себя .<...>

Возьмём в рассуждение другие науки, которых польза не меньше закрыта, нежели надобна. Все физические, например, испытания и опыты в натуре бывающих перемен, о которых человек искусный, осведомившись, довольные способы имеет к сохранению своего и чужого здравия. Анатомия, которой люди от древнего времени с не­усыпным почти прилежанием обучаются, так кажется непотребна, что люди с насмешкою и отвращением об ней рассуждают. Однако ж через старание прилежных и любопытных людей, она уже в такое совершенство пришла, что все по большей части докторские и ле­карские операции с большею смелостью и удостоверением отправ­ляются, нежели в прежние времена.

Сей плод знают только те, которые пользуют больных, а боля­щие о том не уверены. Кто хочет ведать, как анатомия новая разнит­ся от старой, тот без сомнения обучаться того должен. Но не всяко­го звание его к тому допустить может. Удивительно только то, что мы много вещей перед глазами нашими видим, а не рассуждаем о их начале и приращении и о тех способах, через которые они в большее совершенство пришли. Того уже довольно для пользы и благополу­чия общего, когда трудящимися надлежащее поощрение делается, но насупротив того, науки ещё в таких границах, что плодов их немно­гие вкусили, и потому цена их не столь высока. Все они не таковы были от начала своего, каковыми теперь их видим. Отложим при­лежание дале поступать в изобретениях, не тоже ли бы для потом­ков наших случилось, что нам могло случиться, ежели бы предки наши о всём не радели и говорили, что полно с нас и того, что имеем. К чему голову ломать? Мы хлеб и без дальних вымыслов едим. По наш век его станет.

Много ещё осталось, что в натуре так закрыто, будто как бы оно в свете не пребывало, а к житию нашему полезно быть может. Для чего же о том не радеть, что не меньше чести и славы, как пользы, принесет, буде не нам, то потомкам нашим? Не сумнительно, что много изобретений философских между учёными людьми делается, которые великой остроты разума и великого ума стоили, хотя сами по себе и никакой ещё пользы не приносят, однако ж из сего учёных людей труда и любопытства три пользы видимы. Первая та, что бу­де изобретение на наш век ничего не принесло, то принесёт на бу­дущий. Так случилося со всеми магнитными опытами, которые пре­жде несколько сот лет для забавы только служили, а ныне магнит служит руководителем всем мореплавателям. Подобный сему опыт теперь видим2 электризования, которое еще недавно открыто и ко­торое по сие время от всех ученых людей для одной только забавы показывается. Для чего же бы и сие надежду нам отнимало со вре­менем быть полезно? Не всё одному человеку и не всё в одно время даться может. Один то сделал, чего другой не постигает. Один на­чал, а другому дале поступать осталось. Тому ещё нет тридцати лет, как почали учёные люди догадываться о силе электрической, но ви­дим уже, в какое совершенство опыты сии приведены.

То, что могли они разуму только нашему представлять, пред­ставляют уже глазам нашим. Профессор математики, покойный Вальц в Дрездене, делал при мне опыт электрический над младенцем девяти лет, дабы узнать тем больше видную какую ни есть перемену в теле слабом человеческом от электризования. Он его при моих глазах держал около четверти часа, и через то в такое бессилие при­вел, что младенец после того около девяти часов бесчувственен стал, а от того избавился от лихорадки, которою он тогда действительно мучим был. Причины довольной ещё сему показать невозможно, да довольно того, что сие причину подаёт ко многим основательным рассуждениям. Сие, правда, не со всеми после случалося, так как не всякому по сложению его тела равно то же лекарство успех равный делает. А можно со временем что-нибудь от сих опытов генеральное заключить. Так как, я думаю, во всех болезнях хронических, или дол­говременных, которые докторам наибольшую трудность делают и которых делается наибольшая часть от запора крови и разных влажностей в нервах и фибрах, ибо то наибольшее действие есть электрическое, что сила сия в самые последние и тончайшие поры всех тел проходит.

Другая причина изобретений и трудов учёных людей та, что они трудятся в изобретениях бесполезных, но велико­го труда и остроумия требующих, много по дороге и ненарочно на­ходят и открывают таких тонкостей в натуре, о которых они никак не могли прежде думать, и которые с превеликою пользою к жизни человеческой нам надобны. Так случилось со многими изобретения­ми, которые через химистов тогда найдены и открыты ненарочно, когда они бесполезно искали камня философского. О сём наука ап­текарская довольно засвидетельствовать может. Третья та польза, что человек такой, который изобрел что ни есть славное в свете, не только славным и знатным учинить себя может при жизни своей, но и в роды свои покидает имени своему славу. Изволь вспомнить всяк про кого ни есть из учёных людей в свете, которые прежде живали. Всяк через то себя знакомым свету учинил, что изобрел что ни есть полезное. <...>

Ежели, например, собрание учёных людей привело и приводит в совершенство математику, анатомию и все философические части теоретической философии, то не всякому ли то понятно, что легче их трудами пользоваться, нежели самим в том трудиться. Чего ради и корпусы особливые на то во всех европейских государствах учре­ждены так, как место для того единого устроенное, которое попече­ние имеет о распространении наук изобретениями своими. Невоз­можно думать, чтоб всякое изобретение равную пользу, равную по­хвалу и равную цену имело, да всяк рассудить может, что много и такого в изобретениях учёных людей найдётся, которое совершенно никакой пользы не имеет. Однако ж не надобно думать, что оно и вовсе осталось без употребления ни в наше, не в следующее время. <...>

Польза от математики и физики подлинно в народе нечувствительна, но из того не следует, что оные науки бесполезны.

Мы пользуемся докторами и лекарями. И хотя в животе и смерти человеческой Бог един властитель, однако ж через посредство ис­кусных людей исцеление людям посылает. Всё, что в силе человече­ской, чтоб сохранить другого здравие чрез посредство искусства своего и произвесть в народе пользу, то принадлежит к физической науке. Следовательно, наука физическая есть самая нужная часть между всеми науками, и оная разделяется на три класса, на анато­мию, химию и историю натуральную. То уже многие ведают, сколь необходимая нужда, чтобы испытать сложение тела человеческого, к содержанию которого способов искать надлежит через посредство химии, которая учит о минералах или рудах земных, и через по­средство ботаники, которая учит о травах, так как часть истории на­туральной. Так равномерно и художества все содержатся науками, частию физики и математикою. И хотя математические части не все таковы, чтоб равную изо всех пользу иметь, однако ж так тесно между собою соединены, что одна без другой быть не может. Ежели бы кто хотел математические науки в такие границы затворить, чтоб в них толико тому обучаться, что пользу видную делает, то бы только то осталось к изучению, что непосредственно надобно к ху­дожествам. Прочее всё оставлять бы надлежало как теорию. Сколь­ко бы сие мнение напоследок утраты принесло в обществе? Искус­ство в мореплавании, например, единственное происходит от астро­номии, однако ж вся астрономия служить никогда не может к одно­му только мореплаванию. Астрономия же сама по себе имеет тесное соединение с оптикой, без которой не можно бы было сочинить труб зрительных, а обе сии науки первое свое основание имеют на гео­метрии и постираются до алгебры. Словом сказать, в науке матема­тической много такого учения находится, которое совсем кажется бесплодно, для того только, что оно от обыкновенного людского сведомства удалено, а однако ж нужды свои необходимые в про­стейших науках имеет, которые мы с пользой в жизни употребляем. С физикой почти то же делается, что с математическими науками. Мы часто издеваемся над теми людьми, которые не только любо­пытны в анатомии тела человека, да и в анатомии животных. Часто говорят люди, что безумное де дело резать тело мертвое, а то еще и того смешнее, что мертвую скотину или живую для одного лю­бопытства, будто как бы для забавы. Но такие рачители о науках, которые по видимому во всю свою жизнь за науку одно своё незна­ние почитают, должны хотя несколько рассудить и присмотреться к тем плодам, которые к здравию человеческому через анатомию уже оказаны. И не довольно того. Увидим, чем больше углубимся, сколько ещё в анатомии знать остаётся, да нельзя подлинно усмот­реть или за тем, что живого человека внутренности видеть не мож­но, или за малостью тех частей, в которых усмотреть движение или иную какую потребность надобно. В таком случае уверимся, что без разрезывания скотины тем людям, которые анатомии обучаются, обойтись невозможно. Часто случается, что та часть в теле человече­ском не видна или видна не ясно, которая в теле какого ни есть животного гораздо больше открыта. Свидетельствуют о сём ещё и прошлогодские изобретения, которые г. доктор и профессор акаде­мии Бургав немалым трудом открыл в разрезывании слона мёртво­го, и в Санкт-Петербургские комментарии академические внёс на латинском языке. Отчего следует, что и таких тел, которые уродами рождаются, в анатомии отметать совершенно не надобно. Ибо, как всё сложение тела человеческого основано на движении механиче­ском, то когда механика закрыта на части обыкновенного корпуса, открыта быть может на части чрезвычайного. То уже многократно от учёных людей усмотрено, что натура многих тварей Божиих часто совершенно закрыта, но однако ж иногда будто как ненароком или нехотя открывает свой секрет.

Знали и в древние времена, что магнит есть и что он силу притя­гательную к железу имеет. Но или такое чудо в натуре презирали, или столько остроты не имели, чтоб пользу какую из сего камня се­бе произвести. Один только уповательно опыт их научил знать, что сей камень сам собою всегда обращается к полюсам мира. И сие на­туральное действие с несказанною пользою вошло в компас, без ко­торого ныне мореплаватели ступить на воду не умеют. Для чего же и со всеми действиями натуры, которых употребление нам ещё по сие время не открыто, не может равномерный же успех учиниться? Пусть учёные люди сбирают свои изобретения в одно место. Не то ин другое со временем надобно к житию человеческому и к сообще­ству окажется. Когда одно бесполезно собою, то другое найдётся на­добно. Что не делается искусством и разумом, то может сделаться случаем. Не всё сделалось одним временем. Много есть таких изо­бретений, которые, порознь взяты, не делают пользы, но, соединены с другими, оказывают немалую. Хуже всего то, когда много остроты, труда и прилежания в каком то ни есть искании, а пользы и надоб­ности не видно ни настоящей ни будущей, но и в таком случае остаётся та корысть, что человек, разумом своим открывая в натуре правду, делает себе и другим в уме просвещение. Когда человек до­рогу находит в неполезном изобретении выискивать правду, то и в полезном способнее будет рассматривать все истинности. То уже са­мое за пользу почитать надлежит, чтоб при всяком случае, хотя по­лезном, хотя неполезном к житию нашему, человек приучил себя справедливо мыслить. Пусть первые черты и линии в геометрии и первые выкладки в алгебре ни к чему нас полезному не ведут в жизни, да та уже из них польза, что мы разум наш приучим к ис­следованию правды.

Можно бы много показать, какая польза от науки происходит, однако ж, чтобы не утрудить читателя, за излишнее почитаю про­страннее о сём говорить. Предприятие моё многим удивительно по­кажется тем, что я вместо изрядных книг к познанию философских наук, сочинённых от славных философии учителей, предлагаю моё особливое сочинение. Могу я перевести какую ни есть философскую систему лучшего автора, но мне показалося дело невозможное, чтоб все методы, сколько я их знаю, на латинском и французском языке изданные в свете, могли служить к моему особливому намерению, которое я предприял. Словом сказать, мой не тот конец, чтоб сия книга сочинена была для школы, по которой молодым людям учиться, но для тех, которые общее познание хотят иметь о науке фило­софской, хотя притом никаких наук не учились и учиться не наме­рены. И для того изъяснить я намерен все философские положения не математическими и не такими, которые из других частей науки философской взяты, примерами, да принужден был брать то, что в обыкновенном людском житии случается. Странным многим пока­жутся в сей книге слова принятые, как напр. тождество, правдопо­добие, бытность, идея, предуверение, предрассуждение и проч. Однако ж сам благосклонный читатель, ежели прилежно вникнет в материю, о которой речь идет, увидит, что такие слова не что иное, как перевод, сколько возможно исправный, слов латинских, которые в философии необходимо надобны. Цицерон, великого красноречия человек, но он своих латинских слов, когда впервые с греческого их перевел, стыдился, а иных и перенести не мог, да оставил в фило­софии греческими. Сие случилось в наши времена с французским языком, а наипаче с немецким. Вольф, профессор, за свои перевод­ные слова философские был от многих, а наипаче от Лейпцигского университета, посмеян, а ныне нигде так, как в Лейпциге в универси­тете, вошли слова его перевода в употребление. То же случиться име­ет и в русском языке.

Всё намерение сего моего труда состоит в том, чтоб дать любо­пытным читателям, которые чужестранных языков не разумеют, изъяснение о первых знаниях, касающихся вообще до философской науки, а потом вторая книга заключит в себе правила логические, по возможности.


Указание частей и глав книги сея


Часть первая. О должности и имени философа

Главы

О должности философа.

О познании историческом.

О познании философском.

О познании математическом.

Изъяснение слова философии.

Часть вторая. О начале и приращении философской науки даже до нашего времени

О философии варварской.

О философии греческой.

О философии Средних веков и Новой.

Часть третья. О средствах, надобных для управления разума наше­го в исследовании истины

О бытии вообще и существе всех вещей особно.

О веществе и его различных образах.

О взаимности вещей, когда они одна без другой быть не могут, в которой изъясняется, что значит небытие и прямо ничто.

О возможном и невозможном.

О том, что необходимо надобно, и что по случаю только бывает.

О продолжении пребывания вещей и времени.

Что разуметь надобно через слово тожде или тожде­ство.

О вине и от нее произведенных действиях, что у фило­софов эффектом называют.


Конец первыя книги.


^ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

О ДОЛЖНОСТИ И ИМЕНИ ФИЛОСОФА


Глава первая

^ О должности философа


Прежде, нежели правила логические и прочие части философии покажем, надлежит ясно и основательно знать, что значит сие слово философствовать. Что есть философ и чем рознится философия от всех других на свете вещей. Сколько в нашем народе о сей науке понятия, о сём не нужно пространно говорить. Многие оную назы­вают уединённым житием, а философом того, кто от общества чело­веческого удалён, о котором, хотя он и ничего не делает, говорят: живет-де по-философски. Может быть, сие понятие о философе и философствовании имеет своё издалека произведенное начало: одна­ко ж не к нашему намерению. Сие народное мнение или от недос­татка книг, или, буде на других языках читать могут, от недостатка разумения происходит. Я не говорю здесь о всех вообще; ибо многие в нашем народе по сие время не только в философской науке до­вольное познание имеют, но и своё знание на природном языке дру­гим сообщить бы могли, ежели бы их к тому или время допустить могло, или должность иная по званию их от того не отвращала. Сих ради причин я охотникам принял намерение сообщить краткое и сколько можно подлинное о сей науке известие, которое таким обра­зом сочинил, чтобы могли оным и те пользоваться, которые не толь­ко что никаких наук не училися, но и языков чужестранных за не­имением к тому случая не могли обучиться.


§ 1.


Чтоб кратче и способнее можно было понять, что значит слово сие философствовать, того ради я три знания наперед предлагаю: знать вещи просто бытность, знать бытности причину, знать при­чины количество и силу. Кто старается все сии три знания иметь, тот философствует, а тот, кто о какой-нибудь вещи все сии три зна­ния получил, тот прямой философ. Но что сие есть знать просто бытность, бытности причину, причины силу и количество? Дело сие требует целой жизни человеческой, а всегда и того мало. Иппократ свои афоризмы начинает сим словом vita brevis, ars longa – жизнь краткая, а наука пространна. Удивительно, сколько разумы чело­веческие между собою в познании какой-нибудь вещи не согласны. Такое несогласие по тех пор продолжаться может, пока мы не разы­скиваем о всякой вещи, что она? откуда? и для чего? сколь велика тому причина? Но к тому надобно иметь способ, который мы за на­чало и градус необходимо при всякой вещи рассуждать должны. Через способ я разумею помянутое выше тройственное познание, а через градус всякое познание особливо. От сего мы видим, что те, которые просто смотрят на вещи и просто слушают разные слова или речи, понимать совершенно ничего не могут, ежели сколько воз­можно к тому трёх помянутых знаний не присоединяют. Такому не­разумению не вещь самая, на которую просто смотрим, и не речь, которую просто слушаем, причиною, да наше собственное о них непонятие, наше нерассуждение, наша тупая или иногда неприлежная мысль. Так, мы обыкновенно, когда кому приписываем о какой вещи знание, и говорим про него, что он лучше о сем знает, нежели дру­гие, тогда розницу делаем и градусы не между вещьми, о которых они знают, да между их знаниями. Одного знание с другого знанием сносим, сравняем, повышаем, понижаем. Что мы тогда делаем, на­пример, когда говорим про одного огородника, что он лучше садо­вые дела смыслит, нежели другой его брат? Не о садовых делах мы тут рассуждаем, то есть о земле, травах, деревах, но о его знании, ибо та же трава под его присмотром лучше вырастет, нежели под другого, чему причиною его в том большее искусство. Можно по­знание всякой вещи или о всякой вещи и речи внимание разделить на бесчисленные статьи или классы, которые могли быть немало между собою различны, полезны и примечания достойны. Но опа­саюсь, чтоб подробными разделениями не сделать трудности ко вниманию. Ибо многочисленные разделения не обучающимся, но учащим полезны. Да и первый случай меня о науке философской говорить природным языком и читателя совсем нового допустить столь подробно слушать не может. К тому же наибольше смотреть надобно, дабы столь тонкие разделения не произвели ему скуки. Материя хотя и вкратце предложена быть имеет, однако ж на пер­вой час великой от него требует терпеливости.


§ 2.


Многие находятся как на латинском, так и на французском и других языках писатели, которые старались понятию человеческому дать градусы или степени и оное разделили на классы: но в том наибольше себя отменил Чирнгауз3. Он, когда своего разума остроту употребил в то, чтоб разыскать, в чем состоит философская истина или, по его словам, философской истины болезнь: то нетрудно было многим узнать, что прежние философские знания или пустыми сло­вами были наполнены, или знание в философии было только исто­рическое. В «Логике» своей, которую он называет лекарством для мыслей, предлагает он тройственных математиков и тройственных философов.


§ 3.


Первыми математиками он тех называет, которые только еще знают одни математические разделения, означения слов или терми­нов и некоторые самые главные основания науки математической наизусть вытвердили. Таким же образом и философами действи­тельными он тех называть не хочет, которые философии разделение, терминов силу и главные философские правила затвердили на память, а при том наук философских розницу, самой философии историю, то есть начало, порядок и всё её происхождение. Такие, как он говорит, самого первого степени суть философы, и потому философского ещё имени недостойны.


§ 4.


Другой род математиков есть целым степенем больше первого, а однако ж и тех ещё он не удостоил совершенными быть математи­ками, которые уже знают, что Евклид, Архимед, Аполлоний и дру­гие древние математики в сей науке изобрели и что новые к тому ав­торы в сей науке присовокупили. Но ещё сами равномерным обра­зом собою ничего нового изобрести не могут. На том же степени по­ставил философов тех, которые далее первых поступили. Они уже знают, какие старинных философов о том или о сём были мнения, какие новых, кто лучше о сём или о том рассуждает. Какие прибав­ления и приумножения в науке сей от времени до времени присое­динены и тому подобное.


§ 5.


Вышними тех называет и совершенными, которые не только ста­рых и новых математиков изобретения, хотя им и не истолкованы, находить и разыскивать собой могут, но и того, что ещё в математике темно и не исследовано осталось, разума своего собственною силою дойти могут. Потому же и философов, которые к такому совершен­ству пришли, что всё то, что ещё неизвестно в философии, но толь­ко бы человеческому уму было понятно, собственным своим разумом на свет так, как известное, произвести могут, и таких он почтил пря­мыми философами. Из таких людей во всех науках корпус академи­ческий всегда состоять должен, и они прямо называются академики, которым открыт талант и способность расширять науки в их роде и в их частях.


§ 6.


Мы видим теперь действительных математиков и действительных философов, хотя после о должности их прилежнее ещё рассмотреть будет должно. Главное моё в том состоит теперь намерение, чтоб дать понятие некоторое о науке философской тем, которые за не­знанием чужестранных языков, на своём природном собственным прилежанием постигнуть что-нибудь захотят. Чего ради при вступлении в таковую материю сколько возможно удаляться надлежит от безвременной и бесполезной обширности в речах. О пользе сего раз­деления, кто знает латинский язык, смотри предисловие в «Логике» Чирнгаузовой, которую он назвал лекарством для мыслей, второго выхода в Лейпциге 1695 года.


§ 7.


Разделение его к тому служит, чтобы изъяснить, в чём состоит должность прямого философа. Ежели же прямо его мысль разумеет, то нет в свете и не бывало философа, который бы сим именем на­зваться мог по достоинству. Ибо он такие свойства прямому фило­софу приписывает, которых кто бы каков себе не казался быть фи­лософ, никогда столь высокого совершенства не получит, чтоб мог сего имени удостоиться. Кто одни только изъяснения к вещам сыски­вает, или умеет правило какое в науке философской сочинить, тот и по моему мнению в философии дале ничего не изобретает и потому он назваться учёным в таком разуме, в каком сие слово на других языках принимают, а не на нашем, не может. Многие у нас, не зная прямо должности философа или довольствуясь тем, когда они пер­вый градус только философии поняли, о котором я прежде уже упомянул, льстят себя, что они концы философии уже постигли и слывут особливым латинским именем Consumati, по их же переводу совершенные, хотя по прямому не только их столь малое знание не просветило, но больше ещё замешания в голове сделало. Не сказал бы иной на вопрос “для чего огонь жарок?” – “Для того-де, что в нем жаркость есть”. Не думал бы он при том, что он сие ответст­вовал по логике, если бы, понявши помянутый низкий градус только философии, не вздумал про себя, что он и философию знает и фило­софом отчасти можно ему называться. <...> Сия погрешность из обыкновения и по сие время ещё в академиях выйти не может, что не одни те, которые обучают философии, но и те, которые лишь только начали учиться, называются философами. Удивляются с жа­лостью новые философы тому состоянию философии, когда Аристо­тель дал всем образец и правило, из которого никто не должен был дале выступить, но тем только довольствоваться, что он вымыслил. Тогда за великого философа и того почитали, кто смог другому только последовать, ежели не сравниться, и когда превысить кого было не можно, тому почти божественную мудрость приписывали.


§ 8.


Сего разделения довольно было бы для познания, что есть долж­ность философа, и что должность математика. Но я намерен пред­ложить о философии вообще и нечто специальное. Всё моё предпри­ятие в том только особливую новость имеет, что я сколько возможно о философии не философскими словами буду говорить и предлагать ону