Реферат: Ломова Юлия

Ломова Юлия

ПОЭТ

(Пьеса о революционных событиях в России и Башкирии не имеющая никакого отношения к реальным событиям имевшим место в эти годы с этими людьми. Так, например, у Ш.Бабича не было сестры Шарифат, а у Колчака жены Александры.)


Действующие лица:

Заки Валиди, писатель, учёный, поэт

Щайхзада Бабич, поэт

Владимир Маяковский, поэт

Касым Давлеткельдиев, художник

Габдулла Тукай, поэт

Мажит Гафури, писатель

Ярослав Гашек, писатель

Чолпан, поэт

Адмирал Колчак, предводитель белых

Давид Бурлюк, поэт

Александр Тюлькин, художник

Казак оренбургского казачьего войска

Казачка, его жена

Шарифат Бабичева, сестра поэта

^ Сания, возлюбленная

Александра Колчак

Женщина Габдуллы Тукая



Картина 1-ая.

Город Петербург. Набережная Невы. 1914 год.На набережной - Владимир Маяковский и Касым Давлеткильдиев.

^ Касым Давлеткильдиев: Посмотри, Владимир! Ясный день. Словно прощаясь, град Петербург смахнул свои вечные слёзы и засиял улыбкой. Это редкая удача. Смотри как до самого горизонта уходит, катит свои лазурные волны стрела-Нева в ровных берегах. Как до самого горизонта переливается всеми цветами по обе стороны чудесный город. Вся красота мира расточилась здесь – в сочной дымке стен, тёмной шершавости отражённых и отражающих сводов мостов, в той родной для сердца, колоссальной луковице училища Штиглица, возвышающейся подобно Санта Мария дель Фьоре. А безумное здание Спаса на Крови опрокинутое в небо и воды, готический собор в отблесках радуги, пройденный кистью Моне? За ним – залитая солнцем, блистающая дорога. Куда хватит взгляда простирается она в ясной дали.

В Уфе же дороги круты, а дали туманны. Но, как сказал кто-то, самый прекрасный дворец на земле, едва наглухо захлопнуться его двери, станет тюрьмой. Мы с тобою отучились, Маяковский. Ты – сбежал из Академии, я – от Штиглица. Так на волю, на волю же! Покинем этот сладчайший град, Санкт-Петербург, навсегда, чтобы всегда верить в радость возращения.

^ Владимир Маяковский: Может, Касым, ты просто боишься угрозы висящей над Петербургом, кажется, с самого рождения? Тревоги, делающей его ещё прекрасней. Посмотри, как он красив. Будто все его здания вот-вот лопнут – разлетятся, как перезревший плод. Можно оставаться таким красивым? Значит угроза, лихая угроза, тёмная ненависть, там, за сияющим фасадом, скоро вырвется наружу и подчинит себе гордый город. И война, Мировая Война, уже на пороге его.

^ Касым Давлеткильдиев: Нет я не боюсь этого. Город сей есть мысль. Одна чистая, как серебро, мысль. Куда больше я боюсь возвращения. Не ненавистью ли встретит меня мой родной город? Моя Уфа? Может, сам не зная, я заслужил её?

^ Владимир Маяковский: Ты думаешь?

Касым Давлеткильдиев: Если бы я знал наверняка. Но никто не знает в каких городах мы живём. Мысли не хватит проникнуть в глубину их душ. Может и Уфа меня любит, как никогда ни один город любить не сможет, столь причудливо...

^ Владимир Маяковский: Столь необычна его любовь?

Касым Давлеткильдиев: Да.

Владимир Маяковский: Ну, тогда ступай. Ты любишь цветы. И города любят цветы. Значит – твой город любит тебя. И потом. Где ты найдёшь город более странный чем тот, в котором родился?


^ Картина 2- ая.

Город Самара на Волге. За столом у окна сидит Габдулла Тукай. К нему подходит Женщина.

Женщина: Милый мой, не слишком ли много ты работаешь? Не пиши больше сегодня! Письменный стол сдавил краем твою грудную клетку и тебе скоро станет трудно дышать. Оторви свои ясные глаза от жухлых листов бумаги и взгляни на небо – оно чудесного голубого цвета. Это отражение твоих глаз! Взгляни в окно из дома. С этих круглых, как хлебы, или сахарные головы, обдуваемых ветром холмов над рекою. За серой мутью её волн туманом колышется степь. Иди на берег реки-Волги, и вдохни её воздух!

^ Габдулла Тукай: Сестра моя, я слишком устал!

Женщина: Человек устаёт, когда отгораживается от мира. Пройдись хоть подъёмами и спусками Самары, каждый из которых обрывается в небеса.

^ Габдулла Тукай: Я устал уже ходить по косогорам Самары, да и в те же небеса пока не тороплюсь. Потому, принеси мне лучше горячего чаю, в нём есть и ветер, и травы розовых холмов, и тяжесть воды и отражение небесных холмов облаков.

^ Женщина: Как ты хочешь брат...

(Женщина уходит и возвращается с чаем.)

Женщина: Брат, к тебе пришёл какой-то человек! Говорит, что зовут его Заки, Заки Валиди, что приехал он из Уфы,к тебе, великому поэту Габдулле Тукаю, и что ты давно ждёшь его. Как ему ответить брат?

^ Габдулла Тукай: Милая сестра! Принеси ещё чаю и зови его скорей сюда. Этот человек нужен мне!

(Женщина уходит и возвращается. В руках у неё чай. С ней приходит Заки Валиди. У него в руках плащ.)

Женщина: Вот ваш гость, а вот чай. Извините меня, мне надо заняться делами, но если что будет нужно - позовите!

^ Заки Валиди: Брат мой! Я из самой Уфы приехал к тебе на большую, как туча Волгу, под сень старинных домов, словно изъеденных червями, где всё так чуждо, тесно, противно моей воле, но мне нужно было видеть тебя! Как ты живёшь здесь, где красота так недоступна?

^ Габдулла Тукай: Когда я здесь, душа просится на волю - за ограду стен. Но поболтавшись немного без опоры, где ей вздумается, она находит покой только в ровных тихих улицах Самары, как птица с небес возвращается в сплетение тёмных ветвей. Разве город не напоминает тебе лес?

^ Заки Валиди: Разве не затем, чтобы избавиться от шума листвы люди строили каменные дома?

Габдулла Тукай: Я так рад тебя видеть! Но скажи мне, пожалуйста, Заки, почему ты не приехал раньше? Я ждал тебя. Я знал, что ты думаешь обо мне и твои мысли мешали мне спать. Я всё думал: о чём же ты спросишь меня? И пока ты собирался задать единственный вопрос, что так мучил тебя, я, мысленно ответил тебе уже на миллион вопросов. Я задавал себе вопросы от твоего имени и – кто знает? Может я ответил и на тот единственный вопрос раньше, чем ты приехал сюда к холмам над рекой?

^ Заки Валиди: То что называешь вопросом – вовсе не вопрос. Один раз я уснул, проснулся и нашёл его на подушке, но это не мой вопрос. Это даже не вопрос. Мир изменился после этого вопроса - возможно ли задать его?

^ Габдулла Тукай: Если он может поссорить нас прежде, ещё до того, как сказаны все слова и выпиты все чаи и съедены все сладости - не торопись. Может - лучше молчать? Я закрою глаза, изгоню неудобную мысль и верну себе счастье.

^ Заки Валиди: Нет! Только такой Поэт как ты может ответить мне!

Габдулла Тукай: Ну, новости! Ты сам Поэт - не хуже меня, хотя, верно не лучше, да и вообще - в наш век урожай на поэтов! Найдутся и получше! Они лучше знают ответ.

^ Заки Валиди: Мне нужен именно ты! Я всё про тебя знаю: живущий в городе - тоскующий по простору, поверх европейского платья распустивший острые белые крылья рубашки! Ты, в котором нет ничего, что мешало бы тебе поджать ноги на ярком ковре, я спрашиваю тебя, глядящего серыми глазами на жительниц этого города, завязанных в платочки с розанами: Не настаёт ли НАШЕ время?

^ Габдулла Тукай: Всякий раз, когда в моём присутствии говорят “мы” или “наши” - я чувствую, что не могу быть ни с “нами” ни с “нашими”.

Заки Валиди: Ты не хочешь отвечать?

Габдулла Тукай: Я просто думаю - ты сказал не всё и отвечать пока не на что.

^ Заки Валиди: Извини, когда всё это стоит в глазах, трудно, просто не верится, что другие этого не видят… А объяснять - так долго!.. Разве не всегда было так? Сперва - гордо величался один город и одна земля...

^ Габдулла Тукай: Два города - Москва, потом Петербург.

Заки Валиди: Пусть два. Потом по мере присоединения земель и их освоения, все жители этих земель находили счастье и составляли славу Москвы или Петербурга. Разве нет? И наконец, те, окраинные земли – расцвели уже сами, забыв о Москве и Питере, далеко перекрыв славу столиц.

^ Габдулла Тукай: Откуда ты это взял? Ты это видел?

Заки Валиди: Достаточно прочитать историю, чтобы прийти к такому выводу. Всегда было именно так. Вот и город Рим сперва сам славился, потом призвал провинциалов, а потом - сам уступил место провинциям. Франции, Англии, Германии… Так будет и с Российской империей. Неужели никто кроме меня не догадывается, не знает, не видит?

^ Габдулла Тукай: Да уж слава гордых провинций, и их скорая гибель от варваров вскоре после гибели забытого ими Рима?

Заки Валиди: Где ты видишь варваров?

Габдулла Тукай: Да, варваров вокруг я не вижу, да и времена иные, чем тогда, многое изменилось. Люди читают и слышат одинаковые новости Носят одинаковые одежды из одинаковых тканей. Пьют одинаковый чай из одинаковых чашек. Землю опоясали железные дороги - железными путами намертво связав друг с другом Англию и Индию, Китай и Францию, Россию и Африку, холодный Вашингтон с жарким Рио. Разве кто-нибудь сможет вырваться из этого круга?

^ Заки Валиди: Но ведь много ещё есть мест на земле - есть они и в Российской империи, мест, где живут иначе, чем все остальные! Разве не покоится корона японского императора, где живут иначе, чем все остальные! Разве не покоится корона японского императора, как прежде на троне? Разве не исполняют Сиу священных танцев? Разве ни кочуют арабы? Разве не делают изумительные скульптуры в Африке?

^ Габдулла Тукай: Тем хуже для тех, кто не похож.

Заки Валиди: Можно построить свой мир. Не такой, как сейчас.

Габдулла Тукай: НАШ мир?

Заки Валиди: И ваш также!

^ Габдулла Тукай: Мне нравится и этот. Он не плох. А что получится у тебя?

Заки Валиди: Этот мир обречён. Он стар

Габдулла Тукай: Может быть. Но насильно нельзя - ни ускорить его конец, ни продлить его жизнь.

^ Заки Валиди: Я точно знаю - момент самый благоприятный. Надо действовать. Казань и Уфа разве не одно?

Габдулла Тукай: Все города - одно. Я не могу тебя отговорить, хоть ты и лишаешь наши родные города всякой надежды.

^ Заки Валиди: Посмотрим. Ты ещё увидишь- и изменишь своё решение. Ты пожалеешь, что не помог мне.

Габдулла Тукай: Посмотрим. Но помогать тебе я не буду, как впрочем и мешать. Прощай. Грустно так расставаться.

^ Заки Валиди: Всё было в твоих руках.

Габдулла Тукай: Мне жаль, я рад был бы поверить.

Заки Валиди: Значит - мы вовсе не родные души? Не братья?

^ Габдулла Тукай: Все поэты - братья.

Заки Валиди: Кроме тебя и меня. Прощай.

Габдулла Тукай: Не хорошо так расставаться.

Заки Валиди: Какая разница, мы же больше не увидимся? Но если бы всё зависело только от меня, мы бы провели с тобой не одну долгую беседу! Но я не могу – я возвращаюсь в Уфу. И будь что будет. Может ты и прав? Но у меня уже есть предназначение и цель.

^ Габдулла Тукай: Только обещай мне - что ты меня встретишь на вокзале в Уфе.

Заки Валиди: Ты едешь в Уфу? Я так рад.

Габдулла Тукай: Климат у вас там лучше. И кумыс хорош. Надо поправить здоровье. Обещай мне встретиться со мной ещё раз. Тогда мы лучше объясним всё друг другу.

^ Заки Валиди: С радостью. Ты прав. Прости.

Габдулла Тукай: Прощай.

Заки Валиди: Прощай, мы ещё встретимся!

Габдулла Тукай: Прощай.

(Габдулла Тукай уходит. Заки Валиди одевается. К нему выходит Женщина.)

Женщина: Вы простите, что я спрашиваю, но не были ли вы слишком резки с ним?

^ Заки Валиди: Был.

Женщина: А он с вами?

Заки Валиди: Да.

Женщина: Не обижайтесь на него, мой брат болен.

Заки Валиди: Я пойду и извинюсь.

Женщина: Не надо, уходите! Он может выйти из себя. Вы его расстроите. Уходите. (^ Заки Валиди уходит.)


Картина 3-я

Лысая гора под Уфой. Шайхзада Бабич и Касым Давлеткильдиев.

Шайхзада Бабич (не в серьёз): Зонт накинул на неё синюю сеть, заключил драгоценную птичку в кружевную клетку, спеленал её в маленьком пятачке тени, из которого она, как заколдованная – идёт и не может выйти своей колеблющейся тростниковой походкой. Тянет шаги. И колышутся волной оборки и кружева белого облачного платья, извивается вышивка, тихий звон идёт от переливающихся бусин бисера и монет, а мягкие раструбы рукавов тихим сиянием шёлка обрамляют её руки.

^ Касым Давлеткильдиев: Значит, она татарка.

Шайхзада Бабич: Послушаешь тебя - уши вянут, Касым.

Касым Давлеткильдиев: Художника полагается смотреть, а не слушать. Вот если бы ты усадил её перед мольбертом в этом белом облачном платье (можно вместе с зонтиком)… вот тогда бы я, Касым Давлеткильдиев, сумел выразить всё, что я думаю, в доступной форме.

^ Шайхзада Бабич: Гордо сказано, хвалю! Только обрадовался! Как я тебе её приведу - если даже имени не знаю! Как приятно красный бархатный колпачок свешивался ей на бровь, бросая косую тень на её лицо! Как он нежно вёл по лицу в такт её походке!

^ Касым Давлеткильдиев: Так она ещё и замужем!

Шайхзада Бабич: Вот именно. Потому я страдаю, изнемогаю, застрелите меня, спасите от неразделённой любви.

^ Касым Давлеткильдиев: Неужели правда?

Шайхзада Бабич: Неужели ты сомневаешься?!

Касым Давлеткильдиев: Разве нельзя без несчастной любви? Жизнь так коротка. И неловко, конечно, напоминать тебе об этом – но разве ловко серьёзному юноше, Шайхзаде Бабичу, воплощению благочестия, лучшему ученику в медресе, в будущем не меньше чем муфтию, разве ловко ему – даже взглядом – обнимать замужних женщин.? Но если серьёзно, какой из тебя - мулла? Но и человеком окунувшимся во всяческие удовольствия видеть тебя не хотелось бы. Пока ты ещё шакирд – будь добр, не позорь имени своего учебного заведения. Тем более - оно и так предоставляет своим учащимся много свободы.

^ Шайхзада Бабич: Да, хорошо находиться и учиться среди хороших людей, когда кругом серость и несвобода, отсутствие всякой воли. Но есть, верно, где-нибудь, люди свободные по настоящему. Хотелось бы оказаться в их числе. Или, хотя бы, самому стать вольной птицей.

^ Касым Давлеткильдиев: Уезжай в Петербург, как я. Вольная птица - здесь?

Шайхзада Бабич: Но ты же вернулся?

Касым Давлеткильдиев: Все мы должны возвращаться, описывая круг, как солнце.

^ Шайхзада Бабич: Я не могу уехать навсегда. А стихи сочинять я уже научился. Я вообще - гений. Такой высокий, сильный, как памятник Пушкину. Когда-нибудь ты придёшь сюда и скажешь: «Здесь я сидел на этом холме, а рядом со мной сидел Великий Поэт, Шайхзада Бабич, как сейчас вижу его перед собой».

^ Касым Давлеткильдиев: Кстати, про этот холм. Странное место для беседы - холм за монастырём. Можно будет попасть в жандармерию, как группа неизвестных революционеров.

^ Шайхзада Бабич: «Отречёмся от старого мира!» Шучу! Разве тебе не нравится эта сумасшедшая даль, в которую так хочется сбежать?

Касым Давлеткильдиев: Да, но именно поэтому мне страшно. Не могу долго смотреть. Одно дело - один цветок. Он, тоже, бескрайне красив. Но бескрайний мир, где великое множество таких цветов!

^ Шайхзада Бабич: Ладно, пойдём. Видишь те ажурные кусты, с красными ягодами?

Касым Давлеткильдиев: Да.

Шайхзада Бабич: Представь себе двух прозрачных старушек, в ярких узорах одежды и долгих платках, замирающих в молитве в золотой сени, на сочных ковриках, в залитой солнцем траве. Молитва Аллаху у стен православного монастыря! Что тут скажешь! Нарисуй такую картину, Касым! У тебя же есть похожая?

^ Касым Давлеткильдиев: Это не так легко. Мне нужно видеть всё это. И, может, не будем лишний раз раздражать того кто запретил изображение.

Шайхзада Бабич: Зачем об этом говорить тебе и мне? Людям вовсе не праведным лучше и не думать о таких вещах.

^ Касым Давлеткильдиев: Но ведь ты думаешь?

Шайхзада Бабич: Я думаю, что обычаи и традиции древних арабских племён не имеют к религии никакого отношения. А даже если б имели – времена изменились. И уж Аллаху-то это известно.

^ Касым Давлеткильдиев: Разве можно знать что Аллах есть и что Ему известно?

Шайхзада Бабич: Посмотри в эту даль вновь - разве тебе не кажется, что ты видишь Его? И его улыбку?

^ Касым Давлеткильдиев: Это отдаёт чем-то пострашнее этих далей.

Шайхзада Бабич: Можешь называть Его как хочешь, молиться где хочешь, и муллы и священники и раввины – не имеют к Нему отношения.

^ Касым Давлеткильдиев: Вот иди и скажи всё это своим учителям в медресе!

Шайхзада Бабич: Они и без того составили обо мне замечательное мнение. И потом - нужно говорить только о том, в чём совершенно убеждён.

^ Касым Давлеткильдиев: Так ты ещё и не веришь в то, что говоришь?

Шайхзада Бабич: Не знаю, я и сам, кажется, не знаю… Иногда - меня нанизывает на чувство Бога, как на вертел, но часто я думаю - лучше смиренно бить челом на коврике пять раз в день, чем заполнять голову найденным решением неразрешимой задачи. Ведь если задача неразрешима - значит всякое найденное решение будет неправильным, не правда ли? Но одно я, всё же, точно знаю, не разубеждай меня - всякая радость Аллаху особенно приятна и особенно он любит поэтов. Не скажу - что меня, но поэтов он любит. И, верно, и меня! Немножко! Чтоб сотворить такой мир нужно было быть большим поэтом!

^ Касым Давлеткильдиев: А про художников ты - ничего не скажешь? Или ты закончил с похвалами?

Шайхзада Бабич: Закоснею в самодовольстве, закаменею в гордости, а не скажу. Но всё равно – с похвалами я ещё не закончил.

^ Касым Давлеткильдиев: Разве все хорошие слова о тебе ещё не сказаны? Скромность украшает человека!

Шайхзада Бабич: Ну, да!.. Нет, я серьёзно. Шутки в сторону. Аллах, ты меня, конечно слышишь, прошу тебя, даруй мне побольше радостей и поменьше огорчений, а я, со своей стороны, постараюсь Тебе доставить побольше радостей и поменьше огорчений… Всё... Пойдём отсюда! Как быть уверенным перед неизвестным!

^ Касым Давлеткильдиев: Просто не нужно думать о таком часто. Думай о понятном.

Шайхзада Бабич: Ладно, только умоляю, быстрей уйдём отсюда.

Касым Давлеткильдиев: Я давно согласен. Кладбище тут рядом.

^ Шайхзада Бабич: Кладбище?

Касым Давлеткильдиев: Ну, нет. Не совсем. Просто мы не первые и не последние здесь за тысячи лет. Были и другие. Древние люди.

^ Шайхзада Бабич: Кто они?

Касым Давлеткильдиев: Не знаю. Никто не знает. Вон там. На том лугу с высокими травами – их могилы.

Шайхзада Бабич: Может – это были мы?!

Касым Давлеткильдиев: Хватит тебе! Идём.


^ Картина 4-ая

Уфа. Книжный склад магазина “Сабах”. Габдулла Тукай и Мажит Гафури.

Мажит Гафури: Друг мой единственный, как ты? Тебе лучше?

^ Габдулла Тукай: Я ехал сюда трясясь по откосам в холодной влаге весенней дороги. Мгла земли тёмным осадком лежала в серых небесах, а в невесомые деревья ветер с шорохом загонял звёзды. И этот же холодный весенний ветер стальным кольцом сжимал мою тяжёлую и горячую, как котёл на огне, голову. Руки мои растянулись в чёрном чепце повозки, а белые яблони уходили вверх серебристым дымом.

^ Мажит Гафури: Какие цветущие яблони, ты сам подумай!

Габдулла Тукай: Где дом поэта? Там, где вьётся, мимо косых, горбатых домов, туда, ввысь, дорога? Где мой дом? Улицы были черны и прозрачны, когда мы въехали в Уфу, в неразгаданную головоломку чёрных и прозрачных улиц, лёгких теней и лёгких огней. Город был немым и пустым, отчуждённым от людей, приторно жутким. Хотелось прервать путь. Иначе, казалось, пришлось бы описывать бесконечные круги в городской бесконечной тишине - невыносимо. Меня и, наверно, всю улицу кинуло в жар, когда на стук приоткрылась дверь одного из домов и, на всю вселенную, заклубился свет. Где дом поэта? Там где приклонишь голову. Там – в сладких запахах книжного. Ящики, пыль, серный дым, кожа, и пар от принимающей форму ладоней чашки, пар бьющий столбом прямо в лицо, заставляющий закрыть глаза. И тёплая истома, изгоняющая из костей холод и успокаивающая тебя прямо на книгах.

^ Мажит Гафури: Ты уже второй раз в Уфе, Габдулла. Это было в первый твой визит сюда

Габдулла Тукай: Я приехал пить кумыс.

Мажит Гафури: Да. Сейчас же ты вернулся в Уфу, и скоро сядешь на поезд и уедешь обратно, в Казань.

^ Габдулла Тукай: Я, вроде бы, и не уезжал из Уфы. Всё здесь же в Уфе. В книжном. На ящике с книгами.

Мажит Гафури: Да, и второй раз в Уфе, по возвращению с лечения, ты решил жить здесь среди книг.

^ Габдулла Тукай: Разве хватило бы у меня денег на гостиницу? Я прибыл в Уфу полный надежд. Ты помнишь, как бурлила весельем эта маленькая комнатка, как был весел ты, Мажит?

^ Мажит Гафури: Да, всем было весело.

Габдулла Тукай: Я так любил гулять по саду под моими окнами, здесь!.. Ты знаешь, я хотел здесь кое с кем тогда повидаться – с Заки. Он говорил мне много странного тогда, в этом городе в Волжской петле. Но сейчас его обуревают великие мечты, и для меня ему, видно, не находится времени... Я уехал из Уфы на кумыс, но вновь вернулся. Теперь я снова здесь. Это невыносимо!

^ Мажит Гафури: Что-нибудь не так, Габдулла?

Габдулла Тукай: Это невыносимо! В этих стенах мне хуже чем где-либо. Душа мается и мается. Эта комната слишком хороша для меня теперь. Я порчу её. Впрочем, всё это вздор и томление духа. Я поэт, а следовательно по определению, всегда и всюду для всех чужой, был чужим, и должен быть им дальше.

^ Мажит Гафури: Разве ты чужой мне?

Габдулла Тукай: Извини, этого дурацкого определения я сам не придумывал и в корне с ним не согласен. Правда, я плюю на него! Ты не знаешь, Заки не собирался зайти сюда до моего отъезда?

^ Мажит Гафури: Да.

Габдулла Тукай: Да, но его нет. Я вижу тебя – и меня это радует, но как бы мне хотелось увидеть и его тоже. Как бы мне этого хотелось! А то мысли прямо таки бродят по комнате. Как дела в городе? И в мире?

^ Мажит Гафури: В мире - всеобщее волнение. Башкиры тоже с ума сходят, вместе со всеми. Кажется, что образованные люди города расстаются только для того, чтобы вновь сбиться в кучу. Кому-то представляется этакая махина новой империи, с главными городами в Казани, Уфе, и кто знает где ещё… Чем одна империя будет лучше другой? Всюду пир и развлечение для богатых и знатных, а человеку попроще, вроде меня, объяснить разницу будет трудновато. Другие, более скромные, или более гордые, лелеют отгородиться ото всего мира, создать нечто оригинальное. Маленькое произведение национального государственного искусства на клочке суши… Но многое тут зависит от ваятелей, а между ними нет согласия. Третьи жаждут увидеть в Уфе, зарождение новых вершин новой образованности, нового искусства и так далее, а остальное, их, признаться слабо волнует… Мне бы, очень хотелось, но, как ни стараюсь, не удаётся, заразиться их уверенностью, в светлые культурные перспективы. Искусству трудно живётся под сенью державных идей. Нашего общего друга Заки особенно интересует первый вариант с единением башкир и татар. Жаль только он не удосужился спросить последних (включая нас с тобой): хочется ли им из Европы в Азию?

^ Габдулла Тукай: Меня он спрашивал. «Габдулла Тукай - разве тебе не хочется, чтобы мир взорвался горячей конницей?» Ах, если бы это было возможно, Заки! На твоих горячих конях догнать уходящий железный поезд! В уходящем поезде есть место для меня.

^ Входит Заки Валиди.

Заки Валиди: Здравствуй Мажит! Габдулла, как ты? Я долго не мог решиться, и чуть не опоздал увидеть тебя. У меня тяжесть на сердце, Габдулла! И от того, что я не мог заговорить с тобой так долго!

^ Габдулла Тукай: Я не опоздал на поезд. Тёмное жерло выпускает из себя высокий паровоз, окутанный чёрным. Он резво домчит меня туда, куда направлен мой прямой путь. Приникая к жёлтому туманному стеклу головой, я смотрю на вытянувшиеся фигуры тех, кто меня провожает. Они остались далеко, на земле, в дрожащем свете невидимого мне фонаря. Меня бьёт толчок. Испуганные и потерянные тянутся мои друзья за бортом, чтобы я мог различить их лица. Новый толчок ударяет меня, и вместе с ним, вместе с тающими во мгле, исчезающими за краем зрения фигурками моих друзей, ударяет меня боль в груди – нежданной и сильной тоской... Я еду.

^ Мажит Гафури: Тебе, действительно пора ехать, Габдулла. Пойдём.

Заки Валиди: Мы отвезём тебя.

Габдулла Тукай: Ничего, мне уже легче. Прощайте.

(^ Габдулла Тукай закрывает глаза. Мажит Гафури и Заки Валиди, завернув его в плащ, уводят, поддерживая с двух сторон.)


Картина 5-ая

^ Комната в квартире Шайхзады Бабича. Он, Заки Валиди, Мажит Гафури, Касым Давлеткильдиев.

Заки Валиди: С тех пор как уехал с нашего Уфимского вокзала Габдулла Тукай, прошло немало времени, а меня всё мучает вина и беспокойство.

^ Мажит Гафури: Разве ты виноват в том, что он ехал умирать? Разве ты виновен в его болезни? Разве он не был – поэтом? Разве поэтам не суждено умирать печальными? И потом, он умер и не будем тревожить его.

^ Шайхзада Бабич: Всё это – вздор. То, что поэты должны страдать. Мне лучше всего пишется, когда я счастлив!

Заки Валиди: Ты ещё пока половина поэта!

Шайхзада Бабич: За моей спиной, другим, вы, Заки, превозносите меня до небес. А мне в глаза вы, Заки, кидаете одни обвинения.

^ Заки Валиди: Скромность украшение юного таланта!

Шайхзада Бабич: От небрежения таланты угасают. Но далее скромность запечатывает мне уста!

Касым Давлеткильдиев: Как, ты не будешь нам петь?

Мажит Гафури: На каком ты свете, к каким красочным грёзам унёсся, художник? Какие песни?

^ Касым Давлеткильдиев: Что такого могло случиться, что уже и Шайхзаде нельзя спеть нам? Неужели революция?

Мажит Гафури: Разве ты не знаешь - революция свершилась.

Касым Давлеткильдиев: Что, уже?!

^ Заки Валиди: О чём ты с ним говоришь! Касым знает охру, умбру, сиену, марс, веронезе, кобальт, лазурь, но не имеет никакого понятия о революции. Хотя и предполагает, что это какая-то новая краска!

^ Мажит Гафури: Да, красная. Это случилось по велению сердца. Тысячи людей на одном дыхании. Это было прекраснейшее зрелище.

Касым Давлеткильдиев: Надеюсь Петербург и его милые колонны - не пострадали?

^ Заки Валиди: Петербург же, если мне не изменяет память, ещё до твоего отбытия из училища Штиглица стал Петроградом?.. Нет, город уцелел. Более того – Великая Империя уцелела. Почти мгновенно перевоплотилась в великую республику. Прямо до Владивостока.

^ Касым Давлеткильдиев: Так что, и в Уфе – республиканские власти?!

Заки Валиди: Более того. Ты их, в некотором роде, перед собой видишь.

Касым Давлеткильдиев: Так я - среди революционеров? Вот что значит - давно не виделись.

^ Мажит Гафури: В этой стране каждый нормальный человек - революционер.

Заки Валиди: Ты видишь перед собой не революционеров, открой глаза! Ты видишь перед собою – ВЫСШИХ! Может, сотворишь мой парадный портрет?

^ Касым Давлеткильдиев: Спасибо за доверие. Ладно, у вас дела идут хорошо. А как дела в Российской республике? И какие такие дела в Уфе? И как твои великие мечты о местном Ренессансе? Особенно хотелось бы послушать о последнем.

^ Заки Валиди: Всё остальное скверно. Российская республика - гиблое дело. Всё что ещё не разрушено, с успехом разрушается. И той же войне - не видно конца. Мы тоже здесь гибнем понемногу, и если не предпринять решительных действий...

^ Мажит Гафури: Опять ты за своё.

Заки Валиди: А с какой стати я должен думать о интересах французских, английских, американских союзников? Об амбициях столицы? О чьих-то мудрых далёких планах? Империю всё равно - не спасёшь, и не возродишь – в республике. Не лучше ли нам спастись от неё?

^ Мажит Гафури: Это только увеличивало бы всеобщий развал в делах. В делах, которые пока не так плохи.

Заки Валиди: Не так плохи? Всё агонизирует! Поезда встали, тысячелопастные пароходы не взбивают в круги алмазной пены реки, поля заросли, и голод и холод уже на расстоянии вытянутой руки - не пора ли бежать? Или отсечь себя ото всего этого?

^ Мажит Гафури: Только что к власти пришли большевики - они остановят войну. Почему ты не хочешь дать им никакого шанса?

Заки Валиди: Я надеюсь, я очень надеюсь. Но, к сожалению, прекрасно знаю, что я прав и боюсь своей правоты, и радуюсь ею.

^ Касым Давлеткильдиев: Может - не надо больше? Вам ли не знать поэты - что есть куда более важные вещи, чем разъятие государства на части? Чёрный трепет осенней ночи. Золотое марево вечера. Алый туман утра. Кроткий день. И причудливый изгиб безвременников, самим своим существованием доказывающих тайную неизменность вещей. Посмотрите на Шайхзаду! Он истинный поэт среди нас! Пока вы омывали свои руки и головы в мути политики, он грезит о своём, как это и полагается поэту. И вам бы тоже – не помешало. Шайхзада, одержимый мечтою возвышенной, де ты? О чём ты думаешь?

^ Шайхзада Бабич: Что? Ты спросил о чём-то, Касым?

Касым Давлеткильдиев: Что придаёт тебе такую отрешенность, Шайхзада? Ты слышал – мы говорили о судьбах Отечества?

^ Шайхзада Бабич: Продолжайте, если хотите, я вам мешать не буду. Почитаю что-нибудь хорошее.

Заки Валиди: Какой же ты поэт - если всюду на улицах нашего города горе, а тебе всё равно? Довольно с меня этой эстетики! (Заки Валиди уходит.)

Шайхзада Бабич: С меня тоже вполне довольно. Надеюсь никто не обидится если я не буду провожать до дверей, а останусь здесь?

^ Мажит Гафури уходит. Касым Давлеткильдиев, оборачивается, уходя.

Касым Давлеткильдиев: Не печалься! И не держи зла! Скоро! Они всё скоро забудут - забудь и ты!

^ Шайхзада Бабич: Стоит ли обижаться на таких патриотов!

Касым Давлеткильдиев уходит. Шайхзада Бабич долго смотрит ему в след. Потом резко сгибается в плаче.

^ Шайхзада Бабич: Как больно!

Через некоторое время, довольно спокойно.

Шайхзада Бабич: Я захвачен бурей на гибнущем корабле империи, и ещё должен слушать суетливые крики других, их безумные надежды на спасение. Лучше молчать.

^ Он берет книгу, раскрывает, углубляется в чтение.


Картина 6-ая.

Там же. Сестра Бабича - Шарифат, одна.

Шарифат: Далось же всем основать республику поэтов в наших краях, и прославить наши земли. Слава Аллаху, нашим мужчинам не пришло в голову телеграфировать Ленину о создании независимого государства и все такое прочее. Ведь речи с броневиков, красные знамена, гвоздики в петлице, советы советов – все это их вполне устраивало. И они, соответственно, карабкались на броневики, и толкали речи под красным знаменем придерживая рукой гвоздику на лацкане. Они уже готовились воплощать в жизнь расцвет и Советскую республику, как вдруг выяснилось что все воюющие за власть Советов, что татарские, что башкирские, что московские власти представляют это дело по разному и никто не знает, что же дальше делать. Татары, кажется, представляли общий союз, как союз просвещенного города с дикой степью. В их воображении молочно-туманная Агидель соотносилась с крутобережной Камой так же, как Кама соотносилась с бурливой и широкой Волгой. Наши же, башкиры, кажется, думали, что живут одни во вселенной, или что вся вселенная – Башкирия. Соответственно и воспринимая происходящее. И все мужчины раздували ноздри. Очень может быть, что Москва, где Ленин и цэка заседало (к тому времени) в самом полном составе, просто отчаялась хоть что-нибудь понять в такой ситуации. И, порядком испугавшись, что это испортит их великие замыслы – решила все запретить, всех разогнать. Пока это ещё можно сделать. Конечно и татарские и башкирские власти, сразу договорившись – выставили Москве общее требование о создании огромной совместной республики в составе союза, и очень удивились, когда центральная власть, кипящая в бешенстве как закипающий самовар – с требованием не согласилась. И тут уж татарские власти пошли на компромисс. Башкиры гордо промолчали. Все мы шили, читали, ели, спали, когда власти Казанские стали под красные знамёна, а Уфимские власти, с тихой радостью, ждали Колчака. Так война пришла к нам, с помощью самых честных людей, обуянных самыми светлыми намерениями. Так война добралась и до нас, и уже успела надоесть, и я бы вовсе не желала говорить и думать о ней, не думала бы и не говорила – если бы война эта не вошла и в наш дом.

Нет, его ещё не разворотило снарядом. Пули не царапают потолки и от волны взрывов не лопнули стекла, а стены не закоптились, пока, пожаром. Битва ещё далеко от Уфы. Но она и рядом - в сердце моего брата Шайхзады. Он не может ни о чем думать, кроме этой войны. Ему бы жениться. Завязывать по утрам бархатный галстук. Укутывать ноги пледом. Купить кресло-качалку. Дышать ароматами кухни. Носить модный костюм. Держать руку на персиковой щеке своей юной жены. Но он любит Родину, как девушку и никогда не забудет о ней, потому что она больна и несчастна, его невеста. Он мне никогда не говорил о своей любви – и сейчас молчит, только пишет, но никому, пока, не показывает. Но когда я вижу, как его корёжит, вижу волну пробегающую по каменному лицу, вижу глаза, вижу его душу зажатую в тисках, слышу судороги его мандолины – я желаю ему скорее погибнуть в каком-нибудь бою… Но тут же пугаюсь этой мысли. Она дурная! Ну вот, опять, слышите?

^ Слышна мандолина.

Шарифат: Разве имеет значение хоть что-нибудь, когда мой брат – гибнет!

Шарифат уходит. Продолжает звучать невидимая мандолина.


Картина 7-ая.

Уфимский вокзал. На поезде прибыли адмирал Колчак и его жена - Александра. Их встречают Заки Валиди и Шайхзада Бабич - оба в военной форме.

^ Адмирал Колчак: Мне сказали, что в Уфе меня встретят представители башкирских властей.

Заки Валиди: Это мы.

Шайхзада Бабич: Правда ли, что вы - поэт?

^ Адмирал Колчак: Да, кроме того что я великий путешественник, хороший полководец и средний политик, я ещё пишу плохие стихи. Сколько вам лет юноша?

Александра Колчак: Для своего спасения империя приносит в жертву свою юность.

^ Заки Валиди: Империя!

Адмирал Колчак: Только при сильной власти в России, возможна свобода в её уделах.

Заки Валиди: Здесь мы, башкирские власти, решили встретиться с вами по важному делу.

^ Адмирал Колчак: Все потом.

Заки Валиди: Мы хотели бы узнать...

Адмирал Колчак: Все вы хотите независимости - я знаю. Империя будет разделена. Я вам это - обещаю. Потому что она уже разделена. Все нити порваны. Вы ведь, верно, бывшие революционеры, верно, боролись с деспотизмом царя? И, верно, теперь, как все революционеры, хотите урвать немного от той высокой, Богом осенённой деспотической власти царя-батюшки? Но, вот проблема, всю ту царскую власть – уже прибрали к рукам в Москве и Питере и не хотят вам отдать ни кусочка! Вот вы и думаете, что коли красные не дали вам самоуправствовать, то, может, при нас, при белых - разгуляетесь?.. Ну что, орлы, правду я говорю, господа башкирские власти?..

^ Шайхзада Бабич (после молчания): Адмирал!.. Меня сорвало как ветку с дерева ветром. Вы правы - все нити, все дела мои, все мысли порваны, мне трудно собраться. Я не могу ответить вам так, как хочу. Но я знаю - я должен ответить вам. Все не так, как вы говорите - и я отлично это чувствую. Я - не могу быть просто поэтом, или просто человеком. Просто быть. Оставаться с вами или не с вами. С красными или нет. Быть с кем-то - не будучи ни с кем. Так как я, к сожалению, кто-то! Я - уфимец, я - башкир, я - поэт, я - рожден в империи, я - среди войны, я - молод. И потому - поступаю так, как поступаю. Я - уже вовсе не я. Осталось только отдаться дороге, на которую мы все вступили, и дойти до конца, до самого конца. Больше ничего, и меня самого тоже, - нет. Все предрешено. Броситься бы в пропасть и извлечь из неё издавна ожидаемое счастье для этого города, этого края, этих людей, вот она - победа! Разве это много? Но где найти ту пропасть? И что бы я не делал, даже пожертвовал бы жизнью - разве это принесет кому-то счастье? Вот поэтому я стою перед вами, адмирал Колчак, и спрашиваю вас - можете ли вы обеспечить свободу и счастье Башкирской республике?

^ Адмирал Колчак: Ты думаешь - я могу ответить на твой вопрос? Я не знаю даже обеспечу ли я в будущем свободу и счастье этой женщине - своей жене. Я могу сказать только, что у вас нет другого выхода, кроме как поверить нам. Красные - вам уже отказали - в основание вашей республики свободы. Вы, господа, молоды и, довольно, самонадеянны. Но, и сами знаете что одни вы ничего не сможете. Поэтому - вам остаёмся мы. И ни моё, ни ваше личное мнение не играет тут уже никакой роли. Рискну предположить, мы друг