Реферат: Академия наук СССР галилео галилей избранные труды в двух томах

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ГАЛИЛЕО ГАЛИЛЕЙ

ИЗБРАННЫЕ ТРУДЫ

В ДВУХ ТОМАХ

ТОМ ПЕРВЫЙ

ЗВЕЗДНЫЙ ВЕСТНИК ПОСЛАНИЕ К ИНГОЛИ

ДИАЛОГ О ДВУХ СИСТЕМАХ МИРА



ИЗДАТЕЛЬСТЁО «НАУКА»

МОСКВА

1964



Редакционная коллегия: А. ю. ишлинский (главный редактор),

А. Т. ГРИГОРЬЯН, М. А. ДЫННИК,

Б. Г. КУЗНЕЦОВ, М. А. ЛАВРЕНТЬЕВ,

И. Б. ПОГРЕБЫССКИЙ, В. Г. ФЕСЕНКОВ

Составитель У. И. франкфурт



ПРЕДИСЛОВИЕ

В 1964 году все человечество отмечает четырехсотлетие со дня
рождения великого Галилея, имя которого стоит рядом с Ар­
химедом, Ньютоном, Эйнштейном. Л^

Страстная борьба Галилея за утверждение гелиоцентрической системы мира Коперника против гелиоцентрической системы Пто­лемея, его телескоп и астрономические открытия, его законы па­дения тел, разрушившие механику Аристотеля, его исключи­тельная роль в развитии нового научного мировоззрения — обще­известны.

Ученые нашей страны глубоко чтят память Галилея. В воен­ном, 1942 году состоялось юбилейное заседание Академии наук Советского Союза по случаю трехсотлетия со дня смерти великого ученого. С докладом о работах Галилея по оптике выступил ака­демик С. И. Вавилов; академик А. Н. Крылов рассказал о Гали­лее как основателе механики, а Н. И. Идельсон сделал доклад о его астрономических открытиях и мировоззрении. Годом позже была издана книга, посвященная Галилею, со статьями этих уче­ных и новым переводом послания Галилея к Франческо Инголи.

Четырехсотлетие со дня рождения Галилея отмечено в Совет­ском Союзе рядом торжественных собраний и научных заседаний

ПРЕДИСЛОВИЕ

с докладами о его жизни и деятельности, многочисленными ста­тьями в печати, выступлениями ученых по радио и телевидению. В связи с юбилеем издается и настоящее двухтомное собрание его основных трудов.

Сочинения Галилея: знаменитый «Диалог о двух главней­ших системах мира — Птолемеевой и Коперниковой», «Бесе­ды и математические доказательства, касающиеся двух новых наук», еще при жизни принесший ему славу «Звездный вестник» и другие — издавались у нас и во многих других странах.

Однако не принадлежат ли теперь сочинения Галилея лишь истории науки? Судьба научной классики существенно отлична от классики художественной. Мы с интересом читаем и по сей день Софокла и Аристофана, но Архимеда и Евклида изучают в основном лишь физики и математики, а к Аристотелю обращают­ся только изучающие историю философии. Лучшие произведения литературы сохраняют свой особый, неповторимый облик и в своем первозданном виде продолжают волновать читателей века и тысячелетия, а научные достижения, даже самые крупные, входят в общий свод накапливаемых человечеством знаний, как правило, в значительно переработанном и обезличенном виде. Имена ве­ликих творцов науки сохраняются лишь в названиях теорий и методов, принципов, законов и теорем, а также в наименовани­ях единиц измерений. Стоит ли проходить вместе с ними заново их извилистый путь первооткрывателей, чтобы овладеть тем или иным разделом науки?

Знакомство с трудами Галилея быстро избавляет от подобно­го рода сомнений. Галилей — признанный классик итальянской литературы и превосходный стилист. Его произведения «Диалог» и «Беседы» написаны в драматизированной форме. Мы как бы присутствуем при столкновении мнений, отстаиваемых живыми людьми, голоса которых звучат со страниц этих книг.

Галилей не скрывает от нас путей, которыми он шел, не умал­чивает о своих ошибках, показывает нам, в полной их силе, все предрассудки, догмы, предвзятые мнения, с которыми ему при­шлось бороться, противопоставляет им не только свои открытия, но и новую систему взглядов, новое научное мировоззрение. То, что стало для нас привычным, здесь на наших глазах возни­кает и утверждает себя в борьбе, наступая и отступая, и снова наступая.

Читая Галилея, мы благодаря непосредственности и ярко­сти его изложения заново переживаем великие революционные события в истории науки, в истории человеческой мысли.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Прошедшие столетия помогают нам раскрыть для себя Гали­лея. У современников Галилей прославился своими астрономи­ческими открытиями, и весь культурный мир обошла весть о его процессе и осуждении инквизицией. В XVIII и XIX веках, с развитием классической механики и физики, все выше оценива­лось значение его вклада в создание основ науки. Вместе с тем все менее выделялась и подчеркивалась революционная сторона на­учной деятельности Галилея в создании нового мировоззрения. Мы восхищаемся в Галилее и острым зрением наблюдателя при­роды, и изобретательностью инженера и экспериментатора, и силой мысли теоретика, стремящегося охватить цельным уче­нием доступные ему области знания, и широтой подхода филосо­фа, которому нужно все отобразить в единой картине мира. Мы ви­дим, как этот инженер, естествоиспытатель и философ, став во главе всего передового, что было в мыслящей Европе того време­ни, преодолевает в тяжелой борьбе упорное сопротивление схо­ластов средневековья.

Исключительная одаренность Галилея позволила ему в сво­их произведениях столько описать и выразить, что на глазах у читателя рождается целый мир мыслей и образов этого гения, создается и утверждается новое мировоззрение. Это не может не увлечь даже и в том случае, если выводы заранее известны, по­добно тому, как при повторном чтении драмы Шекспира мы вновь подпадаем под обаяние произведения, хотя и знаем наперед развязку.

Научная деятельность Галилея, при всей ее многосторон­ности, оказалась в итоге поразительно целостной. Все в ней вза­имно связалось: механика, оптика, астрономические открытия, учение о строении вселенной, размышления о методах и средствах научного познания мира. В значительной мере все это вошло в основные произведения Галилея — «Диалог» и «Беседы». Поэто­му в нашем издании эти произведения Галилея занимают цент­ральное место: «Диалог»— в первом, «Беседы» — во втором томе. Другие произведения Галилея естественным образом сводят­ся в две группы: те, в которых преобладает астрономическое со­держание, примыкают к «Диалогу», те же, в которых главное место занимают вопросы механики, тяготеют к «Беседам».

«Диалог о двух главнейших системах мира» — произведение необычайно емкое. Когда мы ограничиваемся утверждением, что Галилей сокрушил геоцентрическую систему, мы резко упрощаем и постановку проблемы у Галилея, и объем данного им решения. Тот мир, который, по убеждению противников Галилея, вращался

ПРЕДИСЛОВИЕ

вокруг неподвижной Земли, был строго упорядоченным, срав­нительно малым по размерам. Он состоял из нетленной и неиз­менной «пятой сущности» в противоположность тем разрушимым че­тырем элементам или стихиям (земля, вода, воздух, огонь), из кото­рых, по мнению древних, состояла земная материя. Телескоп и аст­рономические открытия Галилея сразу раздвинули пределы вселен­ной и сделали особенно неправдоподобными представления о Земле как центре мироздания. Его анализ наблюдений новых звезд 1572 и 1604 годов доказал, что и в небесах происходят изменения. То, что он разглядел на поверхности Луны, привело к мысли, что ее материя вряд ли принципиально отличается от земной. Иерархия небесных сфер, так хорошо соответствовавшая всему духу средневековья, заменилась у Галилея огромной вселенной, в колоссальных пространствах которой горят и зажигаются бес­численные солнца, подобные нашему. В космосе Коперника еще был центр. Вселенная же Галилея неизмеримо громадней. Она едина сущностью составляющих ее тел и закономерностями про­исходящих в ней процессов. Галилей в «Диалоге» ввел в дей­ствие все свои астрономические открытия. Он использовал их вместе с упрощающей анализ видимого движения планет кине­матикой Коперника, чтобы полностью обновить картину мира.

Против коперниковой системы мира выступала не только тра­диционная астрономия, но и традиционная физика, утверждав­шая, что на вращающейся вокруг своей оси и движущейся по­ступательно вокруг Солнца Земле должен был бушевать ветер, вызываемый отставанием воздуха от ее поверхности, движения в восточном направлении обязаны были совершаться быстрее, чем в западном; предметы, падающие с башен, не должны были опус­каться к их подножию и т. д. Чтобы разбить все эти возраже­ния, Галилею надо было критически проанализировать множе­ство наблюдений и опытов, прийти к понятию движения по инер­ции, сломав попутно противопоставление движения покою, создать первый в истории науки принцип относительности, приступить к научному анализу трудной проблемы вращательного движения. Поэтому в «Диалоге» развернуты многие положения механики. «Диалог» был плодом многих лет упорной и напряженной ра­боты. Справедливость общих заключений Галилей должен был доказывать и отстаивать. Ссылкам на авторитеты, поверхностным и ошибочным суждениям Галилей противопоставил наблюдение и опыт, логический анализ процессов, математическое оформление общих выводов, извлечение из них дальнейших следствий сред­ствами математики и сравнение этих следствий с данными опыта

ПРЕДИСЛОВИЕ

как критерий правильности исходных положений. В основе у Галилея — убежденность в единстве мира и составляющей его ма­терии, в существовании количественных закономерностей, опре­деляющих ход явлений, в их познаваемости человеком. Такие взгляды не сведены в «Диалоге» в систему — они формулируются по частям, в красноречивых отступлениях от основной темы или в полемических замечаниях. Нельзя представить себе «Диалог» без этих отступлений и замечаний. Их пафос и сейчас доходит до читателя, и по мере того, как читатель продвигается вперед по страницам «Диалога», взгляды Галилея складываются в систему, в то новое мировоззрение, которое у Галилея было и мироощуще­нием, и мировосприятием.

В «Беседах» снова появляются действующие лица «Диалога», но это произведение написано иначе. Центр тяжести тут перене­сен на механику. Закон инерции и принцип относительности здесь вновь обсуждаются и разъясняются. Закон сложения движений и, в неявной форме, закон независимости действия сил выступа­ют на первый план в связи с законами падения тяготеющих к Земле тел. Установление этих законов — бессмертная заслуга Галилея. Он не скрывает, как это часто бывало у классиков на­уки, а, напротив, раскрывает свою рабочую методику. Он как бы вводит нас в лабораторию своего творчества.

«Беседы» начинают новую эру в науке — эру математического естествознания. Галилей с удивительной прозорливостью выдви­нул на первый план математические методы исследования законов природы. Он становится почти лиричен, когда говорит о значе­нии математики для познания природы. После Архимеда он заново ставит глубокие проблемы, связанные с понятиями непре­рывности и бесконечности, бесконечно малых и неделимых.

«Беседы» знакомят нас с Галилеем-инженером. Впервые в истории науки Галилей ставит вопрос о прочности стержней и ба­лок при изгибе и тем кладет начало учению о прочности или со­противлении материалов. При этом он схематизирует изгиб, вво­дит, как это делается и сейчас, некоторую модель явления. И схе­ма Галилея представляет собой неплохую приближенную модель. В ней вся сжимаемая часть сечения балки сводится как бы в одну точку. Перед нами прекрасный пример того, как грубая, неточ­ная в деталях схема явления может привести к правильным ре­зультатам, если она верно отражает основное. И Галилей дейст­вительно без ошибок оценивает прочность балок прямоугольного и круглого сечений и делает, в частности, научно обоснованный вывод о преимуществе балок полого сечения.

10 ПРЕДИСЛОВИЕ

Инженер по натуре, Галилей естественно ставит вопрос о форме балки, способной выдержать заданную нагрузку при наи­меньшем собственном весе самой балки. Он приходит к совершен­но правильному, в рамках современного нам учения о сопротивле­нии материалов, выводу, что высота профиля балки должна ме­няться по закону параболы.

Во втором дне «Бесед» Галилей отводит много места рассужде­ниям о прочности геометрических подобных тел при учете их соб­ственного веса. Этим открывается новая наука, сыгравшая в дальнейшем большую роль в различных разделах механики и всей физики,— учение о подобии. Выводы Галилея о малой проч­ности больших существ из-за непомерной величины их собствен­ного веса имеют и по сей день фундаментальное значение для био­логии и техники.

Галилей, по его образному выражению, всю свою жизнь чи­тал открытую для всех книгу природы. И он одним из первых по-настоящему стал понимать ее содержание и рассказывать о нем всему человечеству. Изучая Галилея, мы учимся познавать эту великую книгу у одного из самых больших мастеров, испыты­вать природу и заставлять ее раскрывать свои тайны.

Академик ^ А. Ю. ИШЛИНСКИЙ

ЗВЕЗДНЫЙ ВЕСТНИК

ПЕРЕВОД

И. Н. ВЕСЕЛОВС КОГО

ЗВЕЗДНЫЙ ВЕСТНИК

-гл извещающий Великие и Очень Удивительные зрелища и JLJ предлагающий на рассмотрение каждому, в особенности же философам и астрономам, то, что Галилео Галилей, Флорен­тийский Патриций, Государственный математик Падуанской гимназии, наблюдал с помощью подзорной трубы, недавно им изобретенной, на поверхности Луны, среди бесчисленных не­подвижных звезд, в Млечном пути, туманных звездах и прежде всего на Четырех Планетах, вращающихся, вокруг звезды Юпи­тера на неодинаковых расстояниях с неравными периодами и с удивительной быстротой; их, не известных до настоящего дня ни одному человеку, автор недавно первый обнаружил и решил именовать их Медицейскими звездами.

^ В ВЕНЕЦИИ, У ФОМЫ БАЛЬОНИ, 1610 С РАЗРЕШЕНИЯ НАЧАЛЬСТВУЮЩИХ И С ПРИВИЛЕГИЕЙ

l

Шн jl ji-ujiiqjiqg^iiiiiiiijiijjij^ i l i ....art, i"! l Л

Светлейшему Косме II Медичи четвертому великому герцогу Этрурии

Преславным и преисполненным человечности было дело тех, которые пытались защитить от пренебрежения преславные дела выдающихся своей доблестью мужей и спасти от забвения и по­гибели их бессмертия достойные имена. Для этого на память потомству создаются изображения, высеченные из мрамора или вылитые из меди; для этого ставятся статуи пешие или конные; для этого тратятся средства на возведение колонн и пирамид, доходящих, как сказано, до светил; для этого, наконец, строятся города, посвященные именам тех, которых благодарное потомство считает необходимым передать вечности. Таково уж состояние человеческого ума, что, если не побуждать его упорно врываю­щимися в него снаружи изображениями вещей, то всякое воспо­минание легко из него исчезает.

Но другие, стремящиеся к более прочной и продолжительной памяти, поручают вечное провозглашение великих людей не кам­ням и металлам, но охране Муз и нетленным памятникам пись­менности. Но зачем же мне напоминать об этом, как будто чело­веческая изобретательность, довольная достигнутым здесь, не осмелилась идти дальше вперед; наоборот, она, заглядывая в

^ ЗВЕЗДНЫЙ ВЕСТНИК

15


даль и хорошо понимая, что все памятники человечества гибнут от насилия, бурь и ветхости, изобрела более прочные знаки, над которыми не имеет власти ни всепожирающее время, ни завист­ливая ветхость. Поэтому она, переселясь в небо, вечным назва­ниям ярчайших звезд и их сферам сообщала имена тех, которые за свои выдающиеся и почти божественные дела сочтены были достойными вместе со светилами наслаждаться вечной жизнью. По этой причине слава Юпитера, Марса, Меркурия, Геркулеса и остальных героев, именами которых зовутся светила, исчезнет только тогда, когда погаснет блеск самих этих светил. Однако это изобретение человеческого остроумия, благородное и достойное удивления с самого начала, не в ходу уже многие века, и одни только древние герои занимают эти блестящие места и как бы удерживают их в своей власти. И тщетно благочестивый Август пытался ввести в их собрание Юлия Цезаря; действительно, когда он захотел назвать звездой Юлия появившееся (в то время) све­тило из числа тех, которые у греков назывались Кометами, а у нас власатыми, то оно, исчезнув через короткое время, обмануло надежды столь великого желания. Но мы, светлейший государь, можем возвестить твоему высочеству нечто гораздо более надежное и удачное; действительно, едва лишь на земле начали блистать бессмертные красоты твоего духа, как на небе яркие светила предлагают себя, чтобы словно речью возвестить и прославить на все времена выдающиеся добродетели. И вот они — четыре звезды, сохраненные для твоего славного имени, и даже не из числа обычных стадных и менее важных неподвижных звезд, но из знаменитого класса блуждающих; вот они с удивительной быстротой совершают свои круговые движения с неравными друг другу движениями вокруг благороднейшей других звезды Юпитера, как бы родное его потомство, и в то же время в едино­душном согласии совершают великие круговые обходы вокруг центра мира, то есть самого Солнца, все вместе в течение двена­дцати лет. А что я предназначил эти новые планеты больше дру­гих славному имени твоего высочества, то в этом, оказывается, убе­дил меня очевидными доводами сам создатель звезд. В самом деле подобно тому, как эти звезды, как бы достойные порождения Юпи­тера никогда не отходят от его боков, разве лишь на самые ма­лые расстояния, так ведь — кто этого не знает? — твое милосер­дие, снисходительность духа, приятность обращения, блеск цар­ственной крови, величие действий, обширность авторитета и власти над другими — все это выбрало местопребывание /и седа­лище в твоем высочестве, а кто, повторяю, не знает, что все это

16

^ ЗВЕЗДНЫЙ ВЕСТНИК

исходит из наиболее благоприятствующего светила Юпитера со­гласно велению бога, источника великих благ? Юпитер, говорю я, Юпитер, с первого появления твоего высочества, уже выйдя из волнующихся туманов горизонта, занимая среднюю ось неба, освещая восточный угол и свои чертоги, наблюдает с высочай­шего этого трона счастливейшее рождение и изливает в чистейший воздух весь свой блеск и величие, чтобы всю эту силу и мощь по­черпнуло с первым дыханием нежное тельце вместе с духом, уже украшенным от бога благороднейшими отличиями. Но что же это я пользуюсь лишь вероятными доказательствами, когда могу прийти к этому заключению и доказать почти что необходимым доводом? Бог всеблагой и всевеликий пожелал, чтобы твои слав­нейшие родители не сочли меня недостойным того, чтобы я рев­ностно занялся делом передачи твоему высочеству математиче­ских наук; вот уже примерно четыре года прошло с тех пор, как я выполнил это в то время года, когда обычно вкушают покой после более суровых занятий. В этом мне прямо божественно удалось послужить твоему высочеству, и я до такой степени воспринял вблизи лучи невероятного твоего милосердия и благо­склонности, что не удивительно, если мой дух настолько воспла­менился, что я днями и ночами почти о том только и думаю, чтобы, будучи под твоим господством не только духом, но и при­родой и самым рождением, показать себя страстнейше желающим твоей славы и наиблагодарнейшим по отношению к тебе? Раз это так, то, поскольку я под твоим водительством, светлейший Косьма, исследовал эти звезды, неизвестные всем предшествующим астрономам, я с полным правом решил посвятить их августейшему имени твоей фамилии. Если я первый нашел их, то кто меня будет по праву упрекать в том, что я дам также им и имя и назову Меди-цейскими звездами? Надеюсь, что от этого названия этим свети­лам прибавится столько же достоинства, сколько другие принесли прочим героям. Действительно, если я даже умолчу о светлейших твоих предках, о вечной славе которых свидетельствуют па­мятники всех историй, то одна лишь твоя слава, величайший герой, может придать этим светилам бессмертие имени. Кто мо­жет усомниться в том, что как бы велики ни были ожидания, которые мы возбудили счастливейшими предзнаменовайиями твое­го правления, ты не только их поддержишь и сохранишь, но даже на очень большую величину превысишь? Побеждая дру­гих, тебе подобных, ты, тем не менее, соревнуешься с самим со­бой и с каждым днем становишься больше и сам, и с твоим ве­личием.

^ ЗВЕЗДНЫЙ ВЕСТНИК

17

Итак, прими, милосерднейший государь, эту сохраненную тебе светилами родовую славу и как можно дольше наслаж­дайся теми божественными благами, которые даны тебе не столько звездами, сколько богом — создателем и правителем звезд.

^ ДАНО В ПАДУЕ ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО МАРТОВСКИХ ИД. 1610.

ТВОЕГО ВЫСОЧЕСТВА ПРЕДАННЕЙШИЙ РАБ Г АЛИЛЕО ГАЛИЛЕЙ

2 Галилео Галилей, т. I

Ж1Л

Яревосходителънейшие сенаторы, главы превосходительного Совета Десяти, нижеподписавшиеся, будучи ознакомлены се­наторами реформаторами Падуанского университета через сообщение двух лиц, кому это было поручено, то есть уважаемого о. инквизитора и осмотрительного секретаря сената Джое. Маравилъя, с клятвой, что в книге под заглавием «Звездный вест­ник» и т. д. Галилео Галилея не содержится ничего противного святой католической вере, законам и добрым нравам, и что эта книга достойна быть напечатанной, дают разрешение, чтобы она могла быть напечатана в sm-ом городе.

^ ДАНО В ПЕРВЫЙ ДЕНЬ МАРТА 1610.

АНТ. ВАЛАРЕССО }

НИКОЛО БОН \ Главы превосходительного

ЛУН АР ДО МАРЧЕЛЛО] Совета Десяти

Секретарь славнейшего Совета Десяти

^ БАРТОЛОМЕЙ КОМИН,

1610, в день 8 марта, зарегистрировано в книге, лист 39. ИОАНН. БАПТИСТА БРЕАТТО КОН. БЛАСФ. КОАДЪЮТОР.

S I D E R E V S

. N V N С I V S

MДGNA, LЦNGEQ.VB ADMilABIilA

Spelhculд pдndens л fulpicienda<|uc proponrns

vnicuiquc, prxferam veto

g'A LlTlE O* oT O

P ATR ITIO FLORENT1NO

PДtauini GymnaЯj Pabьco Mathemadco

PERSPIC1LL1 .

^r e.fe rcptrti bent fr ttt fttnt obferttAta. in КП^€. F^CIT, PIX1S IN-

HfMElijSt L4СГ ЈO Clf{f^Lц, STELLJS №EBJ^ЈOSI5j

*£м>ппк veto (Я

^ QJV A T V 9 R PLANETIS

Cwca l O V ! S Steiiam difparibьs mteruallis, atque periodts, cefcri-tate mirabtls ctrcumucJutK; quos, ncmmtin hancvioue

Асщ cognitos, nouirtiroc Auchor dcpr«. hendit primus •, acquc

MEDICEASIDERA

S a/ft to? ?t m


'^ /NVNCVPANDOS DECREVIT.

ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ «ЗВЕЗДНОГО ВЕСТНИКА» 2*


Астрономический вестник, содержащий и обнаро-Ъующий наблюдения, произведенные недавно при помогли новой зрительной трубы на лике Луны, Млечном пути, туманных звездах, бесчисленных непоЪвиу^сных звездах, а тающее четырех планетах, никогда еще до сих пор не виденных и названных МеЪицейскими светилами.

В этом небольшом сочинении я предлагаю очень многое для наблюдения и размышления отдельным лицам, рассуждаю­щим о природе. Многое и великое, говорю я, как вследствие превосходства самого предмета, так и по причине неслыханной во все века новизны, а также и из-за Инструмента, благодаря которому все это сделалось доступным нашим чувствам.

Великим, конечно, является то, что сверх бесчисленного множества неподвижных звезд, которые природная способность позволяла нам видеть до сего дня, добавились и другие бес­численные и открылись нашим глазам никогда еще до сих пор не виденные, которые числом более чем в десять раз превосходят старые и известные.

В высшей степени прекрасно и приятно для зрения тело Луны, удаленное от нас почти на шестьдесят земных полудиамет­ров, созерцать в такой близости, как будто оно было удалено всего лишь на две такие единицы измерения, так что диаметр этой Луны как бы увеличился в тридцать раз, поверхность в девятьсот, а объем приблизительно в двадцать семь тысяч раз в сравнении с тем, что можно видеть простым глазом; кроме того, вследствие этого каждый на основании достоверного свидетельства чувств узнает, что поверхность Луны никак не является гладкой

^ ЗВЕЗДНЫЙ ВЕСТНИК

2-1


и отполированной, но неровной и шершавой, а также что на ней, как и на земной поверхности, существуют громадные возвыше­ния, глубокие впадины и пропасти.

Кроме того, уничтожился предмет спора о Галаксии или Млеч­ном пути и существо его раскрылось не только для разума, но и для чувств, что никак нельзя считать не имеющим большого зна­чения; далее очень приятно и прекрасно как бы пальцем ука­зать на то, что природа звезд, которые астрономы называли до сих пор туманными, будет совсем иной, чем думали до сих пор.

Но что значительно превосходит всякое изумление и что прежде всего побудило нас поставить об этом в известность всех астроно­мов и философов, заключается в том, что мы как бы нашли четыре блуждающие звезды, никому из бывших до нас неизвестные и ненаблюдавшиеся, которые производят периодические движения вокруг некоторого замечательного светила из числа известных, как Меркурий и Венера вокруг Солнца, и то предшествуют ему, то за ним следуют, никогда не уходя от него далее определенных рас­стояний. Все это было открыто и наблюдено мной за несколько дней до настоящего при помощи изобретенной мной зрительной трубы по просвещающей милости божией.

Может быть, и другое еще более превосходное будет со вре­менем открыто или мной, или другими при помощи подобного же инструмента; форму и устройство его, а также обстоятельства его изобретения я сначала расскажу кратко, а потом изложу историю произведенных мною наблюдений.

Месяцев десять тому назад до наших ушей дошел слух, что некоторый нидерландец приготовил подзорную трубу*, при по­мощи которой зримые предметы, хотя бы удаленные на большое расстояние от глаз наблюдателя, были отчетливо видны как бы вблизи; об его удивительном действии рассказывали некоторые сведущие; им одни верили, другие же их отвергали. Через не­сколько дней после этого я получил письменное подтверждение от благородного француза Якова Бальдовера из Парижа; это было поводом, что я целиком отдался исследованию причин, а также придумыванию средств, которые позволили бы мне стать изобре­тателем подобного прибора; немного погодя, углубившись в тео­рию преломления, я этого добился; сначала я сделал себе свинцо­вую трубу, по концам которой я приспособил два оптических стекла, оба с одной стороны плоские, а с другой первое было

* Зрительная труба была изобретена в Голландии Липпершеем и Янсе-ном экспериментальным методом без теоретических исследований. (З^есь u далее — примечания переводчика).

^ 22 ЗВЕЗДНЫЙ ВЕСТНИК

сферически выпуклым, а второе — вогнутым; приблизив затем глаз к вогнутому стеклу, я увидал предметы достаточно большими и близкими; они казались втрое ближе и в девять раз больше, чем при наблюдении их простым глазом. После этого я изготовил дру­гой прибор, более совершенный, который представлял предметы более чем в шестьдесят раз большими. Наконец, не щадя ни труда,



яи издержек, я дошел до того, что построил себе прибор до та­кой степени превосходный, что при его помощи предметы каза­лись почти в тысячу раз больше и более чем в тридцать раз ближе, чем пользуясь только природными способностями. Сколько и ка­кие удобства представляет этот инструмент как на земле, так и на море, перечислять было бы совершенно излишним.

t Но, оставив земное, я ограничился исследованием небесного и сначала наблюдал Луну настолько близкой, как будто она от­стояла всего лишь на два диаметра Земли. После того я с неве роятным ликованием духа часто наблюдал звезды как неподвиж­ные, так и блуждающие; видя, насколько они часты, я начал ду­мать, каким образом можно было бы измерить расстояние между ними и, наконец, нашел это. Об этом следует заранее поставить в известность тех, которые захотели бы приступить к наблюде­ниям подобного рода. Прежде всего необходимо, чтобы они при­готовили себе точнейшую зрительную трубу, которая представляла бы предметы ясными, отчетливыми и без всякого тумана; она должна увеличивать по меньшей мере в четыреста раз; тогда она покажет эти наблюдаемые предметы в двадцать раз более близкими; если такого инструмента не будет, то напрасно пытаться видеть все то, что наблюдалось нами в небе и что описывается ниже. Чтобы всякий легко мог удостовериться в размерах увеличения, пусть он приготовит из бумаги два круга или квадрата, из кото­рых один должен быть в четыреста раз больше другого; это будет, когда отношение длин диаметров большего круга к меньшему бу­дет двадцатикратным; после этого, прикрепив их поверхности к той^же самой стене, нужно одновременно смотреть на них изда­лека, на меньший,— придвинув глаз к зрительной трубе, а на боль­ший — простым глазом; это легко можно будет одновременно сде­лать, открыв оба глаза; обе фигуры покажутся тогда одинаковой


^-1 ^* ? £4 J\^I ! ^ l

^m^lk!^n

Je >• l
^*§4>*4iMa$l-r

K^I-K^f'kFiH

^>if«-«lh??.tH>


€

УчЯ
v a r » ^ ^ > ^ i ? i fe ^ i t-Д trhita И'ЛТЧи*

11 ьп H ^ ^

*v ,,* ч J» & V >' ^ k "• Г k U * *\

*£'£

24

^ ЗВЕЗДНЫЙ ВЕСТНИК

покрытой впадинами и возвышениями, совершенно так же, как и поверхность Земли, которая то здесь, то там отмечается гор­ными хребтами и глубокими долинами. Видимые же явления, по­зволяющие заключить об этом, суть таковы.

На четвертый или пятый день после соединения с Солнцем, когда Луна представляется нам с блестящими рогами, граница,



отделяющая темную часть от блестящей, не простирает­ся ровно по овальной линии, как это бывает у абсолютно сферического тела, но обоз­начается неровной, угловатой и извилистой линией, как изображено на прилагаемом рисунке; действительно, мно­гие блестящие как бы выро­сты протягиваются за грани­цы света и мрака в темную часть и, наоборот, темные частички входят внутрь свет­лой области. Кроме того, ве­ликое множество небольших черных пятен, совершенно от­деленных от темной части, повсюду осыпает почти всю

область, уже залитую солнечным светом, за исключением той только части, которую занимают большие и древние пятна. Мы замечали даже, что только что упомянутые небольшие пят­на все и всегда сходятся в том, что имеют черную часть со сто­роны, обращенной к месту Солнца; со стороны же, противоле­жащей Солнцу, они увенчиваются более светлыми границами, как бы пылающими черными хребтами. Примерно такую же кар­тину мы имеем на Земле около солнечного восхода, когда видим долины еще не залитые светом, а горы, окружающие их со стороны противоположной Солнцу, уже горят ярким блеском; и подобно тому как тени земных впадин уменьшаются по мере поднятия Солн­ца, так и эти лунные пятна теряют темноту с возрастанием освещенной части.

Правда, на Луне не только границы света и тени кажутся неровными и извилистыми, но, что вызывает еще большее удивле­ние, в темной части Луны появляются многочисленные блестя­щие острия, совершенно отделенные и оторванные от освещенной

^ ЗВЕЗДНЫЙ ВЕСТНИК

25


части и удаленные от нее на значительное расстояние; некоторое время спустя они постепенно увеличиваются и в размерах, и в блеске, по истечении же второго или третьего часа они присо­единяются к остальной освещенной части, уже сделавшейся более обширной; между тем внутри темной части там и сям как бы появ­ляются все новые и новые точки, загораются, увеличиваются в размерах и, наконец, соединяются с той же самой светлой час­тью, сделавшейся еще большей. Пример этого мы видим на том же самом рисунке. А разве не так на Земле перед солнечным восхо­дом, когда тьма еще обнимает равнины, зажигаются под солнеч­ными лучами вершины высочайших гор? Разве не увеличивается свет по прошествии небольшого времени, когда освещаются сред­ние и более широкие части тех же гор и, наконец, после восхода Солнца соединяются с освещением холмов и равнин? Однако раз­меры такого рода возвышений и впадин на Луне весьма значи­тельно превосходят земные неровности, как мы покажем ниже. Между тем я никак не могу обойти молчанием нечто достойное внимания и мной наблюденное в то время, как Луна приближалась к первой четверти, что можно видеть на приведенном наброске; действительно, в освещенную часть входит огромный мрачный залив, помещающийся у нижнего рога; наблюдая этот залив в те­чение более долгого времени и видя его полностью темным, и, однако, почти через два часа заметил, как немного ниже середины впадины начала подыматься какая-то блестящая вершина*, она постепенно увеличивалась в размерах, представляла тре­угольную фигуру и была совершенно отделенной и оторванной от светлой части; вдруг вокруг нее начали блестеть три другие не­большие вершины; наконец, когда Луна уже стала приближаться к закату, эта треугольная фигура, расширившись и сделавшись больше, соединилась с остальной освещенной частью и вроде огромного мыса, окруженная тремя упомянутыми блестящими вершинами, ворвалась в темный залив. На краях рогов как верх­него, так и нижнего, появились некоторые блестящие точки, со­вершенно отделенные от остального света, как видно на том же рисунке. В каждом роге, но особенно в нижнем, замечалось вели­кое множество темных пятнышек; более близкие к границе света и тени казались крупнее и темнее, более удаленные — менее тем­ными и менее ясными. Всегда, однако, как мы уже упоминали, черная часть самого пятна была обращена в сторону солнечного освещения, блестящая каемка окружала черное пятно со стороны,

Вероятно, это современный кратер Коиерник.

^ ЗВЕЗДНЫЙ ВЕСТНИК

противолежащей Солнцу и обращенной к темной области Луны. Эта лунная поверхность, отмеченная пятнами, как хвост павлина голубыми глазками, походит на стеклянные сосуды (обычно назы­ваемые ледяными киафами), которые погружают в воду раскален­ными, вследствие чего их поверхность становится изломанной и волнистой *.

Правда, большие пятна на Луне кажутся подобным образом изорванными и покрытыми возвышениями, но гораздо более ров­ными и однообразными, и только кое-где блестят некоторыми более светлыми пятнышками. Таким образом, если кто-нибудь захотел бы воскресить древнее мнение пифагорейцев, Луна представила бы как бы вторую Землю; более светлая ее часть соответствует поверхности суши, а более темная представит водную поверх­ность; никогда не было сомнений в том, что если смотреть издали на залитый солнечными лучами земной шар, то поверхность суши будет казаться более светлой, а вода более темной. Кроме того, большие пятна на Луне кажутся более вдавленными вглубь, чем светлые области; на Луне прибывающей и убывающей на границе света и тьмы всегда вокруг этих самых больших пятеи возвышаются соседние части более светлой области, как мы наблю­дали на нарисованных фигурах; при этом границы упомянутых пятен бывают не только более вдавленными, но также и более ровными и не прерываются бороздами или неровностями. Более же светлая часть бывает выше главным образом вблизи пятен; перед первой четвертью и во время последней вокруг некоторого пятна в верхней, т. е. северной, части Луны, сильно поднимаются какие-то огромные вершины, и с верхней стороны пятна, и с ниж­ней, как показывают рисунки.

Это же пятно перед последней четвертью замечается окружен­ным какими-то более черными границами; они со стороны, проти­воположной Солнцу, являются более темными, как величайшие горные хребты, со стороны же, смотрящей на Солнце, бывают более светлыми; противоположное этому происходит во впадинах; их часть, находящаяся против Солнца, является блестящей, а находящаяся в стороне Солнца бывает темной и затемненной. Затем по уменьшении светлой поверхности, когда почти все это пятно покрывается мраком, более светлые хребты гор начинают более явственно выделяться из мрака. Это двойственное явление показано на следующих рисунках.

Киаф — сосуд, употреблявшийся в античности для охлаждения вина.



^ ЗВЕЗДНЫЙ ВЕСТНИК

27

Об одном только я никак не могу забыть. Я это заметил даже с некоторым удивлением. Середина Луны занята как бы некоторой впадиной, значительно большей, чем все остальные, и совершенно круглой по форме; ее я заметил вблизи обеих четвертей и, на­сколько возможно, изобразил на вторых частях приводимых ри­сунков. Она при затемнении и освещении представляет такой



вид, как если бы на Земле область вроде Богемии была окружена со всех сторон величйшими горами, расположенными по окруж­ности совершенного круга; на Луне она окружается настолько великими хребтами, что крайние места, соседние с темной частью Луны, кажутся залитыми солнечным светом, прежде чем граница света и тени достигнет среднего диаметра ее фигуры. Что касает