Реферат: Натали

НАТАЛИ


I


В то лето я впервые надел студенческий картуз и был

счастлив тем особым счастьем начала молодой свободной жизни,

что бывает только в эту пору. Я вырос в строгой дворянской

семье, в деревне, и юношей, горячо мечтая о любви, был еще чист

душой и телом, краснел при вольных разговорах гимназических

товарищей, и они морщились: "Шел бы ты, Мещерский, в монахи!" В

то лето я уже не краснел бы. Приехав домой на каникулы, я

решил, что настало и для меня время быть, как все, нарушить

свою чистоту, искать любви без романтики и, в силу этого

решения да и желания показать свой голубой околыш, стал ездить

в поисках любовных встреч по соседним имениям, по родным и

знакомым. Так попал я в имение моего дяди по матери, отставного

и давно овдовевшего улана Черкасова, отца единственной дочери,

а моей двоюродной сестры Сони...

Я приехал поздно, и в доме встретила меня только Соня.

Когда я выскочил из тарантаса и вбежал в темную прихожую, она

вышла туда в ночном фланелевом халатике, высоко держа в левой

руке свечку, подставила мне для поцелуя щеку и сказала, качая

головой со своей обычной насмешливостью:

- Ах, вечно и всюду опаздывающий молодой человек!

- Ну, уж на этот раз никак не по своей вине, - ответил

я. - Опоздал не молодой человек, а поезд.

- Тише, все спят. Целый вечер умирали от нетерпения,

ожидания и наконец махнули на тебя рукой. Папа ушел спать

рассерженный, обругав тебя вертопрахом, а Ефрема, очевидно

оставшегося на станции до утреннего поезда, старым дураком.

Натали ушла обиженная, прислуга тоже разошлась, одна я

оказалась терпелива и верна тебе. Ну, раздевайся и пойдем

ужинать.

Я ответил, любуясь ее синими глазами и поднятой, открытой

до плеча рукой:

- Спасибо, милый друг. Убедиться в твоей верности мне

теперь особенно приятно - ты стала совершенной красавицей, и я

имею на тебя самые серьезные виды. Какая рука, шея и как

соблазнителен этот мягкий халатик, под которым, верно, ничего

нет!

Она засмеялась:

- Почти ничего. Но и ты стал хоть куда и очень возмужал.

Живой взгляд и пошлые черные усики... Только что это с тобой?

Ты за эти два года, что я не видала тебя, превратился из вечно

вспыхивающего от застенчивости мальчишки в негаа, интересного

нахала. И это сулило бы нам много любовных утех, как говорили

наши бабушки, если бы не Натали, в которую ты завтра же утром

влюбишься до гроба.

- Да кто это Натали? - спросил я, входя за ней в

освещенную яркой висячей лампой столовую с открытыми в черноту

теплой и тихой летней ночи окнами.

- Это Наташа Станкевич, моя подруга по гимназии,

приехавшая погостить у меня. И вот это уж действительно

красавица, не то что я. Представь себе: прелестная головка, так

называемые "золотые" волосы и черные глаза. И даже не глаза, а

черные солнца, выражаясь по-персидски. Ресницы, конечно,

огромные и тоже черные, и удивительный золотистый цвет лица,

плечей и всего прочего.

- Чего прочего? - спросил я, все больше восхищаясь тоном

нашего разговора.

- А вот мы завтра утром пойдем с ней купаться - советую

тебе залезть в кусты, тогда увидишь чего. И сложена, как

молоденькая нимфа...

На столе в столовой были холодные котлеты, кусок сыру и

бутылка красного крымского вина.

- Не прогневайся, больше ничего нет, - сказала она,

садясь и наливая вина мне и себе. - И водки нет. Ну, дай юг,

чокнемся хоть вином.

- А что именно дай бог?

- Найти мне поскорей такого жениха, что пошел бы к нам

"во двор". Ведь мне уже двадцать первый год, а выйти

куда-нибудь замуж на сторону я никак не могу: с кем же

останется папа?

- Ну, дай бог!

И мы чокнулись, и, медленно выпив весь бокал, она опять со

странной усмешкой стала глядеть на меня, на то, как я работаю

вилкой, стала как бы про себя говорить:

- Да, ты ничего себе, похож на грузина и довольно красив,

прежде был уж очень тощ и зелен лицом. Вообще очень изменился,

стал легкий, приятный. Только вот глаза бегают.

- Это потому, что ты меня смущаешь своими прелестями. Ты

ведь тоже не совсем такая была прежде...

И я весело осмотрел ее. Она сидела с другой стороны стола,

вся взобравшись на стул, поджав под себя ногу, положив полное

колено на колено, немного боком ко мне, под лампой блестел

ровный загар ее руки, сияли сине-лиловые усмехающиеся глаза и

красновато отливали каштаном густые и мягкие волосы,

заплетенные на ночь в большую косу; ворот распахнувшегося

халатика открывал круглую загорелую шею и начало полнеющей

груди, на которой тоже лежал треугольник загара: на левой щеке

у нее была родинка с красивым завитком черных волос.

- Ну, а что папа?

Она, продолжая глядеть все с той же усмешкой, вынула из

кармана маленький серебряный портсигар и серебряную коробочку

со спичками и закурила с некоторой даже излишней ловкостью,

поправляя под собой поджатое бедро:

- Папа, слава богу, молодцом. По-прежнему прям, тверд,

постукивает костылем, взбивает седой кок, тайком подкрашивает

чем-то бурым усы и баки, молодецки посматривает на Христю...

Только еще больше прежнего и еще настойчивее трясет, качает

головой. Похоже, что никогда ни с кем не соглашается, -

сказала она и засмеялась.

- Хочешь папиросу?

Я закурил, хотя еще не курил тогда, она опять налила мне

себе и посмотрела в темноту за открытым окном:

- Да, пока все слава богу. И прекрасное лето, - ночь-то

какая, а? Только соловьи уж замолчали. И я правда очень тебе

рада. Послала за тобой еще в шесть часов, боялась, как бы не

опоздал выживший из ума Ефрем к поезду. Ждала тебя нетерпеливее

всех. А потом даже довольна была, что все разошлись, и что ты

опаздываешь, что мы, если ты приедешь, посидим наедине. Я

почему-то так и думала, что ты очень изменился, с такими, как

ты, всегда бывает так. И знаешь, то такое удовольствие -

сидеть одной во всем доме в летнюю ночь, когда ждешь

кого-нибудь с поезда, и наконец слыхать, что едут,

погромыхивают бубенчики, подкатывает к крыльцу...

Я крепко взял через стол ее руку и подержал в своей, тоже

чувствуя тягу ко всему ее телу. Она с веселым спокойствием

пускала из губ колечки дыма. Я бросил руку и будто шутя сказал:

- Вот ты говоришь Натали... Никакая Натали с тобой не

сравнится... Кстати, кто она, - откуда?

- Наша воронежская, из прекрасной семьи, очень богатой

когда-то, теперь же просто нищей. В доме говорят по-английски и

по-французски, а есть нечего... Очень трогательная девочка,

стройненькая, еще хрупкая. Умница, только очень скрытная, не

сразу разберешь, умна или глупа... Эти Станкевичи недалекие

соседи твоего милейшего кузена Алексея Мещерского, и Натали

говорит, что он что-то частенько стал заезжать к ним и

жаловаться на свою холостую жизнь. Но он ей не нравится. А

потом - богат, подумают, что вышла из-за денег, пожертвовала

собой для родителей.

- Так, - сказал я. - Но вернемся к делу. Натали,

Натали, а как же наш-то с тобой роман?

- Натали нашему роману все-таки не помешает, - ответила

она. - Ты будешь сходить с ума от любви к ней, а целоваться

будешь со мной. Будешь плакать у меня на груди от ее

жестокости, а я буду тебя утешать.

- Но ведь ты же знаешь, что я давным-давно влюблен в

тебя.

- Да, но ведь это была обычная влюбленность в кузину и

притом уж слишком подколодная, ты тогда только смешон и скучен

был. Но бог с тобой, прощаю тебе твою прежнюю глупость и готова

начать наш роман завтра же, несмотря на Натали. А пока идем

спать, мне завтра рано вставать по хозяйству.

И она встала, запахивая халатик, взяла в прихожей почти

догоревшую свечу и повела меня в мою комнату. И на пороге этой

комнаты, радуясь и дивясь тому, чему я в душе дивился и

радовался весь ужин, - такой счастливой удаче своих любовных

надежд, которая вдруг выпала на мою долю у Черкасовых, - я

долго и жадно целовал и прижимал ее к притолоке, а она сумрачно

закрывала глаза, все ниже опуская капающую свечу. Уходя от меня

с пунцовым лицом, она погрозила мне пальцем и тихо сказала:

- Только смотри теперь: завтра, при всех, не сметь

пожирать меня "страстными взорами"! Избавь бог, если заметит

что-нибудь папа. Он меня боится ужасно, а я его еще больше. Да

и не хочу, чтобы Натали заметила что-нибудь. Я ведь очень

стыдлива, не суди, пожалуйста, по тому, как я веду себя с

тобой. А не исполнишь моего приказания, сразу станешь противен

мне...

Я разделся и упал в постель с головокружением, но уснул

сладко и мгновенно, разбитый счастьем и усталостью, совсем не

подозревая, какое великое несчастье ждет меня впереди, что

шутки Сони окажутся не шутками.

Впоследствии я не раз вспоминал, как некое зловещее

предзнаменование, что, когда я вошел в свою комнату и юркнул

спичкой, чтобы зажечь свечу, на меня метнулась крупная летучая

мышь. Она метнулась к моему лицу, так близко, что я даже при

свете спички ясно увидал ее мерзкую темную бархатистость и

ушастую, курносую, похожую на смерть, хищную мордочку, потом с

гладким трепетанием, изламываясь, нырнула в черноту открытого

окна. Но тогда я тотчас забыл о ней.


II


В первый раз я видел Натали да другой день утром только

мельком: она вдруг вскочила из прихожей в столовую, глянула, -

была еще не причесана и в одной легкой распашонке из чего-то

оранжевого, - и, сверкнув этим оранжевым, золотистой яркостью

волос и черными глазами, исчезла. Я был ту минуту в столовой

один, только что кончил пить кофе, - улан кончил раньше и

ушел, - и, встав из-за стола, случайно обернулся...

Я проснулся в то утро довольно рано, в еще полной тишине

всего дома. В доме было столько комнат, что я иногда нуждался в

них. Я проснулся в какой-то дальней комнате, окнами в теневую

часть сада, крепко выспавшись, с удовольствием вымылся, оделся

во все чистое, - особенно приятно было надеть новую

косоворотку красного шелка, - покрасивее причесал свои черные

мокрые волосы, подстриженные вчера в Воронеже, вышел в коридор,

повернул в другой и оказался перед дверью в кабинет и вместе

спальню улана. Зная, что он встает летом часов в пять,

постучался. Никто не ответил, и я отворил дверь, заглянул и с

удовольствием убедился неизменности этой старой просторной

комнаты с тройным итальянским окном под столетний серебристый

тополь: налево вся стена в дубовых книжных шкалах, между ними в

одном месте высятся часы красного дерева с медным диском

неподвижного маятника, в другом стоит целая куча трубок с

бисерными чубуками, а над ними висит барометр, в третьем

вдвинуто бюро дедовских времен с порыжевшим сукном откинутой

доски орехового дерева, а на сукне клеши, молотки, гвозди,

медная подзорная труба, на стене возле двери, над стопудовым

деревянным диваном, целая галерея выцветших портретов в

овальных рамках; под окном письменный стол, глубокое кресло -

то и другое тоже огромных размеров; правее, над широчайшей

дубовой кроватью картина во всю стену: почерневший лаковый фон,

на нем еле видные клубы смугло-дымчатых облаков и

зеленовато-голубых поэтических деревьев, а на переднем плане

блещет точно окаменевшим яичным белком голая дородная

красавица, чуть не в натуральную величину, стоящая вполуоборот

к зрителю гордым лицом и всеми выпуклостями полновесной спины,

крутого зада и тыла могучих ног, соблазнительно прикрывая

удлиненными расставленными пальцами одной руки сосок груди, а

другой низ живота в жирных складках. Оглянув все это, я услыхал

сзади себя сильный голос улана, с костылем подходившего ко мне

из прихожей:

- Нет, братец, меня в эту пору в спальне не найдешь. Это

ведь вы валяетесь по кроватям до трех дубов.

Я поцеловал его широкую сухую руку и спросил:

- Каких дубов, дядя?

- Так мужики говорят, - ответил он, мотая седым коком и

оглядывая меня желтыми глазами, еще зоркими и умными. - Солнце

на три дуба поднялось, а ты все еще мордой на подушке, говорят

мужики. Ну, пойдем пить кофе...

"Чудесный старик, чудесный дом", - думал я, входя за ним

в столовую, в открытые окна которой глядела зелень бренного

сада и все летнее благополучие деревенской усадьбы. Служила

старая нянька, маленькая и горбатая, улан пил из толстого

стакана в серебряном подстаканнике крепкий чай со сливками,

придерживая в стакане широким пальцем тонкое и длинное, витое

стебло круглой золотой старинной ложечки, я ел ломоть за ломтем

черный хлеб с маслом и все подливал себе из горячего

серебряного кофейника; улан, интересуясь только собой, ни о чем

не спросив меня, рассказывал о соседях-помещиках, на все лады

браня и высмеивая их, я притворялся, что слушаю, глядел на его

усы, баки, на крупные волосы на конце носа, а сам так ждал

Натали и Соню, что не сиделось на месте: что это за Натали и

как мы встретимся с Соней после вчерашнего? Чувствовал к ней

восторг, благодарность, порочно думал о спальнях ее и Натали,

обо всем том, что делается в утреннем беспорядке женской

спальни... Может, Соня все-таки сказала Натали что-нибудь о

нашей начавшейся вчера любви? Если так, то я чувствую нечто

вроде любви и к Натали, и не потому, что она будто бы

красавица, а потому, что она уже стала нашей с Соней тайной

соучастницей, - отчего же нельзя любить двух? Вот они сейчас

войдут во всей своей утренней свежести, увидят меня, мою

грузинскую красоту и красную косоворотку, заговорят, засмеются,

сядут за стол, красиво наливая из этого горячего кофейника, -

молодой утренний аппетит, молодое утреннее возбуждение, блеск

выспавшихся глаз, легкий налет пудры на как будто еще

помолодевших после сна щеках и этот смех за каждым словом, не

совсем естественный и тем более очаровательный... А перед

завтраком они пойдут по саду к реке, будут раздеваться в

купальне, освещаемые по голому телу сверху синевой неба, а

снизу отблеском прозрачной воды... Воображение всегда было живо

у меня, я мысленно видел, как Соня и Натали станут, держась за

перила лесенки в купальню, неловко сходить по ее ступенькам,

погруженным в воду, мокрым, холодным и скользким от противного

зеленого бархата слизи, наросшей на них, как Соня, откинув

назад густоволосую голову, решительно упадет вдруг на воду

поднятыми грудями - и, вся странно видная в воде

голубовато-лиловым телом, косо разведет в разные стороны углы

рук и ног, совсем как лягушка...

- Ну, до обеда, ты ведь помнишь: обед в двенадцать, -

отрицательно качая головой, сказал улан и встал со своим

выбритым подбородком, в бурых усах, соединенных с такими же

баками, высокий, старчески твердый, в просторном чесучовом

костюме и тупоносых башмаках, с костылем в широкой руке,

покрытой гречкою, потрепал меня по плечу и скорым шагом ушел. И

вот тут-то, когда я тоже встал, чтоб выйти через соседнюю

комнату на балкон, она и вскочила, мелькнула и скрылась, сразу

поразив меня радостным восхищением. Я вышел на балкон

изумленный: в самом деле, красавица! - и долго стоял так, как

бы собираясь с мыслями. Я так ждал их в столовую, но когда

наконец услыхал их в столовой с балкона, вдруг сбежал в сад, -

охватил какой-то страх не то перед обеими, с одной из которых я

имел уже пленительную тайну, не то больше всего перед Натали,

перед тем мгновенным, чем она полчаса тому назад ослепила меня

в своей быстроте. Я походил по саду, лежавшему, как и вся

усадьба, в речной низменности, наконец преодолел себя, вошел с

напускной простотой и встретил веселую смелость Сони и милую

шутку Натали, которая с улыбкой вскинула на меня из черных

ресниц сияющую черноту своих глаз, особенно поразительную при

свете ее волос:

- Мы уже виделись!

Потом мы стояли на балконе, облокотясь на каменную

баллюстраду, с летним удовольствием чувствуя, как горячо печет

нам раскрытые головы, и Натали стояла возле меня, а Соня, обняв

ее и будто рассеянно глядя куда-то, с усмешкой напевала: "Средь

шумного бала, случайно..." Потом выпрямилась:

- Ну, купаться! В первую очередь мы, потом пойдешь ты...

Натали побежала за простынями, а она задержалась и шепнула

мне:

- Изволь с нынешнего дня притворяться, что ты влюбился в

Натали. И берегись, если окажется, что тебе притворяться не

надо.

И я чуть не ответил с веселой дерзостью, что да, уже не

надо, а она, покосясь на дверь, тихо прибавила:

- Приду к тебе после обеда...

Когда они вернулись, пошел в купальню я - сперва по

длинной березовой аллее, потом среди разных старых деревьев

прибрежья, где тепло пахло речной водой и орали на древесных

верхушках грачи, шел и опять думал с двумя совершенно

противоположными чувствами о Натали и о Соне, что я буду

купаться в той же воде, в которой только что купались они...

После обеда среди всего того счастливого, бесцельного,

привольного и спокойного, что глядело из сала в открытые окна,

- небо, зелень, солнце, - после долгого обеда с окрошкой,

жареными цыплятами и малиной со сливками, за которым я втайне

замирал от присутствия Натали и от ожидания того часа, когда

затихнет весь дом на послеобеденное время и Соня (вышедшая к

обеду с темно-красной бархатистой розой в волосах) тайком

прибежит ко мне, чтобы продолжить вчерашнее уже не наспех и не

как-нибудь, я тотчас ушел в свою комнату и притворил сквозные

ставни, стал ждать ее, лежа на турецком диване, слушая жаркую

тишину усадьбы и уже томное, послеполуденное пение птиц в саду,

из которого шел в ставни сладкий от цветов и трав воздух, и

безвыходно думал: как же мне теперь жить в этой двойственности

- в тайных свиданиях с Соней и рядом с Натали, одна мысль о

которой уже охватывает меня таким чистым любовным восторгом,

страстной мечтой глядеть на нее только с тем радостным

обожанием, с которым я давеча глядел на ее тонкий склоненный

стан, на острые девичьи локти, которыми она, полустоя,

опиралась на нагретый солнцем старый камень балюстрады? Соня,

облокотясь рядом с ней и обняв ее за плечо, была в своем

батистовом пеньюаре с оборками и похожа на только что вышедшую

замуж молодую женщину, а она в холстинковой юбочке и вышитой

малороссийской сорочке, под которыми угадывалось все юное

совершенство ее сложения, казалась чуть не подростком. В том-то

и была высшая радость, что я даже помыслить не смел о

возможности поцеловать ее с теми же чувствами, с какими целовал

вчера Соню! В легком и широком рукаве сорочки, вышитой по

плечам красным и синим, была видна ее тонкая рука, к

сухо-золотистой коже которой прилегали рыжеватые волоски, - я

глядел и думал: что испытал бы я, если бы посмел коснуться их

губами! И, чувствуя мой взгляд, она вскинула на меня блестящую

черноту глаз и всю свою яркую головку, обвитую плетью довольно

крупной косы. Я отошел и поспешно опустил глаза, увидав ее ноги

сквозь просвечивающий на солнце подол юбки и тонкие, крепкие,

породистые щиколотки в сером прозрачном чулке...

Соня, с розой в волосах, быстро отворила и затворила верь,

тихо воскликнула: "Как, ты спал?" Я вскочил - что ты, что ты,

мог ли я спать! - схватил ее руки. "Запри дверь на ключ..." Я

кинулся к двери, она села на диван, закрывая глаза, - "Ну, иди

ко мне", - и мы сразу потеряли всякий стыд и рассудок. Мы не

проронили почти ни слова за эти минуты, и она, во всей прелести

своего жаркого тела, позволила целовать себя уже всюду -

только целовать - и все сумрачней закрывала глаза, все больше

разгоралась лицом, и опять, уходя и поправляя волосы, шепотом

пригрозила:

- А что до Натали, то повторяю: берегись перейти за

притворство. Характер у меня вовсе не такой милый, как можно

думать!

Роза валялась на полу. Я спрятал ее в стол, и к вечеру ее

темно-красный бархат стал вялым и лиловым.


III


Жизнь моя пошла внешне обыденно, но внутренне я не знал ни

минуты покоя, все больше и больше привязываясь к Соне, к

сладкой привычке изнурительно-страстных свиданий с ней по

ночам, - она теперь приходила ко мне только поздно вечером,

когда весь дом засыпал, - и все мучительнее и восторженнее

следя тайком за Натали, за каждым ее движением. Все шло обычным

летним порядком: встречи утром, купанье перед обедом и обед,

потом отдых по своим комнатам, потом сад, - они что-нибудь

вышивали, сидя в березовой аллее и заставляя меня читать вслух

Гончарова, или варили варенье на тенистой полянке под дубами,

недалеко от дома, вправо от балкона; в пятом часу чай на другой

тенистой поляне, влево, вечером прогулки или крокет на широком

дворе перед домом, - я с Натали против Сони или Соня с Натали

против меня, - в сумерки ужин в столовой... После ужина улан

уходил спать, а мы еще долго сидели в темноте на балконе, мы с

Соней шутя и куря, а Натали молча. Наконец Соня говорила: "Ну,

спать!" - и, простясь с ними, я шел к себе, с холодеющими

руками ждал того заветного часа, когда весь дом станет темен и

так тих, что слышно, как непрерывно тикающей ниточкой бегут

карманные часы у моего изголовья под нагоревшей свечой, и все

дивился, ужасался: за что так наказал меня Бог, за что дал

сразу две любви, такие разные и такие страстные, такую

мучительную красоту обожания Натали и такое телесное упоение

Соней. Я чувствовал, что вот-вот мы с ней не выдержим нашей

неполной близости и что я совсем сойду тогда с ума от ожидания

наших ночных встреч и от ощущения их потом весь день, и все это

рядом с Натали! Соня уже ревновала, грозно вспыхивала иногда, а

вместе с тем наедине говорила мне:

- Боюсь, что мы с тобой за столом и при Натали не

достаточно просты. Папа, мне кажется, начинает что-то замечать.

Натали тоже, а нянька, конечно, уже уверена в нашем романе и

небось наушничает папе. Сиди побольше в саду с Натали вдвоем,

читай ей этот несносный "Обрыв", уводи ее иногда гулять по

вечерам... Это ужасно, я ведь замечаю, как идиотски ты пялишь

на нее глаза, временами чувствую к тебе ненависть, готова, как

какая-нибудь Одарка, вцепиться при всех тебе в волосы, да что

же мне делать?

Ужаснее всего было то, что, как мне казалось, начала не то

страдать, не то негодовать, чувствовать, что что-то есть между

мной и Соней тайное, Натали. Она, и без того молчаливая,

становилась все молчаливее, играла в крокет или вышивала

излишне пристально. Мы как будто привыкли друг к другу,

сблизились, но вот я как-то пошутил, сидя с ней вдвоем в

гостиной, где она перелистывала ноты, полулежа на диване:

- А я слышал, Натали, что, может быть, мы с вами

породнимся.

Она резко взглянула на меня:

- Как это?

- Мой кузен, Алексей Николаич Мещерский...

Она не дала мне договорить:

- Ах, вот что! Ваш кузен, этот, простите, упитанный, весь

заросший черными блестящими волосами, картавящий великан с

красным сочным ртом... И кто дал вам право на подобные

разговоры со мной?

Я испугался:

- Натали, Натали, за что вы так строги ко мне1 Даже

пошутить нельзя! Ну простите меня, - сказал я, беря ее руку.

Она не отняла руки и сказала:

- Я до сих пор не понимаю... не знаю вас... Но довольно

об этом...

Чтобы не видеть ее томительно влекущих к себе теннисных

белых башмачков, вкось подобранных на диване, я встал и вышел

на балкон. Заходила из-за сада туча, тускнел воздух, все шире и

ближе шел по саду мягкий летний шум, сладко дуло полевым

дождевым ветром, и меня вдруг так сладко, молодо и вольно

охватило какое-то беспричинное, на все согласное счастье, что я

крикнул:

- Натали, на минутку!

Она подошла к порогу:

- Что?

- Вздохните - какой ветер! Какой радостью могло бы быть

все!

Она помолчала.

- Да.

- Натали, как вы неласковы со мной! Вы что-то имеете

против меня?

Она гордо пожала плечом:

- Что и почему я могу иметь против вас?

Вечером, лежа в темноте в плетеных креслах на балконе, мы

все трое молчали, - звезды только кое-где мелькали в темных

облаках, слабо тянуло со стороны реки вялым ветром, там

дремотно журчали лягушки.

- К дождю, спать хочется, - сказала Соня, подавляя

зевок. - Нянька сказала, народился молодой месяц и теперь с

неделю будет "обмываться". - И, помолчав, добавила: - Натали,

что вы думаете о первой любви?

Натали откликнулась из темноты:

- Я в одном убеждена: в страшном различии первой любви

юноши и девушки.

Соня подумала:

- Ну, и девушки бывают разные... И решительно встала:

- Нет, спать, спать!

- А я еще подремлю тут, мне ночь нравится, - сказала

Натали.

Я прошептал, слушая удаляющиеся шаги Сони:

- Что-то нехорошо говорили мы нынче с вами!

Она ответила:

- Да, да, мы нехорошо говорили...

На другой день мы встретились как будто спокойно. Ночью

шел тихий дождь, но утром погода разгулялась, после обеда стало

сухо и жарко. Перед чаем в пятом часу, когда Соня делала

какие-то хозяйственные подсчеты в кабинете улана, мы сидели в

березовой аллее и пытались продолжать чтение вслух "Обрыва".

Она, наклонясь, что-то шила, мелькая правой рукой, я читал и от

времени до времени с сладкой тоской взглядывал на ее левую

руку, видную в рукаве, на рыжеватые волоски, прилегавшие к ней

выше кисти и на такие же там, где шея сзади переходила в плечо,

и читал все оживленнее, не понимая ни слова. Наконец сказал:

- Ну теперь почитайте вы...

Она разогнулась, под тонкой блузкой обозначились точки ее

грудей, отложила шитье и, опять наклонись, низко опустив свою

странную и чудесную голову и показывая мне затылок и начало

плеча, положила книгу на колени, стала читать скорым и неверным

голосом. Я глядел на ее руки, на колени под книгой, изнемогая

от неистовой любви к ним и звуку ее голоса. В разных местах

предвечернего сада вскрикивали на лету иволги, против нас

высоко висел, прижавшись к стволу сосны, одиноко росшей в аллее

среди берез, красновато-серый дятел...

- Натали, какой удивительный цвет волос у вас! А коса

немного темнее, цвета спелой кукурузы...

Она продолжала читать.

- Натали, дятел, посмотрите!

Она взглянула вверх:

- Да, да, я его уже видела, и нынче видела, и вчера

видела... Не мешайте читать.

Я помолчал, потом снова:

- Посмотрите, как это похоже на засохших серых червячков.

- Что, где?

Я указал ей на скамью между нами, на засохший птичий

известковый помет:

- Правда?

И взял и сжал ее руку, бормоча и смеясь от счастья:

- Натали, Натали!

Она тихо и долго поглядела на меня, потом выговорила:

- Но вы же любите Соню!

Я покраснел, как пойманный мошенник, но с такой горячей

поспешностью отрекся от Сони, что она даже слегка раскрыла

губы:

- Это неправда?

- Неправда, неправда! Я ее очень люблю, но как сестру,

ведь мы знаем друг друга с детства!


IV


На другой день она не вышла ни утром, ни к обеду.

- Соня, что с Натали? - спросил улан, и Соня ответила,

нехорошо засмеявшись:

- Лежит все утро в распашонке, нечесаная, по лицу видно,

что ревела, принесли ей кофе - не допила... Что такое? "Голова

болит". Уж не влюбилась ли!

- Очень просто, - сказал улан бодро, с одобрительным

намеком глянув на меня, но отрицая головой.

Вышла Натали только к вечернему чаю, но вошла на балкон

легко и живо, улыбнулась мне приветливо и как будто чуть

виновато, удивив меня этой живостью, улыбкой и некоторой новой

нарядностью: волосы убраны туго, спереди немного подвиты,

волнисто тронуты щипцами, платье другое, из чего-то зеленого,

цельное, очень простое и очень ловкое, особенно в перехвате на

талии, туфельки черные, на высоких каблучках, - я внутренне

ахнул от нового восторга. Я, сидя на балконе, просматривал

"Исторический вестник", несколько книг которого дал мне улан,

когда она вдруг вошла с этой живостью и несколько смущенной

приветливостью:

- Добрый вечер. Идем чай пить. Сегодня за самоваром я.

Соня нездорова.

- Как? То вы, то она?

- У меня просто болела голова с утра. Стыдно сказать,

только сейчас привела себя в порядок...

- До чего удивительно это зеленое при ваших глазах и

волосах! - сказал я. И вдруг спросил, краснея: - Вы вчера мне

поверили?

Она тоже покраснела - тонко и ало - и отвернулась:

- Не сразу, не совсем. Потом вдруг сообразила, что не

имею основания не верить вам... и что, в сущности, какое же мне

дело до ваших с Соней чувств? Но идем...

К ужину вышла и Соня и улучила минуту сказать мне:

- Я заболела. У меня это проходит всегда очень тяжело,

дней пять лежу. Нынче еще могла выйти, а завтра уж нет. Веди

себя умно без меня. Я тебя страшно люблю и ужасно ревную.

- Неужто даже не заглянешь нынче ко мне?

- Ты глуп!

Это было и счастье и несчастье: пять дней полной свободы с

Натали и пять дней не видать по ночам у себя Сони!

С неделю правила домом, всем распоряжалась, ходила в белом

передничке через двор в поварскую Натали - я никогда еще не

видал ее такой деловитой, видно было, что роль заместительницы

Сони и заботливой хозяйки доставляет ей большое удовольствие и

что она как будто отдыхает от тайной внимательности к тому, как

мы с Соней говорим, переглядываемся. Все эти дни, пережив за

обедом сперва тревогу, все ли хорошо, а потом довольство, что

все хорошо и старик-повар и Христя, хохлушка-горничная,

приносили и подавали вовремя, не раздражая улана, она после

обеда уходила к Соне, куда меня не пускали, и оставалась у ней

до вечернего чая, а после ужина весь вечер. Бывать со мной

наедине она, очевидно, избегала, и я недоумевал, скучал и

страдал в одиночестве. Почему стала ласкова, а избегает? Боится

Сони или себя, своего чувства ко мне? И страстно хотелось

верить, что себя, и я упивался все крепнущей мечтой: не навек

же я связан с Соней, не век же мне - да и Натали - гостить

тут, через неделю-другую я все равно должен буду уехать - и

тогда конец моим мучениям... найду предлог поехать

познакомиться со Станкевичами, как только Натали вернется

домой... Уехать от Сони, да еще с обманом, с этой тайной мечтой

о Натали, с надеждой на ее любовь и руку, будет, конечно, очень

больно, - разве только с одной страстью целую я Соню, разве я

не люблю и ее? - но что же делать, этого, рано или поздно, все

равно не избежишь... И непрестанно думая так, в непрестанном

душевном волнении, в ожидании чего-то, я старался вести себя

при встречах с Натали как можно сдержаннее, милее - терпеть,

терпеть до поры до времени. Я страдал, скучал, - как нарочно,

дня три шел дождь, мерно бежал, стучал тысячами лапок по крыше,

в доме было сумрачно, на потолке и на лампе в столовой спали

мухи, - но крепился, по часам сидел иногда в кабинете улана,

слушая его всякие рассказы...

Соня начала выходить сперва в халатике, на час, на два, с

томной улыбкой к своей слабости, ложилась на балконе в

полотняное кресло и, к моему ужасу, говорила со мной капризно и

не в меру нежно, не стесняясь присутствием Натали:

- Посиди возле меня, Витик, мне больно, мне грустно,

расскажи что-нибудь смешное... Месяц-то и правда обмывался, да

уж обмылся, кажется; распогодилось и как сладко пахнет

цветами...

Я, втайне раздражаясь, отвечал:

- Раз цветы сильно пахнут, будет опять обмываться.

Она била меня по руке:

- Не смей возражать больной!

Наконец стала выходить и к обеду, и к вечернему чаю,

только еще бледная и приказывая подавать себе кресло. Но к

ужину и на балкон после ужина еще не выходила. И раз Натали

сказала мне после вечернего чая, когда она ушла к себе и Христя

понесла со стола самовар в поварскую:

- Соня сердится, что я все сижу возле нее, что вы все

один и один. Она еще не совсем поправилась, а вы без нее

скучаете.

- Я скучаю только без вас, - ответил я. - Когда вас

нет...

Она изменилась в лице, но справилась, с усилием

улыбнулась:

- Но мы же условились не ссориться больше... Послушайте

лучше вот что: вы засиделись дома, пойдите погуляйте до ужина,

а потом я посижу с вами в саду, предсказания насчет месяца,

слава Богу, не сбылись, ночь будет прекрасная...

- Соне меня жаль, а вам? Нисколько?

- Страшно жаль, - ответила она и неловко засмеялась,

ставя на поднос чайную посуду. - Но, слава Богу, Соня уже

здорова, скоро не будете скучать...

При словах "а вечером я посижу с вами" сердце у меня

сжалось сладко и таинственно, но я тотчас подумал: да нет! это

просто только ласковое слово! Я пошел к себе и долго лежал,

глядя в потолок. Наконец встал, взял в прихожей картуз и чью-то

палку и бессознательно вышел из усадьбы на широкий шлях,

пролегавший между усадьбой и хохлацкой деревней немного выше

ее, на степном голом взгорье. Шлях вел в пустые вечерние поля.

Всюду было холмисто, но просторно, далеко видно. Слева от меня

лежала речная низменность, за ней слегка поднимались к

горизонту тоже пустые поля, там только что село солнце, горел

закат. Справа краснел против него правильный ряд белых

одинаковых хат точно вымершей деревни, и я с тоской смотрел то

на закат, то на них. Когда повернул назад, навстречу тянуло то

теплым, то почти горячим ветром и уже светил в небе молодой

месяц, не суливший ничего доброго: блестела одна половина его,

но как прозрачная паутина видна была и другая, а все вместе

напоминало желудь.

За ужином - ужинали на этот раз тоже в саду, в доме было

жарко, - я сказал улану:

- Дядя, что вы думаете о погоде? Мне кажется, завтра

будет дождь.

- Почему, мой друг?

- Я только что ходил в поле, с грустью думал, что скоро

покину вас...

- Это почему?

Натали тоже вскинула на меня глаза:

- Вы собираетесь уезжать?

Я притворно засмеялся:

- Не могу же я...

Улан особенно энергично закачал головой, на этот раз

кстати:

- Вздор, вздор! Папа и мама отлично могут потерпеть

разлуку с тобой. Раньше двух недель я тебя не отпущу. Да вот и

она не отпустит.

- Я не имею никаких прав на Виталия Петровича, - сказала

Натали.

Я жалобно воскликнул:

- Дядя, запретите Натали называть меня так! Улан хлопнул

ладонью по столу:

- Запрещаю. И довольно болтать о твоем отъезде. Вот

насчет дождя ты прав, вполне возможно, что погода опять

испортится.

- В поле было уже слишком чисто, ясно, - сказал я. - И

месяц очень чист наполовину и похож на желудь, и дуло с юга. И