Реферат: Темучин сидел на топчане в своей юрте. Рядом с ним в сундуке рылся слуга китаец. Наконец слуга вытащил серебряную кольчугу. Темучин облачился в неё

Темучин

Темучин сидел на топчане в своей юрте. Рядом с ним в сундуке рылся слуга - китаец. Наконец слуга вытащил серебряную кольчугу. Темучин облачился в неё. Китаец с укором посмотрел на него, но тут же потупил глаза, встретив прямой взор воителя. Темучин встал. Он снял со стены ножны и вытащил из них свой меч. Подставив лезвие под поток света, лившийся из отверстия в стене, Темучин прищурился от блеснувшей стали. Словно лаская её, он провёл рукой вдоль клинка. Слуга, широко раскрыв глаза, наблюдал за своим господином. Темучин вспомнил Ван - хана. Вспомнил, как тот вопил, задыхаясь в дыму. Вспомнил вопли меркитов и найманов.

... А тем временем на пространстве, огороженном поставленными в круг телегами, собирался курултай - совет монгольской знати. Темучин был обязан присутствовать там. После убийства Ван - хана и кровавой резни, которую он устроил в стане татар, все сторонились его. Совет мог осудить Темучина, мог изгнать, мог убить. Мог и назначить его новым ханом.

Темучин готовился к церемонии. Церемонии возвышения или церемонии уничижения - к какой именно, он пока не знал. «Скажи, о хозяин, - неожиданно спросил слуга. - Знаешь ли ты, что курултай может изгнать тебя из племени?». Последовал ответ: «Знаю!». «А знаешь ли ты, что он может убить тебя?» - «Да.» «Но почему же ты подвергаешь себя опасности? Почему ты собираешься идти туда?» - «Я пойду. Я не могу не пойти.» «Но почему? Ещё не поздно всё изменить!»
Темучин горько усмехнулся. Он вспомнил день своего освобождения из рабства. Он пришёл тогда, полуголый, голодный, грязный, точь-в-точь дервиш, который весь день выпрашивал милостыню на базаре. Такие речи говорил он тогда кереитскому хану: «Выслушай меня, о благородный! Едва я отлепился от груди матери, как был отравлен мой отец. Виной тому - татары. По их воле я десять лет был рабом. Я не ропщу и не жалуюсь, ибо это моя судьба, и я принял её. Но возмездие не обойдёт моих врагов! Я восстану из праха, и месть моя будет со мной. Помоги мне, о пресветлый Ван - хан! Вместе мы - сила! Сила - наша судьба. Мы должны принять её, ибо сила, которая правит нами, повелела так.»

После этого начались бесконечные походы. Горели татарские юрты, лошади с разорванными ноздрями и отсечёнными хвостами волокли на верёвке своих хозяев, колотя и трепля их о землю, кричали женщины, плакали дети...

Вспомнился Темучину и другой день. День, когда Ван - хан, связанный, валялся в деревянном срубе, подожженном с четырёх сторон. Тогда голос Темучина разрывал клубящийся дым: «Это твоя судьба, о хан - быть убитым мной. Я - часть твоей судьбы, а ты - часть моей. Так повелела сила, правящая нами, и ни ты, ни я, ни кто - либо ещё не можем с этим ничего поделать ! »

«Изменить? Ничего нельзя изменить, - ответил Темучин китайцу. - Моя судьба принадлежит не мне. Ею правит высшая сила, которая повелевает всеми людьми. После смерти Ван - хана уже ничего нельзя было изменить. И я проживу свою судьбу до конца. Мне все равно, умру я сегодня, или стану ханом. Это не зависит от меня. Знаешь ли ты легенду об одном древнем монгольском племени? Говорят, что если кто - то нарушал закон племени, и курултай признавал, что искуплением проступка будет только смерть, то преступнику давалась возможность получить прощение и сохранить жизнь. На вершине холма, у подножия которого рос лес, выстраивались воины племени, и у каждого из них было копьё. Совершивший проступок должен был спуститься с холма, и если ему удавалось достигнуть леса, он был свободен. Во время его спуска с холма любой воин имел право метнуть в него копьё. При всем этом спускаться с холма нужно было медленно и спокойно. Обычно преступник пугался и бросался бежать, и тут его настигала смерть. Но был один человек, который спас свою жизнь и достиг леса. Спускаясь, он мысленно вверил себя высшей силе и был готов принять свою судьбу, какой бы она ни была. И, глядя, как он спокойно и безмятежно, полный выдержки и достоинства спускается вниз, к лесу, ни один воин не посмел метнуть ему в спину своё копьё.»

... А совет, между тем, уже собрался в полном составе, и только Темучин ещё не занял своё место. Старейшина боялся начинать без него, опасаясь его воинственного нрава. Среди ханов разных родов проходили беседы, и все сходились к мысли, что Темучин должен быть изгнан за пределы земель монголов, слишком уж много разрушения он принёс. И вдруг все разговоры стихли. Темучин вышел на середину площадки.

Выпрямившись в полный рост, он окинул взглядом всех собравшихся. Его кольчуга переливалась на свету, густые чёрные волосы ниспадали на плечи. Глаза Темучина светились странным чёрным огнём из узких щелей между век. Темучин поклонился старейшине и занял своё место. Церемония началась, а он всё еще не знал какая. Его это не слишком интересовало. Ханы по очереди говорили что-то, что то говорил старейшина. Вдруг Темучин услышал: «Никто не удивится, если я назову Темучина самым лучшим из монголов. Он был рабом, но смыл с себя это позорное клеймо. Его отец был убит, но был и отмщён. Воистину, Темучин был и остаётся самым отважным воином из всех нас, и отныне он будет господином всем нам; я провозглашаю его великим каганом всех монголов и отныне нарекаю Чингисханом. Теперь он - наш господин, а мы его слуги. Если имеет кто - либо нечто, что воспрепятствует этому, то пусть предъявит это сейчас, или же не предъявляет никогда. »

Все молчали. Внезапно по площадке прокатился не то стон, не то общий глубокий вздох, сложенный из множества одиночных: «Мой хан ... »

Чингисхан встал и поклонился. Глаза его горели всё тем же чёрным огнём.


^ Милош Обилич


... Битва продолжалась. Косово поле дымилось. Конница османов теснила сербов, ломая их строй. Было видно сразу, что борьба идёт неравная. Сербы были обречены. Милош Обилич незаметно ушёл с поля боя. Он пробирался к лагерю турок, укрывшись под сенью леса, разросшегося неподалеку.

Милош не бежал. Он спокойно, даже слишком спокойно, шагал, переступая широкие узловатые корни гигантских карагачей. Без видимой на то причины он остановился и прислушался. Явственно доносился шум сражения. Милош шагнул в сторону и вышел из леса. Лес находился на некотором возвышении по отношению к полю, и битва отсюда была видна, как на ладони. Милош долго смотрел на сражение.

Он видел, как умирали его друзья. Он слышал их стоны, слышал скрежет стали о сталь, слышал ржание коней, обезумевших от усталости. Странной и даже нелепой показалась ему эта битва. Вот турок на лошади сразил пешего серба, и тут же ему в спину вонзилась стрела; Милош увидел стрелка, вновь натягивающего тетиву. Лучник выпустил несколько стрел и опустился на одно колено над раненым. Здесь его настигла смерть: османское копьё вонзилось в его грудь и прошло сквозь тело. Что-то гротескное было в этих сценах.

Милош вспомнил своё детство, отчий дом, игры с братьями... Вспомнил, как они скакали на палках, воображая себя храбрыми воинами, вставшими на защиту родной земли...

Однажды Милош остался один. Он сидел у ручья и вглядывался в его степенное течение. По каменистому бережку полз жук-навозник, катя перед собой свой шарик. То ли жук не слишком шустро перебирал лапками, то ли берег стал слишком пологим для него, но шарик вдруг скатился в воду и остался лежать на дне, омываемый водой. Ни секунды не медля, жук полез за ним в ручей. Течение мгновенно подхватило его и понесло. Милош с улыбкой смотрел на бултыхающегося в воде навозника. Неожиданно жук перестал шевелить лапками. Милош ту же вытащил его из воды и стал с тревогой рассматривать. Жук был мертв. Этого нельзя было определить по его внешнему виду. Но Милош чувствовал это, он чувствовал, что видел смерть, пусть в миниатюре, но смерть...

Издалека до него донеслись крики братьев. Он побежал на их зов и нашёл их на берегу озера, которое находилось неподалёку от дома. Тонул Гиви - их сосед, грузин. Отец Милоша поплыл ему на помощь. Через несколько напряжённых минут он вытащил Гиви на берег, но было уже поздно - тот не дышал. Милош ощутил тогда странное чувство. «В чём же разница? - подумал он. - Сначала я увидел, как утонул жук, потом я увидел, как утонул человек. Оба они одинаково подвержены смерти. Так в чём же разница между человеком и жуком?»

... Примерно то же он ощущал и сейчас, наблюдая за сражением. Милош повернулся и пошёл вглубь леса. Через четверть часа он увидел турецкие шатры. Он вышел на освещённую поляну, и турки заметили его. «Что тебе нужно? Ты серб?» - «Не трогайте меня! - Милош поспешно отцепил саблю, положил на землю перед собой и оттолкнул ногой. - Я пришёл с миром. У меня есть важное сообщение для пресветлого Османа.» «Какое сообщение?» - «Важное сообщение о состоянии сербских войск. Но я буду говорить только с султаном.»

Милоша провели между рядами палаток к большому расшитому серебром шатру. Откинув занавеску, Милоша втолкнули внутрь. Султан сидел на топчане в окружении своих слуг. На его голове была огромных размеров тяжёлая чалма, и Обилич едва удерживал улыбку, глядя на подчёркнуто торжественный вид турецкого правителя. За его спиной стоял наследник - сын Османа. Телохранители с саблями наголо сомкнулись кольцом по периметру шатра, один из них загородил выход. Милоша толкнули в спину, и он упал на ковёр перед султаном.

- Говори! - повелел тот.

- Я выдам вам сербские войска. Я знаю всё об их расположении и состоянии на настоящий момент.

- На что мне твоё предательство! Моя конница теснит ваши войска, и каждый час сулит мне победу.

- Да, но... - Милош снизил голос.- У сербов есть резерв. В селе неподалеку находится тысяча сербских воинов, свежих и хорошо вооруженных...

Милош не думал о том, что говорит. Его мысли неслись в совершенно ином направлении, словно он находился не в стане врага, а у себя в родном селе, в тени сада. «Мы равны, о пресветлый султан. Хоть ты и имеешь тысячи воинов, хоть ты и правишь великой империей, хоть о тебе и говорит весь мир, мы равны. Хоть я и простой солдат, хоть у меня почти ничего нет, мы равны. Мы одинаково подвержены смерти: как и я, ты умрёшь, если тебе отрубить голову, или если тебя погрузить в воду. Умру я - умрёшь и ты.»

- Так вот... Две с половиной тысячи воинов набросятся на твою конницу, сомнут и разнесут её, о пресветлый султан!

- Ты говорил - одна тысяча! Ты - обманщик!

«Пора!» - пронеслось в голове у Милоша.

Молниеносно он вытащил из-под одежды кинжал и вонзил султану в сердце. В то же мгновение в грудь Милоша вонзились три стрелы. Он упал на колени и свалился на ковёр рядом с убитым монархом.

«Перед смертью все равны, султан...» - прошептал Обилич и закрыл глаза.


^ Жанна д Арк


… Жанна плакала перед надгробием. За минувшие двенадцать лет с плиты стёрлись все надписи. Не было ни имени, ни дат рождения и смерти, не было ничего. Но в память Жанны глубоко врезалось то, что, вероятно, не помнил теперь ни один человек. Под тяжёлой каменной глыбой покоилась её мать. Жанна всё ещё помнила день её похорон. Помнила тело своей матери, небрежно обёрнутое грязной простынёй. Помнила, как его сбросили в глубокую яму. Помнила, как волна жалости к самой себе захлестнула её, когда могилу завалили землёй и заровняли.

Жанна осталась один на один с миром.

Она не чувствовала себя сиротой до тех пор, пока не появилась эта плита. Мать умерла, и было страшно чувствовать себя одинокой. Каждое утро, просыпаясь, Жанна не могла удержаться и выглядывала в окно. Первое что бросалось в глаза - это каменная плита в поле за домом. И мгновенно вспоминался тот день и тот Самый роковой час. Жанна шла к могиле матери и часами плакала над ней. "Мама, мамочка мне плохо одной, мне плохо без тебя", - произносила она снова и снова, но эти слова не помогали. Подняв глаза на тёмно - серую поверхность надгробия, Жанна ощущала себя жалкой и никому не нужной. Она видела на этой поверхности много всего. Видела, прежде всего, свою мать. Видела ненавистных англичан.

Она видела, как пылали соломенные кровли её деревни. Она видела обезумевших крестьян, выскакивавших из своих горящих домов. Она видела всадников в серебрящихся кольчугах. Маленькая Жанна с матерью укрылись в погребе, забившись в угол и боясь даже дышать. Сверху доносились приглушённые выстрелы и истошные вопли людей, расстающихся с жизнями. Жанна услышала, как кто - то бьёт посуду в доме. "Мама, наша посуда ..." - "Чшшшш...", - мать зажала ей рот ладонью. Наверху на мгновение всё затихло, а потом кто - то открыл дверь в погреб. Через секунду в отверстие вверху показались чьи - то ноги в металлических поножах. Это был английский рыцарь. Он сразу же заметил женщину и ребёнка, в страхе прижавшихся в углу друг к другу. Воин вытащил меч и шагнул в их сторону. С криком "Беги, дочка!" женщина бросилась на закованного в сталь англичанина. Жанна не помнила, что произошло дальше. Она успела выбраться из дома и помчалась прочь от деревни. Сзади до неё доносился хохот рыцаря. С тех пор она стала рабыней - рабыней собственных, гнетущих её чувств. Страх перед могучим безжалостным зверем, убившем её родителей, тяготел над Жанной. Тот крик "Беги, дочка!" оставил у неё на сердце глубокую рану, которая никогда не зарубцуется. Жалость к себе и страх перед рыцарем с каменным сердцем в металлических поножах слились воедино в надгробии матери и каждый день заставляли Жанну приходить к нему и изливать свою боль, которой, увы, не становилось меньше в её душе, в её сердце.

… Услышав сзади шорох, Жанна обернулась. Пред ней высилась фигура человека на лошади. "Так ты здесь, девчонка. Всё плачешь по своей мамаше?"

Жанна в страхе съёжилась на земле. Всадник насмешливо посмотрел на неё, словно на насекомое:

- Жалеешь себя, да? Ты ведь такая бедная! Осталась сироткой! Твоя мамочка на том свете, смотрит на тебя сверху. Ты, наверное, не раз задумывалась над тем, кто убил её. Так знай: это сделал я!

Жанна рванулась было на рыцаря, но его стальные доспехи, его длинный меч, его гигантский рост остановили её. Страх связал ей руки и ноги.

- Да, ты боишься. Я слишком страшен... - Всадник словно случайно вытащил из ножен меч. - Я убил её вот этим мечом. Проткнул насквозь, словно нанизал на вертел цыплёнка!

Скорчившись от невыразимой муки, Жанна со страхом смотрела на убийцу своей матери. Но постепенно иное чувство пробудилось в её душе. "Он глумится!", - подумала она. Подобно молнии пронеслась в её голове мысль: "Он глумится. Он заставляет меня быть слабой и чувствовать жалость и страх. Когда я чувствую их, я беззащитна. Этот всадник и это надгробие заставляют меня страдать!" В одно мгновение Жанна возненавидела свою мать, себя, свою жизнь и ненавистного убийцу. Ожесточение заполнило её всю до самой последней клеточки, запульсировало в висках. А рыцарь продолжал смеяться, ощущая свою беспредельную власть над девушкой: "Ты же любишь маму, деточка? А?"

- Я ненавижу её! - чуть слышно, но твёрдо сказала Жанна.

В следующую секунду она молниеносно, словно дикая кошка, метнулась к обидчику и, набросившись на своего истязателя, стащила его с лошади. Вскочив на грудь англичанину, она откинула забрало его шлема.

Лицо поверженного тирана было белым от страха. "Ах, теперь ты боишься меня?" - в воздухе сверкнул кинжал, и лицо Жанны окрасилось кровью, хлынувшей из разорванного горла рыцаря. Жанна встала и с трудом подняла тяжёлый меч. Она подошла к надгробью, над которым ещё четверть часа назад безудержно рыдала.

- Мама! Ты всегда заботилась обо мне, но с тех пор, как ты умерла, ты мешаешь мне жить. Ты причинила мне столько боли и страданий, что теперь жалость и страх отошли на второй план. Я чувствую только ненависть - ненависть к тебе!

С этими словами Жанна д` Арк подняла меч убитого и в несколько ударов разрушила надгробие своей матери. Освобождённая, она пошла прочь.

Война продолжалась…


^ Граф Роланд


Роланд приподнялся в седле и огляделся. Похоже, всё было спокойно. Две сотни легковооружённых воинов двигались на конях по долине на север. Где - то далеко впереди ехал Карл. Он с жалкими остатками своего войска, уцелевшими после похода в Испанию, был уже, наверное, недалеко от родных французских земель.

Солнце жарило нещадно. Наступил полдень, когда отряд Роланда пересёк долину и вступил в узкое горное ущелье. На утомлённых зноем всадников опустился желанный прохладный полумрак. Роланд взглянул вверх и увидел вершины скал, освещённые солнечным светом. Воздух вокруг был пропитан влагой, а невдалеке слышалось журчание воды. Отряд остановился у маленького родника, который бил из каменистой земли чуть в стороне от тропинки. Напившись и напоив коней, воины наполнили фляги и продолжили путь.

Отличившись в походе Карла на Италию, Роланд надеялся показать себя и в Пиренейских горах. Роланд вспомнил разговор с дядей перед началом похода. Король тогда говорил с племянником мягко, по-отечески. "Ты хороший воин, у тебя есть будущее, - говорил он. - Но будь осмотрителен, не позволяй чувствам вести тебя в бою. Ты должен хорошо знать себя и хорошо знать противника, иначе сражение закончится не в твою пользу. Помни об этом всегда". Карл помолчал. Роланд с уважением смотрел на своего дядю - друга. "И ещё. Если можешь, - всегда нападай. Если тебе придётся выбирать между боем и обороной, всегда выбирай бой. В ином случае ты будешь в опасности и не сможешь сделать выбор ещё раз". - " Что ты имеешь в виду?" - захотел уточнить Роланд. "Я хочу сказать, что у тебя есть лишь два решения: нападать или защищаться. И если ты выберешь последнее, то либо оборона твоя будет безупречна, либо ты погибнешь." - "Но ведь всегда можно отступить, не так ли?" Карл молчал. "Всегда можно отойти, отступить, сбежать, - ты это хочешь уточнить, ведь так? Ты считаешь, что всегда в запасе есть чёрный ход, по которому можно сбежать и уклониться как от боя, так и от обороны?" - Карл рассмеялся. Роланд, не понимая причины его смеха, засмеялся вместе с ним. "Нет, друг мой. Нельзя уйти ни от боя, ни от обороны. Когда-нибудь ты поймёшь это. Это случится перед началом сражения.

Как раз тогда, когда тебе нужно будет принять решение, нападать или защищаться, ты поймёшь, что тебе некуда бежать!"

... Ущелье расширилось и впереди, ярдах в двухстах, был виден выход из него. Далее начиналась долина. В этом месте скалы почти сомкнулись над головами всадников, и солнечные лучи совсем не проникали в этот мрачный зал, созданный самой природой. Предчувствуя жару, которую нещадное солнце обрушит на отряд на открытой местности, Роланд глотнул воды из наполненной фляжки. Его посетило новое воспоминание.

... Это было начало итальянской кампании. Роланд готовился к походу. Он почистил и наточил меч, вложил его в ножны, на которых затейливо вились руны, составляя имя меча: "Дюрандаль". Роланд приготовил также маленький кинжал в неприметных ножнах, спрятав его в сапоге. "На тот случай, если я буду в опасности", - подумал граф. Ему вспомнился недавний разговор с королём. "Почему он сказал, что невозможно отступить? Почему некуда бежать? Что бы там не случилось, я всегда сумею спасти собственную жизнь", - Роланд пристегнул ножны с мечом к поясу и надел шлем с гербом династии Каролингов. Он вышел на балкон дворца и встал рядом со своим дядей, который приветствовал войско.

... Между тем ущелье закончилось, и под ноги Роланда легла длинная и широкая долина, окаймлённая кольцом скал. На её противоположном конце начиналось другое ущелье. Граф вздохнул и выехал из-под каменного полога. Яркий солнечный свет хлынул ему в глаза, и он сощурился. Вскоре и весь отряд вновь оказался под жестоким гнётом полуденного зноя.

Вдруг сзади послышался гул, который перерос в грохот. Над долиной разнеслось конское ржание: испуганные лошади начали метаться из стороны в сторону. Воины тщетно пытались их успокоить. Из ущелья повалила пыль: Роланд понял, что там случился обвал. Вдруг в шею его коня вонзилась стрела. Падая, граф увидел на ближайшей скале стрелка в жёлтой тунике и с длинным луком в руках. Ещё несколько человек были выбиты из сёдел такими же стрелами с чёрним оперением и древком, окрашенным в жёлтый цвет.

Всё произошло так внезапно, что Роланд не успел опомниться, в считанные минуты половина его отряда была перебита. Остальные, бросив коней, устремились в ущелье, спасаясь от потока стрел, лившегося со скал. Роланд закричал, что нужно уходить в долину, ведь ущелье было перекрыто обрушившимися камнями. Он кричал до хрипоты, но его никто не слышал. И вдруг он осёкся. Со стороны долины наступал отряд воинов, всё тех же воинов в жёлтых туниках с луками в руках. Роланд почувствовал себя мышью, бьющейся в мышеловке. Запертый между отвесными скалами и могучими враждебно настроенными воителями, он вдруг понял, что имел в виду его дядя Карл. "Некуда бежать... Некуда бежать!" - эта мысль жгла его словно меч, пробивший сердце. Сжав зубы, он вытащил Дюрандаль из ножен и рванулся в бессмысленную битву - последнюю в его жизни.


* * *

Баски (это местные жители, которые напали на отряд племянника короля, узнав в нём не франка-друга, а франка-завоевателя) отступили. Граф Роланд собрал последние силы и приподнялся с земли.

Он умирал, будучи истерзанным множественными ранами. Печальное зрелище представилось его взгляду. Все его вассалы лежали мёртвыми, их кровь залила землю, которая потемнела, словно от скорби по погибшим. Роланд сделал несколько шагов, чтобы уйти в тень с палящего зноя. Он с трудом сел, прислонившись спиной к скале. Прохладный ветер обдувал его лицо. Бежать было некуда…


^ Генрих IV

Генрих IV ехал в открытой карете по одной из бесчисленных улочек Парижа. Возница изредка тихо цокал, и каждый раз лошади сначала слегка прибавляли в ходе, но вскоре вновь сбавляли его. Генрих рассматривал дома, мимо которых проезжала карета. Однообразный серый камень, узкие окна, стеклянные фонари, иногда с цветным стеклом ...

«Всё-таки я люблю Париж», - неожиданно подумал Генрих и тут же усмехнулся про себя. Он вспомнил, как однажды, чуть более пятнадцати лет назад, он отрёкся от своих гугенотов. Да, Генрих помнил, как он незаметно пробирался в грязный кабак, садился в самый тёмный угол и слушал сплетни, которые из уст в уста передавали друг другу бесхитростные местные крестьяне, заходившие туда выпить кружку пива и поболтать со словоохотливым хозяином.

«Король - протестант? Где это слыхано!», - так возмущались многие, даже слишком многие. Мало того, однажды он увидел там своего старого боевого товарища, герцога Сюлли. Генрих подскочил от неожиданности, услышав вдруг знакомый голос. Сюлли был мертвецки пьян. Он влез на стол, как политик, собравшийся выступить перед своими соратниками. Речь его оказалась короткой и на редкость примитивной.

«У власти должны быть праведные католики! - прокричал он. - Гугенотам нечего делать во Франции! Смерть им всем!» К сказанному он добавил несколько нецензурных выражений, потом ударил себя в грудь и под всеобщий хохот свалился со своей трибуны. Генрих незаметно ушёл из таверны и узкими улочками пробрался к дворцу. Он не удивлялся. Такая реакция французского народа была предсказуема. Слегка удивил его Сюлли, но, будучи разумным человеком, Генрих не держал на него зла.

На следующий день во дворце король Франции Генрих IV приказал своим приближённым явиться в тронный зал. Раньше всех перед королём предстал герцог Сюлли. Глядя на его осунувшееся лицо, Генрих усмехнулся. «Вам надо меньше пить, мой друг», - мягко произнёс он. Сюлли испуганно заморгал, и король беззлобно рассмеялся. Всё, что творилось в душе стоявшего перед ним человека, было ясно Генриху до последней детали. Герцог понимал, что король не мог заметить его намедни в трактире, но опасался, что тот узнал о его поведении из доноса. Смутная тревога и недоумение бродили в душе Сюлли: король не гневался, скорее, наоборот, был доволен, даже смеялся, - только совсем незаметно, одними глазами. «Народ волнуется, - собравшись с духом произнёс провинившийся. - Он хочет видеть на троне католика». Секундой раньше, ещё до того, как эти слова были произнесены, Генрих испытал нечто вроде предчувствия.

Он знал, что именно прозвучит и что именно при этом будет испытывать говорящий. Придворные быстро стекались в тронный зал. Генрих знал, что чувствуют и они - всё ту же тревогу, удивление и ожидание карающего меча монарха, который тот в гневе обрушит на чью-нибудь голову.

Когда все собрались, Генрих потребовал к себе священника и писца. «Париж стоит того, чтобы изменить кому бы то ни было», - тихо произнёс он и после этих слов громко отрёкся от гугенотской церкви и всех деяний её. При этом он по-детски злорадно читал на одних лицах недоумение, на других - испуг, на третьих - удовлетворение. Сюлли успокоился и с благодарностью смотрел на своего сеньора. Генрих чувствовал, что знает всё, что касается каждого предпринимаемого им шага. Словно математик, грамотно и точно рассчитавший дальность полета пушечного ядра, он вычислил реакцию каждого из своих вассалов на вторичное отречение государя от веры.

Ядро его предательства пролетело ровно столько, сколько необходимо, чтобы поразить цель противника, и Генрих с удовольствием наблюдал, как с лиц его подданных на какое-то мгновение упали маски лицемерия и ханжества, притворной угодливости, раболепия и покорности, - этого оказалось достаточно, чтобы увидеть, кто истинно предан, а кто только делал вид.

... Узкая улочка извивалась, поворачивая то вправо, то влево. Генрих прекрасно знал все её изгибы: когда и где появится очередной поворот, когда и где карета остановится, чтобы пропустить воз с сеном, когда и где ускорит свой бег, чтобы обогнать дилижанс знатного графа или барона. Вдруг (этого Генрих не мог предвидеть при всей свойственной ему дальновидности) на подножку кареты бесцеремонно вскочил молодой человек в одежде мушкетёра. «Привет, я Равальяк!» - бесцеремонно и грубо воскликнул незнакомец. «Да знаешь ли ты, оборванец, кто едет в этой карете? Это же сам король!» - с этими словами возница попытался сбить Равальяка с подножки кнутом, но тот ловко увернулся. «Чего тебе? » - сухо спросил Генрих. Он был раздражён, но не столько дерзкой выходкой юноши, сколько тем, что это событие не было предусмотрено его прагматичной натурой. «Каналья, ты же в душе гугенот! » - процедил сквозь зубы фанатик-католик и вонзил по самую рукоять в грудь королю кинжал. В то же мгновение возница выстрелил, и Равальяк замертво упал на мостовую - пистолетная пуля раздробила ему череп. Генрих вытащил кинжал и с силой отбросил его. Орудие рока со звоном упало на мостовую неподалеку от Равальяка. Король дышал с хрипом, весь его сюртук был залит кровью. В тысячную долю мига перед его мысленным взором пронеслась вся его жизнь. Детство, отрочество, юность. Реформация во Франции, Гугенотские войны, Варфоломеевская ночь, отречение. Потом бегство, вторичное отречение, престол. И вот, вдруг, несмотря на все расчёты многоопытного политика - такая внезапная и абсолютно нелепая смерть.

«Как же так? Я умираю... Все мои недруги лежат в земле, война давно закончилась, я твёрдо владел престолом, и вдруг... Все мои планы, все мои расчёты, всё пошло прахом.

Я всю жизнь думал, что знаю всё, что любую ситуацию можно использовать с пользой для себя, если всё правильно рассчитать. Я наивно полагал, что можно с математической точностью вычислить, как будет вести себя тот или иной человек, я думал что можно учесть всё. Я всегда делал правильный вывод и ставил точку. Я терпеть не мог многоточий и точек с запятой… Кто?

Кто мог помыслить, что сейчас, когда Франция успокоилась, когда люди с разной верой могут спокойно ужиться в одном доме, появится некто Равальяк и всадит мне нож в сердце?! Даже самый изощрённый шарлатан не предсказал бы мне ничего подобного. Боже, боже, как я ошибался, как я был самоуверен! Ничего нельзя предсказать наверняка, ничего нельзя просчитать досконально, ничего нельзя вычислить окончательно… Миром правит Случай!» - произнеся эти слова, Генрих засмеялся, судорожно, отрывисто и с хрипом вздохнул, и вскоре затих.

Король умер...


^ Огонь войны


«… Без сомнений, без печали,
в полыхающем рассвете
Я скакал навстречу Солнцу
с песней звонкой на устах;
Но погибшая надежда
и надорванное сердце
Пробудили гнев священный,
дух сражений и смертей!»

(Дж. Р. Р. Толкиен. “Властелин Колец” )


Горела трава, горели дубинки и деревянные луки. Горели, источая смрад, трупы лошадей. Огонь жадно пожирал свою добычу. Его языки весело плясали повсюду, и кучи стрел с треском уходили в никуда. Тлели и дымились тела погибших. Огню было всё равно, из какого воинства, кто по званию и какие боевые награды получили эти воины: он уводил их тела за собой, в небытие.

Огонь был то ярко-красен, то ярко-желт, он не имел формы, и поэтому плясал, легко меняя свой облик. В нём не было материи, он был бесплотен и безжалостен, он уничтожал всё, что мог, лишь только появившись на свет, и, умирая, продолжал убивать.

* * *

Медного цвета начищенная тарелка покатилась куда-то за край земли. В прощальных лучах уходящего светила до горизонта простиралась сухая и безжизненная равнина с пожухлой травой. Небо быстро темнело. На небосводе на востоке уже совсем ясно проступало созвездие Большого Серпа. Когда последний луч уходящего дня медленно скользнул по голой неплодородной земле, отовсюду, куда ни брось взгляд, начали наступать войска. Воины с измождёнными от усталости лицами шли с востока и запада, с севера и с юга; шли, потрясая своими старыми зазубренными мечами, шли, не зная куда идут, не зная, где и ради чего сложат свои головы. Тускло светились круглые, богато украшенные щиты, золото высоких шлемов, холодная сталь мечей.

Два враждебных войска злобно молчали, остро чувствуя присутствие друг друга. Прощальный луч солнца блеснул в последний раз и растворился в быстро надвигающейся тьме. И тут же ему на смену пришёл огонь. Тысячи, миллионы факелов запылали в ночи, сотни тысяч блестящих клинков со звоном выскользнули из ножен.

Полководец в серебряной кольчуге молча, но очень выразительно поднял меч. Зазвучал чистый призыв трубы. Красивые пегие жеребцы заржали, предчувствуя близкую битву. Всадники всадили шпоры в бока лошадей. Тысячи огненных точек с воинственными криками рванулись вперёд. Два войска слились в единую кипящую массу. На земле, на этой не так давно безлюдной равнине сейчас царил полный хаос, жизнь и смерть кипели и били ключом, и лишь ясные звёзды спокойно взирали с небес на это побоище. Однако люди, самые тупые и самые ужасные создания на земле, не могли созерцать и размышлять, они могли только убивать друг друга, даже не помышляя о возможности совершенствования.

Полководец находился в самом центре сражения. Его вороной конь встал на дыбы, меч его пылающей молнией взлетал и падал, круша всё и вся вокруг. В пылу битвы он не замечал хода самого сражения, которое постепенно отходило на запад, а к полководцу медленно, но неумолимо приближались конные воины, несущие смерть. Их грозный отряд безжалостно сметал со своего пути других всадников, не обращая внимания на пеших.

Полководец отбросил от себя очередного врага и уже было собирался устремиться вперед, но не успел: неизвестно откуда молниеносно возникла и, мелькнув пламенем, вонзилась в мощную шею вороного коня горящая стрела. Конь испуганно заржал от боли и вместе с всадником повалился на землю. Полководец встал и обратил свой взор на восток. Отряд воинов в черных, как сама ночь, одеждах на вороных конях неудержимо приближался к нему, глаза их мстительно горели багровым огнём, обветренные в ссадинах руки крепко сжимали ярко пылавшие факелы. Конь полководца задыхался в агонии, с хрипом изрыгая пену. Полководец наклонился и одним коротким ударом меча прекратил его страдания. Затем он выпрямился во весь рост, сбросил с плеч алую мантию и поднял над головой меч. Он был спокоен, и внешне, и внутренне так, что даже самый малый отголосок страха, а тем более паники не нашли места в его душе. Отряд приближался. Но почти одновременно к полководцу приближалась и подмога в виде отряда из двадцати воинов. Первый из всадников врага, очевидно, их предводитель, подъехав вплотную, замахнулся факелом на одиноко стоящую фигуру. Полководец с криком рванулся вперёд и ударил мечом по руке седока. Рука мгновенно отделилась от тела, и до поднебесья взлетел леденящий душу крик. Меч полководца, подобно столбу чистого огня со свистом рассёк воздух и опустился на колено серого дымчатого коня врага, сломав его. Конь, падая, заржал, а всадник в чёрном, пытаясь схватиться левой рукой за воздух, повалился на полководца, который со злобной радостью вонзил по самую рукоятку ему в грудь свой меч.
В следующее мгновение, скинув тело с лезвия меча, полководец снова воинственно закричал. Оставшись без предводителя, вражеские воины остановились в нерешительности. В этот момент подоспела подмога. Около двадцати воинов в медных кольчугах сверкающим клином врубились в отряд всадников тьмы.

Началась кровавая резня. Полководец не стоял в стороне. Пеший, он бил мечом плашмя по ногам коней и ломал их, остальное довершали мечи его подчинённых. Один из воинов врага упал с коня, выбитый ударом булавы, и полководец, наклонившись, воткнул свой меч ему в живот. Меч прошёл насквозь и ударился о сухую неплодородную почву. Воин в корчах лишился жизни. В это же самое мгновение откуда-то со стороны ушедшего на запад сражения вылетела невидимая в ночи стрела и ударила полководца в правое плечо. Всё тело пронзила чудовищная холодная боль. Полководец оторвал взгляд от умирающего и увидел в ночи тёмный силуэт человека, спешно перезаряжающего тяжёлый арбалет. Левой рукой полководец выхватил из ножен, спрятанных в сапоге, маленький кинжал и метнул его в сторону этого призрака. Кинжал вонзился стрелку в горло, и тот с хрипом упал навзничь. Полководец некоторое время удерживал себя на ногах, а затем рухнул на колени. Рядом с ним лежал мёртвый вражеский воин с распоротым животом. Лицо его закрывал шлем. Полководец почему-то заставил себя поднять забрало и увидел перед собой ужасную белую маску искажённого гримасой ужаса и страдания чужого лица. Полководец застонал от вгрызавшейся в плечо боли, повалился на спину и последним осмысленным движением обломал торчащую в плече стрелу у самого наконечника. В следующую секунду сознание покинуло его.

* * *

Прошло время, пока полководец очнулся и поднял голову. Плечо отозвалось сильной пульсирующей болью. Вокруг пылала трава. Звезды в небе застилал черный дым. Горела трава, горели дубинки и деревянные луки. Горели, источая смрад, трупы лошадей. Огонь жадно пожирал свою добычу. Его языки весело плясали повсюду. Тлели и дымились тела погибших. Огню было всё равно, из какого воинства, кто по званию и какие боевые награды получили эти воины: он уводил их тела за собой, в небытие. Огонь был то ярко-красен, то ярко-желт, он не имел формы, и поэтому плясал, легко меняя свой облик. В нём не было материи, он был бесплотен и безжалостен, он уничтожал всё, что мог, лишь только появившись на свет, и, умирая сам, продолжал убивать других.

Полководца, быть может, в первый раз в жизни охватил ужас. В просвете между клубами едкого дыма он увидел, что на поле битвы нет ни одной живой души. Равнина была абсолютно пуста, и на ней жил лишь огонь, которого скоро не станет, ибо поглотив, всё, что возможно, он тоже умрёт. Полководец вновь потерял сознание…

* * *

Пришло время и полководец получил отставку. Звуки трубы и звон стальных мечей навсегда перестали звучать для него. Жизнь, словно умерла вместе с прошлым. Вот только память…

Она продолжала жить, неминуемо возвращая сознание в прошлое даже ночью. Засыпая, полководец всегда видел один и тот же сон. Безжизненная равнина. На неё выходят и выстраиваются друг перед другом войска. Начинается сражение. Он встаёт с земли и, убив своего коня, сбрасывает с плеч мантию. Короткая схватка с чёрным. Плечо пронзает стрела. Огонь. Вокруг беснуется огонь. ОГОНЬ. Огонь подбирается к нему со всех сторон, лижет его кожу...

Равнина. Войска. Сражение. Чёрный всадник. Стрела. И огонь, огонь, огонь. . .

Полководец просыпается в холодном поту. Его вот уже не первую неделю мучает этот сон. В кресле мирно посапывает