Реферат: Приободрит, взволнует кровь

Власть.

Глава первая.

1

Поверь, читатель, друг сердечный,

Нет никакой во мне нет охоты

Воспеть предмет бесчеловечный,

Поработивший дух свободы,

Рождая смуты и сомнения,


Бунты, хаосы и течения,

Но обладание, которым,

Как утолит любую страсть,

Так и ущербным или хворым
Даёт надежду не пропасть!


Однако мало тех писак,

Кого минула сия чаша,

Они и рады бы, но как

Себя лишить самомассажа?!


Ведь власть, что первая любовь,

Приободрит, взволнует кровь!

Да и без нас не обойдётся,

И посему мудрить не стану,

Как ни крути, а всё ж придётся

Вернуться снова мне к роману.


Пора поведать вам, читатель,

Как поживает наш шельмец,

Любви столичной соискатель,

Фортуны трепетной ловец.


Итак, с пером наперевес

И со щитом из кип бумаги

Я отражу вам жизни срез,

Ворвавшись в гущу этой драки!


Но перед тем давайте с вами

Чуть о сердечной теплоте

С надеждой вспомним, и сердцами

Прильнём к природы красоте.


И, может быть, её коснувшись,

Растают в них снега и льды,

И оживут, от сна очнувшись,

Заиндевевших душ цветы!


И зацветут, как всё весною,

Перестрадав печалью зимней,

И очаруют красотою

Небесных радуг после ливней.


Как живописец, краски лета

Палитрой яркой на холсте,

Зажечь их строфами куплета

Я постараюсь на листе.


Рождаясь, мысли, как снежинки,

В привычном ритме закружились,

Ещё немного, и… картинки

На лист стихами запросились.


Читатель, в русскую природу

Мы с вами двери приоткроем,

И, в честь её, слагая оду,

Понаблюдаем за героем.


Он на пути к гнезду родному

Салон автобуса покинул,

И, отогнать, пытаясь дрёму,

Туманным взором даль окинул.


Какое счастье видеть снова

Любезный сердцу чудный вид,

Достойный кисти Васнецова,

Где память бережно хранит…


Вокруг знакомые предметы,

Привычный местности излом,

Холмы, овраги, рощ букеты,

Волнистый леса окаём.


И вдалеке средь пышных куп,

Чернея голыми ветвями,

Стоит, всё так же, чахлый дуб,

Раздетый градом и ветрами.


На горизонте, караваном,

Блистая, словно жемчуга,

Под редким утренним туманом

Плывут лениво облака.


В просторе нежно-голубом,

Поймав невидимый поток,

Далёким чёрным лоскутом

Застыл парящий ястребок


Дороги нить среди хлебов

Неровной стёжкою ложиться,

А рядом связанных столбов

Плетётся вяло вереница.


Перехватив рюкзак за спину,

Он продолжает пешим ходом,

С восторгом глядя на картину

Земли, разбуженной восходом.


( безлюдье, редкое теперь,

пока ещё, как верный страж,

тут стережёт в природу дверь,

храня богатства и пейзаж)


Светила резвые лучи

Бегут, искрясь, по проводам,

Вороны, ласточки, грачи

Спешат поднять весёлый гам!


Из глубины густой дубравы,

Взмывая в небо, серебрится,

Отметив место ратной славы,

Остроконечной стелы спица.


Внизу, за поймой луговой

Из разнотравья и цветов,

Речушка лентой голубой

Бежит меж дивных брегов.


И вдруг теряется из вида,

Изящно делая луку,

Где одинокая ракита

Стоит на низком берегу.


С его крутого коромысла

Над тусклым зеркалом воды,

Как будто падая, зависла,

Держась ветвями за кусты.


Напротив, прямо за рекой,

Крестом и куполом горя,

Встаёт над берегом стеной

Высокий храм монастыря.


И на воде, частицей града,

Легенды дряхлой старины,

Сияют купола лампада

И мрамор кипенный стены.


Но очевидно воды плёса

Давно не те для перевоза.


Поодаль старенький паром,

Найдя приветливую мель,

На стебле бледно-голубом

Чернеет, словно спящий шмель.


А между тем, уж ельник сбоку,

Наплыв зелёною громадой,

Бросает тени на дорогу

И манит путника прохладой.


На фоне яркого простора

Уютной Фавна колыбелью

Лесную сень открыла Флора,

Исполнив мягкою пастелью.


Под переливы птичьих трелей,

Цикад весёлый перезвон,

Гуляя средь могучих елей,

Ласкает ветер пряди крон.


Играет света отблеск слабый

На паутинках, как шелках,

Небрежно брошенных на лапы,

И изумрудно-ярких мхах.


Вдруг завела неподалёку

Кукушка песнь свою скупую,

Внося смятение и тревогу,

Как звездочёт, в судьбу чужую!


Как будто дрогнула трава,

И буйством красок лес ожил,

И жуткий воздух колдовства

Вокруг героя закружил!


Раздвинув ели вековые,

Из царства сумрачной прохлады

Встают, как призраки живые,

Кресты, цепляясь за ограды!


И будто волк протяжным воем,

А может, филин диким свистом

Пронёс над вечности покоем

Из сказок мысли о нечистом!


По ходу ловят его взгляд

Кое-где овалы фотографий,

Скупые строки главных дат,

И безыскусных эпитафий.


И тянут в вечности приют

Своей неведомою силой,

И через несколько минут

Он перед матери могилой.


Перекликались звонко птицы,

Родник прохлады где-то бил,

А запах хвои и живицы

Немного голову кружил.


Припомнив скорбные картины,

Он торопливо снял рюкзак

И, подойдя к кусту рябины,

Сжал гроздь, созревшую в кулак.


И сгустки красного желе

Сквозь пальцы тут же проступили,

И кои, падая к земле,

Траву, как кровью окропили!


И, содрогнувшись от озноба,

Он видит кадры похорон,

Людей столпившихся у гроба

Под холодящий душу стон!


А вот и он, совсем мальчишка,

Стоит, зажав рябины гроздь,

Тут опустилась с шумом крышка,

Забит уже последний гвоздь…,

И горсти первые земли,

Ударив, детство отсекли!


В непродолжительной борьбе,

Стряхнув с себя оцепенение,

Минуя ельник, по тропе

Он продолжает путь в селение.


Взмывают ветви в вышину

И, завершая свой полёт,

Порой сплетаются в одну,

В узорчатый, зелёный свод.


Суглинок узенькой аллеи

Теней украшен кружевами,

А корни елей, словно змеи,

Пугая, вьются под ногами.


Пестрит мозаикой цветочной

Поляны солнечной покров,

А огоньки брусники сочной

В рот так и просятся с кустов!


Блестит из чащи старый пруд

Широким лезвием клинка,

И словно лебеди плывут,

В нём отражаясь, облака.


Подрезав ельником просёлок,

Он на дорогу вышел вновь,

И солнце, тысячей иголок,
Вонзилось тотчас в плоть и кровь!


Оно, без малого, в зените,

И зной усердно, как паук,

Уже плетёт из липких нитей

Фантомы марева вокруг.


И клочья дымчатой вуали

Округи сказочный пейзаж

Всё боле, боле превращали

В чудесный трепетный мираж!


В пьянящем море кислорода

От разогретых солнцем трав

Струится сладкий запах мёда,

Каких-то специй и приправ!


Зефир, разбуженный Эолом,

Промчится вихрем над лугами,

Рекой, лесами, синим долом,

Над золотистыми полями,


Подёрнув зыбью на просторе

Из налитых колосьев море!


Под перепевы ветра в поле,

И перекличку птиц в лесу

Он видит в славы ореоле

Природы вечную красу!


Открылся памяти альбом,

И, словно слёзы откровения,

То тут, то там блеснули в нём

Давно застывшие мгновения!


В душе разбуженная лира

С воспоминаний половодий

На крыльях тёплого Зефира

Приносит тихий плеск мелодий.


Из глубины забвения годы

Плывут строфой перед глазами,

Ложась на музыку природы

Проникновенными словами.

И словно реквием былому

Звучит в душе тоска по дому.


И ранней юности заря

Пред взором медленно вставала,

И, ярким пламенем горя,

Минувшим сердце обжигала!


Тут он родился и подрос,

Ходил из школы на покос,

И в клубе страстными речами

Воспламенял сердца девчат,

А позже пестовал ночами

Мысль о побеге из пенат.


Но вот уже из-за холма

Мелькнули первые дома.


И наш герой шагает краем,

Открывших улицу, дворов,

Но не встречают шавки лаем,

Не слышно криков петухов!


И непривычно слабоват,

Так хорошо знакомый нам,

Деревни стойкий аромат,

Неподдающийся ветрам.


Село молчанием гробовым

Встречает нашего героя,

Бывая часто таковым

Под колпаком дневного зноя.


Но этой только ли причине

Покой обязан был? Отнюдь.

Не меньше тягостной картине

Стеснившей скорбью его грудь!


Так, путник жаждой утомлённый,

Надеждой, будучи ведом,

Её хоронит, удручённый,

Перед усохшим родником.


Иные избы, как калеки,

По обе стороны стоят,

Одни уже сомкнули веки,

А у других потухший взгляд.


Им нынче выпала судьба

Ворьём разграбленных гробниц,

И тлеют, словно черепа,

Пугая безднами глазниц!


За школой сад покрыл бурьян,

На куче мусора, у входа,

Валялись горн и барабан,

На них прошла отныне мода.


И, говоря, что песня спета,

Как догоревшая свеча,

Над скорбным ликом сельсовета

Потух румянец кумача!


Стоит забытой сиротой

От суеты мирской вдали,

И окна мёртвой синевой,

На мерзость глядя, зацвели.


Но вот, минуя, сей некрополь,

Он поравнялся с палисадом,

Где ждёт его могучий тополь

И дом с обшарпанным фасадом.


Привет тебе, родной очаг!

Ещё чуть-чуть, какой-то шаг…

Вот позади калитка, двор,

Крыльца пологие ступени,

И, отомкнув крючком запор,

Он входит в сумрачные сени.


Пройдя на ощупь, как слепой,

Он натыкается на стул,

Задел за что-то головой,

И ручку двери потянул…


2

«Эй, вы, потише, как коня,

Весь дом подняли на дыбы,-

Куму нужда тут до меня,-

Раздался голос из избы.


Однако дверь уже открыта,

И в рамке светлого проёма

Стоит, ещё приличный с вида,

Седой старик-хозяин дома.


В видавших виды башмаках,

Когда-то ярко-красной майке,

Кругом залатанных штанах,

И сверху в вязаной фуфайке.


Голубоватых вен орнамент

Сухие руки украшал,

И кожи бронзовый пергамент

Лицо и шею покрывал.


Сейчас он выгодно темнел,

Скрывая мелкие морщины,

Но оттенял собою мел,

Ещё не так густой, щетины.


В глазах блеснули огоньки,

И сквозь улыбку, из углов,

Возникли тёмные пеньки,

Разбитых временем зубов,-


Да я глазам своим не верю,

Уж и надеяться не смел

Увидеть вновь свою потерю,

Ну, здравствуй, милый мой пострел!


Смирил-таки свою гордыню

И оживил мою пустыню!-


И радость, вспыхнув в старике,

На время голос пресекла,

И по морщинистой щеке

Слеза скупая потекла,-


Для человека пуп земли

Был, есть и будет отчий дом,

Куда бы в жизни мы не шли,

А всё равно к нему придём!-


Подняв мозолистый кулак,

Он дружелюбно ткнул в плечо,

И, подсобив стянуть рюкзак,

Прижал и обнял горячо!


И в членах, скованных печалью,

Невнятный трепет пробежал,-

Эх, раздавить бы тут каналью,

Что б впредь уже не уезжал,-

С едва скрываемым волнением

Шепнул он, глядя с умилением,-


Уж слишком долгой в этот раз

Была, сынок, твоя опала,

Совсем забыл в Москве о нас,

И совесть не напоминала!


Годков немало стороной,

Уж семь без малого, кажись,

Прошло с тех пор, как мы с тобой

Вот так при встрече обнялись!»


Сквозь удивление и укор

Рвались приветливые нотки,

А некогда тяжёлый взор

Теперь был ласковый и кроткий.


«Один приехал, как всегда,

Учёл бы хоть мои года,

Да показал бы деда внуку,

В разгаре ягодной поры

Мы нос утрём любому югу,

Нам не помеха комары».


«Отдам, отдам тебе должок,

Быть может, в будущем году,

А нынче б мне воды глоток

Прикончить засуху во рту!


Эх, хорошо бы, как когда-то,

Испить парного молока,

Иль на худой конец обрата

Из ледяного погребка».


«Ступай, милок, покамест в дом,

А я схожу за молоком»


«Никак корову ты завёл?-

Хватило б силы на козу.-

Ну, ты даёшь, каков орёл!-

Ты жди, я мигом принесу».


Под скрип просевших половиц,

Сквозь запах ветоши из сада,

Дрожа, плывут овалы лиц

Сестры, двоюродного брата,

Всей многочисленной родни

С кем проводил былого дни.


За лет минувших суетой

Им не была ещё забыта,

Пленяющая простотой,

Поэзия родного быта.


А в стенах этой конуры

Почти ничто не изменилось,

Как будто время той поры,

На миг вбежав, остановилось,

Да и осталось навсегда…


Всё так же виснут провода.

Кое-где бревенчатые стены

Разъел безжалостный грибок,

И, будто в клочьях грязной пены,

Весь в паутине потолок.


У входа печь стоит на страже,

Как лев, ощеряясь из угла,

Покрытой копотью и сажей

Беззубой впадиной чела.


И рукомойник на щитке

Всё в тот же, синий таз глядится,

За печью, в мрачном закутке,

Прикрывшись шторкою из ситца.


Во глубине темнеет кадка,

И, словно висельники в ряд,

Тулуп, пальто и плащ-палатка,

Теснясь, на вешалке висят.


Отца бессменные привычки

Держали вещи на местах,

На печке ковш, фонарь и спички,

Половник с тёркой на крючках.


К стене прижался поставец,

Поодаль тянется скамейка,

Под ней приземистый ларец,

На ней картуз и телогрейка.

И тут же высится на стуле

Плита с бидоном и кастрюлей.


Окно затянутое тонкой,

Почти невидимою сеткой.

А рядом столик под клеёнкой

С прилипшей сбоку табуреткой.


И основной аксессуар

Почти любой крестьянской хаты,

На видном месте самовар,

Весь потускневший и помятый.


«Ох, как меня ты освятил

Своим внезапным появлением,

Не зря, выходит, наградил

Намедни ангел сновидением!


Удачно, прям под сенокос,

Как дар, тебя на день Петров

Господь мне в помощь преподнёс,

И наготовим в зиму дров.


Как будто колокольный звон

Очистил душу от печали,-

Бубнит старик, подав бидон,

Покрытый сколами эмали.


И запах луга заливного

Ударил в нос от молока,-

Давно не пробовал такого,

Похоже, жирность велика,-


Герой наш выдохнул, насытясь,

И, вытирая капли с губ,

Продолжил,- а скажи ка, витязь,

Ты всё такой же однолюб,


Дни коротаешь с бормотухой?

Не изменил ей со старухой?!»


«Давно утихли в сердце битвы,

Теперь мне, милый, не до жён,

В посты, обряды и молитвы

С недавних пор я погружён.

И не заметил, как привык,

Днём отдаюсь мирским заботам,

По вечерам прочтению книг,

Да русской баньке по субботам».


«Ага, с крушением сельмага,

Того, что был у большака,

Твоя безудержная тяга

Влечёт теперь за облака,


Не по приказу ль с высоты

Сегодня в нашенских краях

В разгар уборочной страды

Царит безмолвие на полях?!


От большака покуда шёл

Мне не попалось ни души,

И никого с окрестных сёл,

Одни лишь галки да стрижи!»


«Не говори, нельзя глядеть

На это всё без слёз и муки,

Ведь грех крестьянину сидеть

Об эту пору, сложа руки!


В угоду разбитному люду

Порядок изгнан отовсюду!


Порою, слушая их байки,

Я не могу никак понять-

Не закрутив потуже гайки,

Как можно что-то поменять?!


Хлеба созрели, но, похоже,

Их убирать себе дороже.


Слыхал, какие нам подарки

Подносит щедрая страна?

Ей за одно ведро солярки

Отдай три центнера зерна!


Да что ж мы стали у порога,

Как будто в хате места мало,

Не притомила ли дорога,

Уж больно выглядишь устало?-


И, нежно взяв под локоток,

Он сына в горницу увлёк,-


Располагайся, дорогой,

К твоим услугам табуретка,

А то вздремни часок, другой,

Вон и любимая кушетка».


Лакар присел на табурет,

И взор ленивый не спеша,

Побрёл с предмета на предмет,

В пределах комнаты кружа.


Вначале бросились в глаза

Стального цвета занавески,

Что висли, словно паруса,

На направляющих из лески.


Меж них в открытое окно,

Пылая красками цветенья,

Глядят златых шаров руно,

Пионы, марьины коленья,

В другое флоксы, георгины,

Жасмин и ягоды рябины.


В простенке, сказочной избушкой,

Который год, чеканя шаг,

Шагают ходики с кукушкой,

Мирской тиши извечный враг.


Повсюду видятся отметки

От пролетевших мимо лет,

Обивка старенькой кушетки

Давно оставила свой цвет.


На фоне выцветших шпалер,

Блистая треснутым зерцалом,

Стоит облезлый шифоньер,

Неповоротливым амбалом.


На нём покоились баян,

Чья жизнь давно была разбита,

И допотопный чемодан

Из голубого фибролита.


А посерёдке, над столом,

Под самодельным абажуром,

Рябая лампочка глазком

Глядит насмешливо, с прищуром.


В углу железная кровать

Упёрлась спинкой в бок комода,

На нём с портрета смотрит мать

И вечный образ из киота.


И, как обычно, над кроватью,

На тонком коврике из щёлка,

Что был местами вышит гладью,

Висела старая двустволка.


А этажерки этажи,

Что громоздилась у стены,

Сегодня пищей для души

На удивление полны!


Повыше численник висит,

Уже худой наполовину,

А рядом комик одессит

С обложки «Смены» корчит мину.


И беспросветной нищетой

На деревенский быт глядели,

Одна ужаснее другой,

В полу зияющие щели!


Однако, прежде пепелище,

Где таял пьющий беспробудно,

Теперь походит на жилище,

И даже выглядит уютно.


«Папаша, там, в своей поклаже

Везу я кое-какую снедь,

На этот раз намерен даже

Тебя немного приодеть».


И вся начинка рюкзака,

Спустя минуты, на столе,

Тут две бутылки коньяка,

Икра зернистая в стекле.


И кое-что ещё для пира-

Бананы, киви, апельсины,

Круг колбасы, кусочек сыра,

По банкам шпроты и сардины.

Две пачки чая и паштет,

И куль дешёвеньких конфет.


Со дна на свет извлечены-

Флакон воды от комаров,

Рубашка, модные штаны,

Бельё, и пары две носков.


В недавнем прошлом алкоголик,

Увидев сладкую отраву,

Душою сжался, словно кролик,

Судьбой назначенный удаву!


С минуту глядя на бутылки,

Потом задумчиво под ноги,

Он, словно витязь у развилки,

Был занят выбором дороги.


Но побеждает, к счастью, страх,

И он звучит в его устах:


«Не отказался бы от зелья,

Но запретили доктора,

Едва смогли меня с похмелья

Поднять со смертного одра.

Я с той поры ни капли в рот,

И не курю уж целый год!»


«Охотно верится, хотя

Не представляю вас без соски,

Ну, ладно, милое дитя,

Давай ка скидывай обноски.

Одежду новую примерь,

А вкусу на слово поверь».


Старик, раздевшись, натянул

Сперва штаны, потом рубашку,

И, оглядев себя, вздохнул,

Смущённый джинсами в обтяжку.

И, тупо глядя в этикетки,

Присел на краешек кушетки.


«Да не беда, что нет простору,

Зато, гляди, какие ткани,

А джинсы тотчас будут впору,

Когда наденешь после бани!


Она была бы нынче кстати,

Люблю попариться с устатку,

Ты, может быть, приезда ради

Разок изменишь распорядку?»


«Изменим, что ж, на то и гости,

Что б лишний раз погрелись кости».


«Вот и отлично, ты отведай

Из яств заморских что-нибудь,

И заодно про жизнь поведай,

Не тяготит ли трезвый путь?»


«Не знаю, милый, что и взять,

Ложится глаз на колбасу,

Но мне её не прожевать,

Конфету разве пососу,-

И, взяв конфету со стола,

Он начал с новостей села,-


С тех пор, как с сердцем катастрофу

Подстроил мне зелёный змей,

На дня грядущего голгофу

Взбираться стало тяжелей!


Теперь сижу на молоке

От бурь житейских вдалеке.

От пенсиона к пенсиону,

Как верный страж родных корней,

Покорный общему закону,

Сгорая в вотчине своей.


Но всё быстрее в круге вечном

Жизнь мчится, якобы вперёд,

Давным-давно уже в Заречном,

Сбежав от скуки, брат живёт.


Твоя-то бывшая зазноба,

Слыхать, второго родила,

Её муж важная особа,

Творит неважные дела.


Лицом похожий на лису

Он слыл приличным человеком,

Пока не стал у нас в лесу

Работать «чёрным дровосеком».

Там, в сосняке, ты видел плеши?

То приложился этот леший!


Держал в районе сеть ларьков,

Потом в Заречном объявился,

Скупил паи у стариков,

Потом у тех, кто обленился,


И представляешь, эта шваль

Завозит как-то спирт Рояль!


Село охотно принимало

Из рук данайца крепкий дар,

Сначала Прохора не стало,

Потом преставился Макар.


За ними тётка Степанида,

А там и сын её, Григорий,

Остались Тит да бабка Лида,

Да и у тех сплошные хвори.


Печален вид сей пустоты,

В кладбище даром что кресты.


Иных могил уж нет в помине,

Напоминавших те утраты,

Что мы оплакивали, ныне

Забвения сумраком объяты!


Сменю, пожалуй, я волну,

Давай о чём- нибудь весёлом,

Ещё услышишь не одну

Отходную российским сёлам.


А ну, словами очевидца

Скажи ка, милый, не тая,

Как поживает там столица,

Как сам, да как семья твоя?»


«А что Москва, стоит покуда,

Течению жизни поперёк,

Как колоссальная запруда,

Стране, давая нужный ток!

Ты что, не видишь разве свет,

Которым с юности согрет?


Местами, правда, старовата,

Бывает, спрячет так дома,

Что только поиск адресата

Уже сведёт тебя с ума!


Вся жизнь как цепь противоречий

Души движениям и рассудку,

То слышишь идиотов речи,

То пляшешь под уродов дудку!


Как говорят и смех и грех,

А в водах перемен глубоких

Моя не хуже, чем у всех,

Но явно хуже, чем у многих!»


«Господь с тобой, какие страхи.

Совсем, я вижу, изнемог,

Да вы там, будто в клетке птахи,

Ну, разве это жизнь, сынок?!»


«А что поделать, не простая,

Но лишь она одна учитель,

С утра уж учит, предлагая

Нам из реклам путеводитель.


Где в пользу красочных витрин

Довольных лиц капитализма

Нам отказала от вершин

Крутых подъёмов коммунизма.


И тешит в счастья ожиданиях

Завидной верностью примет,

Кругом рассыпавшись в названиях,

Как бизнес, рынок, интернет!


С семьёй пока что всё в порядке,

Хочу своим примером сына

Подвигнуть к утренней зарядке,

А то хромает дисциплина,


Закончил год почти без троек

И перешёл в четвёртый класс,

Как говорят, уж слишком боек,

Но в рамках сносных выкрутас.


Пока не видно в нём умельца,

Но мы надеемся с женой,
Увидеть пусть не Билла Гейтса,

Хотя бы парня с головой.


Схожу с ума, на тёщу глядя,

А ей уже полвека с гаком,

Поискушав напрасно зятя,

Опять сочлась законным браком.

С тех пор, как муж её скончался,

В неё как будто бес закрался!


Похоже, хочет наверстать

Всё, что упущено за годы,

Когда пришлось супругу лгать

В ответ на страстный зов природы.


И знаешь, в ней сидящий враг,

К несчастью, любит молодняк.


Но возраст схода хризантем,

Уже не те фигура, грудь,

И больше года ей ни с кем

Не удавалось протянуть.


А что бы лето продолжалось,

Любвеобильная вдова

Три года с возрастом сражалась

Ценой утраты естества!


Пошла за помощью к диетам,

Борясь с грозящим ожирением,

Однако, голод рикошетом

Ответил веса удвоением!


И, слава богу, удалось

Нам разменяться без урону,

И вот уж год живём поврозь,

Общаясь лишь по телефону.


Отец, а где же «Горизонт»?

Его не видно что-то, вроде

Всегда стоял он на комоде,

Или опять попал в ремонт?!»


«Ты знаешь, вот уж года три,

Как полетело что-то в нём,

Однажды щёлкнуло внутри

И показались дым с огнём…

Всю хату затянуло смрадом,

Да хорошо сосед был рядом!


Вот молодец, не растерялся,

Схватил и бросил за окно,

Тот в палисаде и взорвался,

А я остался без кино!

Хотелось бы, конечно, «телик»,

Да не имею лишних денег.


С тех пор я часто у соседа

Бываю вечером в гостях,

Где погружён в меню из бреда,

Что преподносят в новостях

Свежайшей информации,

Не без душка сенсации!


Признаться, очень уж хорош

Его «японец» для гурмана,

Часами глаз не оторвёшь

От здоровенного экрана!


Где, словно в зеркале толпы,

Реклам и шоу паранойя,

Политиканы, что клопы,

А фильмы, будто поле боя!


Где, будто бы в калейдоскопе,

Кружась, проносятся картинки,

От процветания в Европе,

До загнивания глубинки!


И лишь крепчает с каждым разом

К чужой беде иммунитет,

Когда сметён весёлым плясом (бывает)

С экрана горестный сюжет».


«Эк, как прошёлся по меню!

Подал и тех и этих блюда,

И даже грязную стряпню

От поваров из Голливуда!


Отец, а ты весьма речист,

Скажи, откуда этот слог,

Болтаешь, словно журналист,

А пары слов связать не мог?!


Да и потом, с каких же дел,

Сосед то наш, дремучий Тит,

Так хорошо разбогател,

Что ящик «фирменный» глядит?»


«Сынок младшой его, Андрюха,

Уже давно, как ты в Москве,

В душе у отрока разруха,

И ветер свищет в голове!


Он телевизор и припёр,

Бывая тут, порой, наездом,

Но я слыхал, с недавних пор,

Сидит в Бутырке под арестом.

Крутился он в преступном мире,

Вот и попался на квартире!


А в просвещение отпер дверку

Монах, мой верный проводник,

Ты погляди на этажерку,

Она ж полна чудесных книг!


И, как политики, словами

Теперь я запросто играю,

С тех самых пор, как вечерами

С книжонкой досуг убиваю,-


И в самом деле, подле стенки,

На узких полках, друг над другом,

Сжимаясь в плотные шеренги,

Шагал отряд борцов с досугом.


Там были Пушкин, Карамзин,

Некрасов, Гоголь, Достоевский,

Набоков, Лермонтов, Куприн,

Лесков, Толстой и Данилевский.

«Курс разведения цветов».

И сам Григорий Богослов,-


Читаю много и охотно,

А ведь едва не разучился,

Так, видно, Господу угодно,

Что б пред кончиной просветился».


А между тем, кружа по дому,

Туман прохлады и покоя,

Объемля нежно, клонит в дрёму

Чуть подуставшего героя.


Он встал и сладко потянулся,

Задев ладонью потолок,

Сел на кушетку и разулся,

И, потеснив отца, прилёг.


Через невидимые щёлки

Он озирает взором полки.


Затем бормочет: «Ну и ну,

И не узнаешь человека,

На смену водке и вину

Явилась, вдруг, библиотека!


Но, очевидно, только книги

Довольно слабая преграда

Для пропитого горемыки

От соблазнительного яда.


Среди иных противоядий

Уж к вере, кажется, всегда

Ты меньше всех питал симпатий,

А нынче не разлей вода,

Какая странная любовь!»


«А ты, дружок, не суесловь!-

В глазах мелькнуло раздражение,

И неглубокая черта,

Разрезав щёку, на мгновение

Приподнимает угол рта,-


В миру мы странники и каждый

Обременён своим путём,

Когда ж случится приступ жажды,

То все к источнику идём.


А я к истокам совершенства

Через разнузданность пришёл,

И там, под сенью духовенства,

Как будто вновь себя нашёл!


Когда-то мой характер скверный

Доставил много мне хлопот,

И не один уж душник мерный

Через него я вылил в рот!


И на себя, как на загадку,

Я натыкался много раз,

И колошматил правду-матку,

Да так, что искры вон из глаз!


А после, плача, как дитя,

Я сердца раны и ушибы

Лечил, душою проходя

Его ухабы и изгибы!


Но под ударами насмешек

Лишь крепче делался орешек!


Так, много лет, один, как перст,

Я прожил, словно на чужбине,

Запрятав в водку свой протест,

Не помышляя о кончине!


Дыхание ж осени крепчает,

И рубежи зимы близки,

И жизнь моя уже роняет

Красу, как роза лепестки.


А наша память неизменно

Всегда на сердце оставляет

Лишь то, что истинно и ценно,

А остальному изменяет.


Мне сердце часто говорило,

Преподнося во сне былое,

Лишь то, с чем ты в разлуке, мило,

И только с ним душа в покое.


Дорога жизни моей прежней

Была терниста и темна,

Но Бог свидетель, зорькой вешней

Горела в ней моя жена!


Слова, красивые слова!

Они, как павшая листва,

Всегда в сравнении бедны

Пред ярким образом живым,

Как в зиму бледный лик весны,

Который в памяти храним.


Всё в доме делала с любовью,

Трудилась в поле, как пчела,

С пренебрежением к здоровью,

Пока однажды не слегла!


И навсегда застыли слёзы

В больших глазах, что никогда

Уж не увидят жизни прозы,

И не проронят слов уста!


Я образ в памяти лелею,

Поверь, мой милый, и поныне

Здесь всё живёт и дышит ею,

И плачет к каждой годовщине!


И продолжает часто сниться

Тех лет событие одно,

Наверно помнишь, как синица

Три дня стучалась к нам в окно?!


И замираю я на дате,

Взглянув на лист календаря,

Когда застыло время в хате,

Как муха в капле янтаря!


Прости мне, Боже, прегрешения

Причина коим слабость духа,

Плоды же их - одни лишения,

Да будь ты проклята, сивуха!-


И после этих громких слов

Он, потрясая кулаками,

Взглянул глазами докторов

На стол с московскими дарами.


Где высились бутылок башни

Со словом пламенным « Коньяк»,

И, увлекаясь в день вчерашний,

Опять взял тему передряг,-


Я, как помешанный, часами

С бесплотной тенью говорил,

Скорбя, горючими слезами

Воспоминания кропил!


В душе, от горя изнемогшей,

Однажды что-то прорвалось

И, правя тризны по усопшей,

Вино рекою полилось!


Лишь рюмка первая, бывало,

Оттащит скорбь мою от сердца,

Лавиной память наступала,

Да так, не знал, куда и деться!


И я ловил былое сетью,

Желая воле подчинить,

И избивал забвенья плетью,

Но ничего не мог забыть!


А без надежд воспоминания

Лишь ужасали положение,

Переполняли днём страдания,

Что б ночью вылиться в сражение!


В ненастный вечер на печи

Обнимет ласково дремота,

И начинается в ночи

Злых духов дикая охота!


Ворвутся шумной стаей в дом,

И тут же, в поисках трофея,

Перевернут его вверх дном,

А ты лежишь, дохнуть не смея!


Как вдруг очнёшься от испуга!

А на дворе то дождь, то вьюга…


Беснуясь, ветер рвёт когтями

Остатки кровли на избе,

Стучит неистово крылами

По окнам, стенам, по трубе!


Завоет волком, в плаче бьётся,

То на мгновенье замолчит,

И вдруг ехидно засмеётся,

А то, серчая, закричит!


А иногда, сынок, казалось

Что в дверь любовь моя стучится,

И сердце радостно сжималось,

И грёз вставала вереница.


Шум затихающих шагов

Манил во двор, на сеновал,

Мне так хотелось слышать зов,

Но никогда никто не звал!


Когда ж проснёшься поутру,

То со двора похмелье гонит,

Вот так и жил, как на ветру,

Куда подует, так и клонит!


Подобно глупой малолетке,

И стыд, и совесть растеряв,

Душа моя сидела в клетке,

Браня зачинщиков облав!


С мечтой покинуть эту клеть

Из тьмы пороков и печали,

Да так, что б злые духи впредь

И днём с огнём не отыскали!


Но грех являлся, то и дело,

И путал узой крылья духа,

Не скоро времечко летело,

Прям, как октябрьская муха!


Так, день и ночь с судьбою споря,

От жизни мира вдалеке,

Я утопал в потоке горя,

И догорал в греха огне!


И вытворял уж, что хотел,

Отдав себя на волю змия,

И вечный пир - души удел

Была тогда моя стихия!


И скоро свыкся с этой ролью,

И ей все силы отдавал,

И от застолья шёл к застолью,

И всё, что можно, пропивал!


И думал, было, песня спета,

Но объявился дух спасения,

И с ним тропой добра и света

Пошёл на поиск воскресения!


Тропа же та от жизни внешней

К познанию внутренней вела,

И, проходя у церкви здешней,

Услышал я колокола!


С округи братьев и сестёр

Они к обедне звали в храм,

И дух, идущий по пятам,

Взял и толкнул меня в притвор!


Я, было, ринулся назад,

Уж дверь на выход отворил,

Но благовоний аромат

Хмельную голову вскружил!


И был я сразу взят в полон

Проворной братией из клира,

И сквозь окно святых икон

Увидел жизнь иного мира!


И сразу прошлое отпало,

И задышал я полной грудью,

Но это было лишь начало

Моих скитаний по распутью!


Моя душа нуждалась в вере,

Простившись с прежней накануне,

И, убиваясь по потере,

Всё больше кланялась Фортуне.


И потому не без труда,

Ещё чураясь мук стыда,

Владыке слёзы покаяния

Я, исповедуясь, поднёс,

Эх, кабы видел ты страдания,

И реки этих горьких слёз!


Но не осталось небо глухо.

И под глазами стало сухо,

Когда Господь суровым словом

Души останки оживил,

И, ободрённый веры зовом,

Я больше водочку не пил!


И, как дикарь, из тьмы пещеры

В цветущий вечно райский сад,

Я вышел в лоно новой веры,

И не хочу, поверь, назад!

Ведь водка стёрла б в порошок,

Когда бы случай ни помог!»


«А ну, а ну, отец, давай ка

Что там за случай, расскажи,

Я сердцем чую прелесть байка,

Уж посмеёмся от души!»


«Тебе, быть может, и потеха,

А мне так было не до смеха!

Когда к концу того же дня

(а это было в том году)

Вдруг угораздило меня

Столкнуться с