Реферат: Российский демографический кризис: факторы, модели, пути решения




Российский демографический кризис:

факторы, модели, пути решения


Д. А. Халтурина, А. В. Коротаев


1. Демографический кризис в России

Постперестроечный период в России ознаменовался демографической катастрофой, получившей название "русский крест" (Римашевская 1999):

Диагр. 1. Динамика рождаемости и смертности1 (на 1000 чел.)

в
России в 1978–2003 гг. ("русский крест")2

С 1987 г. по 1993 г. рождаемость сократилась с 2 до 1,3 ребенка на женщину (или с 17,2 до 9,4 родов на 1000 чел.). С 1986 по 1994 гг. смертность в России выросла с 10,4 до катастрофического и аномального для развитых стран уровня 15,7 смертей на 1000 чел. В 1991–1992 гг. смертность сравнялась с рождаемостью, а вскоре и значительно превысила ее. Это означает убыль населения России, не компенсируемую даже интенсивной иммиграцией в страну. В своей беде Россия не одинока. Кроме "русского креста" существует и наиболее ранний "венгерский крест", а также украинский, белорусский, болгарский, латвийский и эстонский "кресты".


^ 2. Вклад факторов низкой рождаемости и высокой смертности

в «русский крест»

По европейским меркам уровень рождаемости в России нельзя назвать беспрецедентно низким, столь же низкая рождаемость наблюдается во многих развитых странах Запада, да и не только Запада. Например, в Гонконге она 7,1‰ (т.е. 7,1 родов на 1000 чел. в год), а в современной России – 10,5‰. Однако уровень смертности в России (и некоторых других восточноевропейский странах) действительно аномально высок. Подобные показатели смертности (более 15‰) встречаются в пораженных ВИЧ странах Тропической Африки.

Высокая смертность является первостепенным источником депопуляции России. Рассмотрим Диаграмму 2, где представлены показатели рождаемости и смертности в России и Европейском Союзе в 2002 г. Мы видим, что уровень рождаемости в обоих случаях приблизительно одинаков. Однако в ЕС в 2002 г. низкая рождаемость компенсировалось столь же низкой смертностью, благодаря чему здесь наблюдался даже некоторый естественный прирост населения. В России же именно катастрофическая смертность населения создает огромный разрыв между рождаемостью и смертностью, который выливается в депопуляцию страны.

Диагр. 2. Рождаемость и смертность (на 1000 чел.)

в России и Европейском Союзе в 2002 г.

(World Bank 2004)

Общественная дискуссия относительно демографического кризиса в современной России нередко идет в русле обсуждения перспектив приема мигрантов из ближнего и дальнего зарубежья либо мер по увеличению рождаемости. Проблема миграционной политики действительно важна, однако обсуждение ее не должно заменять собой дискуссию о поиске путей выхода России из демографического кризиса.

Некоторый подъем рождаемости достигался правительствами Западной Европы путем внедрения существенных пособий семьям с детьми, расходы на которые достигают нескольких процентов от ВВП (Gauthier 1996). Этот путь решения проблемы низкой рождаемости в России представляется вполне реалистичным, однако подобного рода меры довольно дорогостоящие, а потому выполнимы в полной мере лишь в долгосрочной перспективе. Между тем, снижение смертности россиян возможно в гораздо более короткие сроки. На это указывает более благополучная в сравнении с Россией ситуация со смертностью не только среди стран Запада, но и среди ряда стран Восточной Европы и СНГ и даже в некоторых российских регионах (подчеркнем, совсем не богатых).


^ 3. Гипотезы относительно сверхсмертности россиян

На данный момент демографическая ситуация в России – одна из наиболее удручающих в мире. Исследователи выдвигали множество предположений относительно причин неблагополучной ситуации со смертностью в России. А. Г. Вишневский и В. М. Школьников указывают на то, что затянувшийся кризис смертности в России происходит на фоне не завершенной второй фазы эпидемиологического перехода, т.е. перехода от пассивной борьбы со смертностью к активной борьбе за высокий уровень здравоохранения (Вишневский, Школьников 1997). Факторы снижения смертности в ходе второго этапа разнообразны и включают: улучшение уровня медицинского обслуживания, искоренение вредных привычек, распространение здорового образа жизни и т.д. (Андреев, Кваша, Харькова 2004).

В общем, можно выделить две основные группы гипотез относительно причин столь высокой смертности в нашей стране.

1) Чрезвычайно высокая смертность в России − результат ухудшения уровня жизни после распада Советского Союза: экономический кризис, низкий уровень медицины, неудовлетворенность жизнью, социальный стресс (Римашевская 1999, Гундаров 2001, 2004; Школьников, Червяков 2000; DaVanzo, Grammich 2001; Прохоров 2002; Brainerd, Cutler 2005), неблагоприятная экологическая ситуация (см., напр.: Ревич, Авалиани, Тихонова 2004) и т.д.

2) Основными фактором сверхсмертности россиян является высокий уровень потребления алкоголя и наркотических веществ (Bobadilla, Costello, and Mitchell 1997; Leon et al. 1997; Chenet et al. 1998; Школьников, Червяков 2000; Заиграев 2001; Немцов 2001, 2003a, 2003b; Щербакова 2001; DaVanzo, Grammich 2001; Прохоров 2002; Гайдар 2005; Brainerd, Cutler 2005).

Данное исследование направлено на выявление дифференцированного вклада упомянутых факторов в демографический кризис в России. Решение же такой исследовательской задачи возможно только с привлечением методов статистического анализа и хотя бы элементарных математических моделей (таких, например, как множественные регрессионные модели).


^ 3а. Экологический фактор

Рассмотрим сначала влияние экологического фактора. После распада Советского Союза, когда смертность россиян резко выросла до аномального уровня, в связи с глубоким кризисом промышленности экологическая ситуация улучшилась. Так, объемы выбросов вредных веществ в атмосферу и окружающую среду, в целом, существенно сократились (World Bank 2004). Определенную положительную роль здесь сыграло и внедрение экологически более безопасных современных технологий. И все это происходило на фоне катастрофического роста смертности! Нет сомнения, что в ряде российских населенных пунктов неблагоприятная экологическая ситуация негативно сказывается на здоровье населения (см., напр.: Ревич и др. 2002). Однако, в целом, очевидно, что улучшившаяся после распада Союза экологическая ситуация не является фактором, объясняющим феномен российской сверхсмертности 1990-х и 2000-х годов.


^ 3б. Стресс и нравственная атмосфера

Широко распространена гипотеза о том, что причиной высокой смертности в России является стресс, который испытывает население в ходе нескончаемой череды реформ. От детального исследования влияния психологического состояния россиян на смертность исследователей останавливала некоторая "неосязаемость" понятия социальный стресс. К счастью, в нашем распоряжении есть данные, которые могут помочь разобраться в ситуации. Это результаты международного исследовательского проекта "World Values" (Мировые ценности) волны 1997−2001 гг. (World Values 2001; Inglehart et al. 2004). В рамах данного проекта в 1997−2001 гг. по одному и тому же вопроснику методом формализованного интервью более чем в 80 странах были собраны психологические данные.

Результаты этого проекта показывают, что постсоветское пространство, включая страны Балтии около половины населения не считают себя счастливыми (в странах Центральной Азии опрос, к сожалению, не проводился). Лишь 6% россиян указали, что они "очень счастливы", а 42% − "довольно счастливы". При этом еще 42% считали себя "не очень счастливыми", а 10% − "совсем несчастливыми". В странах Западной Европы, а также Танзании и Нигерии количество людей, не считающих себя счастливыми, не превышает 10%, а в других развивающихся странах четверти опрошенных.

Поскольку концепт "счастье" может трактоваться в разных культурах по-разному, мы воспользовались переменной "Насколько Вы удовлетворены своей жизнью, в целом, в настоящее время?". В качестве ответа респондентам предлагалось назвать балл от 1 до 10. На Диаграмме 3 изображено распределение стран СНГ, в которых проводились опросы, по двум показателям: удовлетворенность жизнью (по горизонтали) и продолжительность жизни (по вертикали).

Диагр. 3. Удовлетворенность жизнью и продолжительность

жизни на постсоветском пространстве (World Values

2001, UNDP 2001)



Жители Армении, Молдовы и Украины на момент опроса были еще менее удовлетворены своей жизнью, чем россияне, а значит, испытывали еще больше стресса. Однако это не мешало им жить дольше россиян. Жители же Грузии и Белоруссии были лишь немногим более довольны жизнью, чем наши соотечественники (в пределах статистической погрешности), однако имели значительно бóльшую продолжительность жизни.

Е. Брейнерд и Д. Кутлер получили сходный результат, использовав базу данных ^ Central and East European Barometer (CEEB). В качестве индикатора социального стресса эти исследователи использовали ожидания по поводу финансового положения своей семьи (средний для страны балл ответов на вопрос "Как Вы думаете, в следующие 12 месяцев финансовое положение Вашей семьи улучшится или ухудшится?"). Изменение этого показателя не прошло проверку на статистическую значимость в качестве фактора прироста смертности (Brainerd, Cutler 2005).3

Итак, корреляция между психологическим состоянием и продолжительностью жизни граждан на уровне стран в постсоциалистическом мире не прослеживается. И. А. Гундаров (2002, 2004) выдвигает гипотезу о решающем влиянии на уровень смертности ухудшения нравственной атмосферы в обществе в разных странах, и, в частности, в России. Данные проекта World Values не подтверждают гипотезы Гундарова. Россия вовсе не выглядит страной с выдающимся уровнем безнравственности, какой она должна была бы быть, если бы гипотеза И. А. Гундарова была верна.

Так, на вопрос о том, могут ли быть оправданы политические убийства, "никогда" ответили 87% австрийцев и жителей Литвы, 85% жителей Украины и Германии, 83% чехов, 80% россиян и финнов, 74% люксембуржцев, 69% британцев, 64% греков и 60% жителей Белоруссии.

Не является Россия лидером и по количеству приемлющих получение взятки (см. Таблицу 1).

Табл. 1. Процент жителей страны, ответивших "никогда" на вопрос:

"Может ли быть оправдано получение взятки,

используя служебное положение?"


%

страны

более 90%

Аргентина, Бангладеш, Вьетнам, Дания, Египет, Зимбабве, Иран, Иордания, Мальта, Марокко, Пакистан, Танзания, Турция и Уругвай

от 80% до 90%

Австралия, Алжир, Босния и Герцеговина, Израиль, Индия, Ирландия, Исландия, Канада, Китая, Колумбия, Сальвадор, южная Корея, Македония, Новая Зеландия, Норвегия, Пуэрто-Рико, Румыния, Сербия, США, Черногория и Япония

от 70% до 80%

Австрия, Болгария, Грузия, Доминиканская Республика, Ирландия, Испания, Италия, Латвия, Мексика, Нидерланды, Перу, Польша, Португалия, Россия, Сингапур, Словения, Финляндия, Хорватия, Чили

от 60% до 70%

Армения, Великобритания, Германия, Греция, Литва, Швеция, Уганда, Украина, Эстония

от 50% до 60%

Азербайджан, Албания, Венгрия, Чехия

от 40% до 50%

Бразилия

от 30% до 40%

Словакия, Филиппины


В целом, международные данные не подтверждают гипотезы Гундарова. Так, наиболее нравственными, согласно данным опроса, являются жители Бангладеш, страны с невысокой продолжительностью жизни. Россияне же в ходе опроса продемонстрировали средний уровень нравственности.

На индивидуальном уровне вопрос о соотношении психологического настроя и повышенной смертности в России был исследован в рамках проведенного в 1999 г. в Удмуртии и Москве исследования под руководством В. М. Школьникова и В. В. Червякова. В ходе этого исследования были детально изучены факторы смерти мужчин в возрасте от 20 до 55 лет. Исследование проводилось путем интервьюирования лиц, знавших умерших, сбора информации об особенностях психологического склада и образа жизни последних и сравнения полученной информации с информацией о живых мужчинах того же возраста, проживающих по соседству.

И в Москве, и в Удмуртии распространенность пессимистического взгляда на жизнь оказалась несколько выше среди умерших, чем среди их живых сверстников, обитающих по соседству (22,4% против 15,3% в Удмуртии, и 25,6% против 20,5% в Москве). Доля конфликтных и агрессивных характеров также оказалась несколько выше среди умерших (9,3% против 4,9% в Удмуртии, и 9,5% против 5,8% в Москве). Однако не менее сильные различия между умершими и живыми наблюдались по следующим показателям: образование, работа в негосударственных организациях, семейность, удовлетворенность семейной жизнью, физическое развитие, регулярное питание, бедность (только в Москве), проблемы с правоохранительными органами (только в Удмуртии) (Школьников, Червяков 2000: 71). Сильнейшие различия наблюдаются по следующим параметрам: потребление алкоголя, наличие работы и способность подняться на пятый этаж (т.е. состояние здоровья). То есть психологическое состояние оказалось одним из факторов, но не мощнейшим.

Е. Брейнерд и Т. Кутлер также провели исследование шансов преждевременной смерти в зависимости от уровня оптимизма, однако они использовали базу данных "Российский мониторинг экономического положения и здоровья населения" (RLMS 2004). В ходе данного проекта было обследовано более 7 тыс. домохозяйств в 38 регионах России. Одни и те же семьи были исследованы каждый год в течение нескольких лет. Всего было семь волн таких исследований. Часть респондентов умерло, таким образом, Брейнерд и Кутлер, использовав информацию об умерших индивидах, провели статистический анализ силы и значимости факторов ранней смерти. Согласно результатам множественной регрессии, проведенной исследователями, пессимистические настроения увеличивают риск умереть на 30% для женщин и на 50% для мужчин. Однако статистический анализ, проведенный исследователями, показал, что фактор пессимизма является незначимым при включении в анализ таких факторов, как возраст, доход, плохое здоровье, ожирение, сердечный приступ или инсульт в прошлом, диабет, курение, потребление алкоголя.

Таким образом, на индивидуальном уровне психологическое состояние является одним из значимых предикторов риска преждевременной смерти (как в России, так и за рубежом). Однако степень самостоятельности этого фактора нуждается в дополнительном исследовании. Например, хорошо известно, что мощнейшими факторами депрессии являются алкогольные проблемы (WHO 2004b: 43−44), болезнь, безработица, одиночество и т.д.

В то же время, Е. Брейнерд и Т. Кутлер указывают на то, что после 1998 г. уровень пессимизма российских мужчин 25−64 лет существенно понизился (с 3,45 в 1992 г. индекс пессимизма упал до 2,89 в 2002 г. по пятибалльной шкале). Фиксируют рост оптимизма и существенное улучшение психологического состояния россиян с 1998 г. по 2001 г. и опросы фонда "Общественное мнение" (ФОМ 2004), см. Диагр. 4:

Диагр. 4. Если говорить в целом, то каким для вас лично

был уходящий год - лучше, хуже или таким же, как предшествующий? (ФОМ 2004)




Тем не менее, смертность в России за этот период существенно возросла – с 13,5‰ в 1998 г. до 15,6‰ в 2001 (World Bank 2004). Следовательно, психологический фактор никак не является ведущим, и даже сильным фактором кризиса сверхсмертности в России.


^ 3в. Экономический кризис

Уже предварительный анализ показывает, что экономические объяснения аномально высокой смертности в ряде стран на постсоветском пространстве оказываются недостаточными (см. Диагр. 5–6 и Табл. 2–3):

Диагр. 5. Динамика производства ВВП на душу населения

в Эстонии, России, Грузии, Армении и Узбекистане

в 1990–1994 гг. (1990 per capita GDP Production = 100)





Табл. 2. Динамика производства ВВП на душу населения

в Эстонии, России, Грузии, Армении и Узбекистане

в 1990–1994 гг.


Год

^ Производство ВВП на душу населения

Абсолютные показатели

(в международных долларах 1990 г. в паритетах покупательной способности / ППС)

^ Относительные показатели

(1990 = 100)

Россия

Узбеки­стан

Эсто­ния

Арме­ния

Гру­зия

Россия

Узбеки­стан

Эсто­ния

Арме­ния

Гру­зия

1990

7762

4264

10733

6142

7569

100

100

100

100

100

1991

7361

4152

9757

5005

5969

94,83

97,37

90,91

81,49

78,9

1992

6289

3606

8496

2858

3293

81,02

84,57

79,16

46,53

43,5

1993

5745

3443

7917

2573

2335

74,01

80,75

73,76

41,89

30,8

1994

5024

3199

8123

2701

2100

64,73

75,02

75,68

43,98

27,7

ПРИМЕЧАНИЕ: источник данных – Maddison 2001: 341.

Диагр. 6. Динамика смертности (на 1000 чел.) в Эстонии, России,

Грузии, Армении и Узбекистане в 1990–1994 гг.





Табл. 3. Динамика смертности в Эстонии, России, Грузии, Армении

и Узбекистане в 1990–1994 гг.

Год

Смертность

^ Абсолютные показатели

(на 1000 чел.)

Относительные показатели

(1990 = 100)

Россия

Узбекистан

Эстония

Армения

Грузия

Россия

Узбекистан

Эстония

Армения

Грузия

1990

11,2

6,1

12,5

6,2

8,4

100

100

100

100

100

1991

11,4

6,2

12,6

6,5

8,5

101,8

101,6

100,8

104,8

101,2

1992

12,2

6,5

13,1

7

9,6

108,9

106,6

104,8

112,9

114,3

1993

14,5

6,6

14,3

7,4

10,1

129,5

108,2

114,4

119,4

120,2

1994

15,7

6,6

15,2

6,6

8,6

140,2

108,2

121,6

106,5

102,4


ПРИМЕЧАНИЕ: источник данных – World Bank 2004.


Например, экономический кризис в Армении и Грузии был значительно серьезнее, чем в России. Между 1990 и 1994 гг. (когда и сформировался "русский крест") производство ВВП на душу населения в России сократилось с $7762 (здесь и далее данные по ВВП приводятся в международных долларах 1990 г. в паритетах покупательной способности) до $5024. В то же время в Армении оно упало с $6142 до $2701, а в Грузии – даже с $7569 до $2100 (Maddison 2001: 341).

Как упоминалось выше, за этот период смертность в России выросла более чем на 40% и достигла 15,7‰. В то же самое время в 1990–1993 гг. в Армении, испытывавшей несравненно более катастрофический экономический кризис, смертность выросла менее чем на 20% (и достигла 7,4‰). Более того, уже в 1994 г. смертность в Армении упала до 6.6‰ (что составляет всего лишь 107% от уровня 1990 г.), а к 1998 г. опустилась ниже докризисного уровня, до 6.1‰,4 хотя к этому году ВВП на душу населения восстановился лишь до 50% от предкризисного уровня и составлял менее 75% от душевого ВВП России за тот же самый год.

Постсоветский экономический кризис был особенно катастрофическим в Грузии, где в 1990–1993 гг. производство ВВП на душу населения упало более чем в три раза и в 1993 г. было более чем в два раза меньше российского. Однако за тот же самый период смертность в Грузии выросла лишь на 20% (с 8,4 to 10,1‰), что выглядит особенно примечательным в сопоставлении с 30% ростом смертности (с 11,2 до 14,5‰), наблюдавшимся за те же самые годы в России. И в Грузии уже в 1994 г. на фоне продолжавшегося спада производства смертность упала да практически докризисного уровня (до 8,6‰), а к 1996 г. она опустилась заметно ниже докризисного уровня (до 7,1‰ в 1996, что ощутимо меньше 8.4‰, уровня смертности в Грузии в 1990 г.). Отметим, что это сильное снижение уровня смертности произошло на фоне крайне медленного восстановления экономики – производство ВВП на душу населения в Грузии было все еще менее трети от докризисного уровня и в два раза меньше, чем на тот же год в России (Maddison 2001: 341)5.

Масштабы экономического кризиса в постсоветских Эстонии и Узбекистана были примерно одного порядка – между 1990 и 1994 гг. в обеих странах производство ВВП на душу населения сократилось приблизительно на 25%. Стоит подчеркнуть, что в 1994 г. абсолютный уровень производства ВВП на душу населения в Эстонии ($8123) был более чем в два с половиной раза выше, чем в Узбекистане ($3199) (Maddison 2001: 341). Так как то же самое процентное снижение производства ВВП на душу населения в бедных странах ведет к несравненно более сильному росту смертности, чем в среднеразвитых странах (см., например, Коротаев, Малков, Халтурина 2005: 274–301), имеются все основания ожидать, что если постсоветский рост смертности был действительно вызван прежде всего экономическими причинами, то в 1990–1994 гг. смертность в Узбекистане должна была вырасти значительно сильнее, чем в Эстонии. В реальности все обстоит прямо противоположным образом. В Узбекистане в 1990–1994 гг. смертность выросла лишь на 8% (с 6,1 до 6,6‰). За тот же самый период в экономически несравненно более благополучной Эстонии смертность выросла более чем на 20% и в 1994 г. достигла катастрофического уровня в 15,2 смертей на 1000 чел. К 1998 г. эстонская экономика вышла, в общем и целом, на докризисный уровень, в Узбекистане же производство ВВП на душу населения было все еще на 23% процента ниже уровня 1990 г. (Maddison 2001: 341). В то же самое время смертность в Узбекистане упала ниже докризисного (до 5.9‰), а в Эстонии оставалась значительно выше его (на поистине катастрофическом уровне 14‰).

Конечно же, можно предположить, что эти различия между странами бывшего Советского Союза могут объясняться различиями в возрастной структуре. Поэтому имеет смысл рассмотреть динамику смертности и по отдельным половозрастным группам.

Динамика смертности детей в возрасте до 5 лет для Эстонии, России, Армении, Грузии и Узбекистана в 1990–1994 гг. выглядит следующим образом (см. Диагр. 7 и Табл. 4):

Диагр. 7. Динамика смертности детей в возрасте до 5 лет

(на 1000 живорождений) по Эстонии, России, Грузии,

Армении и Узбекистану за 1990–1994 гг.



Табл. 4. Динамика смертности детей в возрасте до 5 лет

(на 1000 живорождений) по Эстонии, России, Грузии,

Армении и Узбекистану за 1990–1994 гг.

Год

^ Детская смертность

Абсолютные показатели

(на 1000 живорождений)

Относительные показатели

(1990 = 100)

Россия

Узбекистан

Эстония

Армения

Грузия

Россия

Узбекистан

Эстония

Армения

Грузия

1990

22,3

47,9

17,2

23,8

24,8

100

100

100

100

100

1991

23,2

48,2

17,5

22,6

25,2

104,0

100,6

101,7

95,0

101,6

1992

23,7

51,7

20,8

24,2

26,7

106,3

107,9

120,9

101,7

107,7

1993

26,4

48,1

19,9

24,2

–

118,4

100,4

115,7

101,7

–

1994

23,9

46,2

17,4

21,4

35,4

107,2

96,5

101,2

89,9

142,7

ПРИМЕЧАНИЕ: источник данных – UNICEF 2004: 68.

В 1991–1993 гг. некоторый рост детской смертности наблюдался во всех рассматриваемых странах (собственно говоря, в эти годы он наблюдался во всех странах бывшего Советского Союза без единого исключения [UNICEF 2004: 68]). В очень высокой степени связано это было с ростом младенческой смертности (см. Диагр. 8 и Табл. 5):


Диагр. 8. Динамика младенческой смертности (на 1000

живорождений) по Эстонии, России, Грузии, Армении

и Узбекистану за 1990–1994 гг.




Табл. 5. Динамика младенческой смертности (на 1000

живорождений) по Эстонии, России, Грузии, Армении

и Узбекистану за 1990–1994 гг.

Год

^ Младенческая смертность

Абсолютные показатели

(на 1000 живорождений)

Относительные показатели

(1990 = 100)

Россия

Узбекистан

Эстония

Армения

Грузия

Россия

Узбекистан

Эстония

Армения

Грузия

1990

17,4

34,6

12,3

18,5

20,7

100

100

100

100

100

1991

17,8

35,5

13,3

17,9

20,8

102,3

102,6

108,1

96,8

100,5

1992

18

37,4

15,7

18,5

22,1

103,4

108,1

127,6

100

106,8

1993

19,9

32

15,6

17,1

27,6

114,4

92,5

126,8

92,4

133,3

1994

18,6

28,2

14,4

14,7

28,6

106,9

81,5

117,1

79,5

138,2


ПРИМЕЧАНИЕ: источник данных – UNICEF 2004: 67.


Нет ни малейших сомнений, что рост детской и младенческой смертности в странах бывшего Советского Союза в начале 90-х гг. был вызван прежде всего именно постсоветским экономическим кризисом, в результате которого резкое сокращение производства душевого ВВП привело к самому серьезному недофинансированию системы здравоохранения, острой нехватке медикаментов и оборудования в роддомах и т.д. В Узбекистане и других центральноазиатских странах бывшего Советского Союза некоторый рост общей смертности в начале 1990-х годов был в высокой степени связан именно с ростом младенческой и детской смертности (а значит, и с постсоветским экономическим кризисом) (см., например: UNICEF 2004: 67–68, 72). Судя по всему, важную роль этот фактор сыграл и в Грузии (наиболее серьезно пострадавшей от постсоветского экономического кризиса). Это объяснение, однако, совершенно не работает применительно к России, Эстонии и другим странам европейской части бывшего Советского Союза. Нет никаких сомнений в том, что рост младенческой и детской смертности внес свой вклад в увеличение общей смертности; однако вклад этот объясняет лишь крайне незначительную часть данного увеличения. Достаточно упомянуть, что в 1990–1994 гг. детская смертность в России выросла на 7,2%, в то время как общая смертность подскочила на 40,2%. Собственно говоря, относительный вклад роста детской смертности был еще меньше, чем это может показаться из прямого сопоставления двух последних цифр, так как из-за крайне низкой рождаемости дети в возрасте до 5 лет уже в начале 90-х гг. составляли незначительный процент общего населения страны. Этот процент еще более сократился именно в 1990–1994 гг. из-за произошедшего в эти годы резкого падения рождаемости (см., например, UNICEF 2004: 115).

Для того, чтобы понять причины катастрофического роста смертности в России, Эстонии и других странах европейской части бывшего Советского Союза значительно более релевантным оказывается рассмотреть динамику смертности в более старших возрастных группах (и при этом, по возможности раздельно для мужского и женского населения). Начнем наше рассмотрение с мужчин возрастных групп 20–24, 25–39 и 40–59 лет (см. Диагр. 9–11 и Табл. 6–8):


Диагр. 9. Динамика смертности мужчин в возрасте 20–24 лет

(на 1000 человек соответствующей группы населения)

по Эстонии, России, Грузии, Армении и Узбекистану

за 1990–1994 гг.



Табл. 6. Динамика смертности мужчин в возрасте 20–24 лет по

Эстонии, России, Грузии, Армении и Узбекистану

за 1990–1994 гг.

Год

Смертность

^ Абсолютные показатели

(на 1000 чел. соответствующей группы населения)

Относительные показатели

(1990 = 100)

Россия

Узбекистан

Эстония

Армения

Грузия

Россия

Узбекистан

Эстония

Армения

Грузия

1990

2,6

1,5

2,6

1,2

1,5

100

100

100

100

100

1991

2,7

1,5

2,3

1,2

1,6

103,8

100

88,5

100

106,7

1992

3,2

1,4

3,1

1,9

2,4

123,1

93,3

119,2

158,3

160

1993

3,7

1,4

3,5

2,1

2,8

142,1

93,3

134,6

175

186,7

1994

4

1,5

3,8

2,8

2,25

153,8

100

146,2

233,3

150


Диагр. 10. Динамика смертности мужчин в возрасте 25–39 лет

(на 1000 человек соответствующей группы населения)

по Эстонии, России, Грузии, Армении и Узбекистану

за 1990–1994 гг.





Табл. 7. Динамика смертности мужчин в возрасте 25–39 лет

по Эстонии, России, Грузии, Армении и Узбекистану

за 1990–1994 гг.

Год

Смертность

^ Абсолютные показатели

(на 1000 чел. соответствующей группы населения)

Относительные показатели

(1990 = 100)

Россия

Узбекистан

Эстония

Армения

Грузия

Россия

Узбекистан

Эстония

Армения

Грузия

1990

4,38

2,47

3,76

2,15

2,68

100

100

100

100

100

1991

4,69

2,53

4,24

2,24

2,92

107,1

102,4

112,8

104,2

109,0

1992

5,65

2,42

4,53

3,09

3,53

129,0

98,0

120,5

143,7

131,7

1993

7,25

2,42

5,09

2,91

4,15

165,5

98,0

135,4

135,3

154,9

1994

8,08

2,61

6,58

3,05

3,44

184,5

105,7

175

141,9

128,4

Диагр. 11. Динамика смертности мужчин в возрасте 40–59 лет

(на 1000 человек соответствующей группы населения)

по Эстонии, России, Грузии, Армении и Узбекистану

за 1990–1994 гг.




Табл. 8. Динамика смертности мужчин в возрасте 40–59 лет

по Эстонии, России, Грузии, Армении и Узбекистану

за 1990–1994 гг.

Год

Смертность

^ Абсолютные показатели

(на 1000 чел. соответствующей группы населения)

Относительные показатели

(1990 = 100)

Россия

Узбекистан

Эстония

Армения

Грузия

Россия

Узбекистан

Эстония

Армения

Грузия

1990

14,35

10,22

13,58

9,38

10,52

100

100

100

100

100

1991

14,42

10,37

14,42

9,65

10,59

100,5

101,5

106,2

102,9

100,7

1992

16,5

9,98

14,58

9,35

12,14

115,0

97,7

107,4

99,7

115,4

1993

21,09

10,46

17,03

9,9

11,98

147,0

102,3

125,4

105,5

113,9

1994

24,11

10,67

20,07

8,95

10,24

168,0

104,4

147,8

95,4

97,3

ПРИМЕЧАНИЕ: источник данных – UNICEF 2004: 74–76.

Половозрастная динамика смертности существенно различается в разных частях бывшего Советского Союза.

Для Узбекистана на 1990–1994 гг. мы вообще не наблюдаем сколько-нибудь заметного роста смертности ни для одной из рассмотренных выше возрастных групп мужчин.

Определенный рост мужской смертности наблюдался в Армении и Грузии, но его структура очень заметно отличается от той, что мы наблюдаем в Эстонии или России. В 1990–1994 гг. в Армении мы видим очень значительный рост смертности мужчин в возрасте 20–24 лет. Отметим, что уже в 1995 г. он упал практически до докризисного уровня (UNICEF 2004: 74), что можно с полным основанием связать с заключенным в 1994 г. соглашением о прекращении огня в Карабахе. Крайне примечательным представляется то обстоятельство, что в 1990-1994 гг. резкий рост смертности среди 20-24-летних мужчин здесь сопровождался лишь умеренным ростом смертности среди мужчин в возрасте 25–39 лет. Среди мужчин в возрасте 40–59 лет никакого роста смертности вообще не наблюдалось6 (никакого заметного увеличения смертности не наблюдалось и среди взрослого женского населения Армении). Таким образом, рост смертности в Армении был полностью сосредоточен в половозрастной группе мужчин "боевого возраста", и у нас есть все основания связать это обстоятельство с Карабахской войной.

В Грузии в 1990–1993 гг. мы наблюдаем рост смертности во всех проанализированных выше возрастных группах мужчин: однако наиболее резкий рост здесь все-таки наблюдался в возрастной группе 20–24-летних, менее выраженным он был среди 25–39-летних, и наиболее слабым – среди 40–59-летних мужчин. Как мы увидим ниже, относительно слабый, но все-таки значимый рост смертности наблюдался в Грузии и среди женщин. Отметим, что сразу же после 1993 г. смертность падает до докризисного (или до почти докризисного) уровня во всех проанализированных нами половозрастных группах. Это заставляет предполагать, что рост смертности в Грузии в 1990–1993 гг. был почти полностью связан с внутренней военной активностью (в особенности, с Абхазской войной). Так как для Грузии (по крайней мере, с точки зрения внешнего наблюдателя, признающего международно признанные границы) эти войны были внутренними (в отличие от внешней с этой точки зрения для Армении Карабахской войны), они привели к очень большому числу смертей не только со стороны прямых участников военных действий, но и со стороны невоюющего гражданского населения (как мужского, так и женского пола). Однако вполне естественно, что человеческие потери среди "воюющих" половозрастных групп были заметно выше, что, судя по всему, и объясняет картину распределения динамики смертности по половозрастным группам в Грузии в 1990–1994 гг.

Картина, прямо противоположная той, что прослеживается для Грузии и Армении, наблюдается для России, Эстонии и, собственно говоря, всех остальных европейских государств бывшего Советского Союза. Мы видим здесь резкий рост смертности среди всех возрастных групп мужчин; однако среди более старших групп мужчин трудоспособного возраста рост смертности был значительно более сильным (особенно в абсолютном выражении), чем среди 20–24-летних. Конечно, подобная картина распределения не может объясняться ни военно-политическими, ни экономическими факторами.

Теперь рассмотрим повозрастную динамику женской смертности (см. Диагр. 12–14 и Табл. 9–11). Начнем с того, что в Узбекистане в 1990–1994 гг. мы наблюдаем значимый (хотя и относительно7 небольшой) рост женской смертности, что находится в примечательном контрасте с динамикой смертности узбекских мужчин, для которых столь значимого роста смертности в рассматриваемый период не наблюдалось. Существуют достаточные основания связать рост смертности среди узбекских женщин именно с постсоветским экономическим кризисом, что заставляет предполагать, что тяготы этого кризиса легли на плечи узбекских женщин в значимо большей степени, чем на узбекских мужчин (что, по всей видимости, связано с подчеркнуто доминирующим положением мужчин, характерным для среднеазиатских обществ). Особо отметим, что ни этот экономически обусловленный рост смертности, ни даже вызванный военно-политическими факторами рост смертности в постсоветском Закавказье (включая Азербайджан [UNICEF 2004: 73–76]) не может по своей амплитуде сравниться с действительно катастрофическим ростом смертности в России, Эстонии и других европейских государствах бывшего Советского Союза (UNICEF 2004: 73–76).

Отсутствие какого-либо значимого роста смертности среди всех рассмотренных групп армянских женщин (хотя бы отдаленно сопоставимого с тем, что наблюдался в 1990–1994 гг. среди армянских мужчин "боевого" возраста) подтверждает сделанный нами выше вывод о том, что некоторый рост смертности, наблюдаемый в эти годы в Армении, объясняется почти исключительно вовлеченностью Армении в для нее внешний (с точки зрения международного права) вооруженный конфликт в Карабахе.8

Диагр. 12. Динамика смертности женщин в возрасте 20–24 лет

(на 1000 человек соответствующей группы населения)

по Эстонии, России, Грузии, Армении и Узбекистану

за 1990–1994 гг.



Табл. 9. Динамика смертности женщин в возрасте 20–24 лет

по Эстонии, России, Грузии, Армении и Узбекистану

за 1990–1994 гг.

Год

Смертность

^ Абсолютные показатели

(на 1000 чел. соотв. группы)

Относительные показатели

(1990 = 100)

Россия

Узбекистан

Эсто-ния

Арме-ния

Гру-зия

Россия

Узбекистан

Эсто-ния

Арме-ния

Гру-зия

1990

0,71

0,93

0,71

0,46

0,63

100,00

100,00

100,00

100,00

100,0

1991

0,74

1,01

0,45

0,41

0,57

104,23
еще рефераты
Еще работы по разное
© РОНЛ.орг 2000-2026 По всем вопросам обращаться на эту почту: admin@ronl.org