Реферат: Степан карнаухов евгения

Степан КАРНАУХОВ


ЕВГЕНИЯ


роман


ПРОЛОГ

День был редкостный для весенней Москвы - яркое солнце, наконец-то, вырвавшееся на безоблачное сине-голубое небо, оповещало, что приход весны неизбежен, скоро растает слежавшийся почерневший снег и обнажит знаменитые московские бульвары и скверы, заиграют солнечные зайчики на стеклах окон, очищенных от зимнего налета пыли и копоти, отражая омытые первыми дождями дома, мокрый асфальт и пробивающиеся на волю из почек молодые сочные листочки тополей и лип.

По набережной Москвы-реки неспешно и весело шли офицеры, они были молоды, красивы и очень уверены в себе. Заразительная молодость, не растраченная энергия и бьющая из них невероятная жажда жизни, вызывали у торопящихся встречных и обгоняющих москвичей доброе, а у некоторых завистливое любопытство. Девушки притормаживали ход, их фигуры становились еще стройнее, походка грациознее, на лицах вспыхивали кокетливые, зовущие улыбки. Совсем недавно, каких-то лет семь-восемь назад, эти офицеры жили одним единственным стремлением - быстрее одолеть сильного, жестокого врага, и, наперекор всему, остаться живыми, продолжить служение многострадальной Родине, еще выше поднять ее славу и величие, продлить победоносное шествие тех, кто воевал с ними и положил молодые жизни на суровом и победоносном пути от Москвы до Берлина.

Родина нуждалась в их служении и обережении и ради своего будущего на воинской службе они прибыли в военную Академию, в Москву, «с своими самоварами или чемоданами», то есть с молодыми женами, счастливыми или надеявшимся стать таковыми. Сияющий, просветленный день со слабым ласковым ветром удерживал офицеров на улыбающейся улице, к этой солнечной радости они вырвались из тесных и душных комнатушек. Их оживленный разговор с веселыми шутками, свежими анекдотами, не обидными подковырками незаметно, но настойчиво переходил на серьезный лад, на темы, волновавшие не только их.

— У меня такое ощущение, что передышка, выпавшая после Победы, завершается…

Это говорил молодой полковник Воронов Павел Дмитриевич, прибывший в Академию из оккупированной Германии, где оставался артиллерийский полк, которым он командовал, плотно сбитый, с массивной головой, с умными и волевыми глазами, он, казалось, вглядывался куда-то далеко вперед, возможно, в неведомое, но влекущее будущее.

— Тут и раздумывать нет смысла, все и без того как на ладони. Для чего сколотили НАТО? Это же не ансамбль песни и пляски, - ни то соглашался, ни то сомневался капитан Виктор Беседин.

Он выше всех ростом, но спокойнее других, больше своих приятелей напоминал кадрового офицера старой русской армии - тщательно разделенные пробором волосы, подтянутая, строго выпрямленная фигура, красивые голубые глаза, что придавало молодому офицеру, выходцу из курской деревни, благородство и некую аристократичность.

— Пусть что угодно сколачивают,— пробасил майор Дмитрий Никитович Ващенко, самый внушительный в этой компании, типично русский мужик с крупным носом, мощными скулами, широкой грудью, с русской удалью, размашистой душой,— они же не слепые, видели, как мы с Гитлером разделались. Пусть попробует, кто сунуться! Нас же обучают не в бабки играть…

— Шапками закидаем?!— с едкой иронией продолжил сказанное Ващенко ироничный подполковник Гринский. Он прибыл в Академию из какого-то высокого штаба, в войну выезжал на фронт лишь для выполнения разовых поручений, после нескольких удачных командировок в штаб того или иного фронта возвращался, чтобы получить очередную награду и внеочередное повышение в звании,— современная обстановка в мире куда сложнее, нежели нам представляется.

Его попутчики ожидали, что еще скажет Борис Исаакович, в его осведомленности, удивлявшей их, убеждались неоднократно.

— Наша Победа,— Борис Исаакович сделал упор на слове наша,— бывших союзников ни столько удивила, но еще больше насторожила, особенно их беспокоит, что мы не сделали никаких выводов и продолжаем действовать, как и до войны.

— А что у нас до войны было неугодного хитроумным бывшим союзникам?— с вызовом спросил Воронов.

— Как что? Сохраняем везде колхозы, ни в городе, ни в деревне не допускаем, хотя бы в малых размерах, частное предпринимательство…

— Ишь, чего захотели!— резко перебил Ващенко,— их капиталистов еще у нас не хватало…

— Они надеялись,— подполковник Гринский не обращал внимания на слова Ващенко,— что будет разрешено участие их капитала в восстановлении разрушенного народного хозяйства, и, вообще, теснее станем сотрудничать в экономической области.

— А мы, к их неудовольствию, без «плана Маршалла» и другой капиталистической кабалы неплохо обходимся,— заметил Воронов,— устояли против атомного шантажа, а промышленное производство уже превзошло довоенный уровень.

— Их, безусловно, беспокоит возобновление репрессий,— понизив голос, с некоторым высокомерием, поучающим тоном продолжал говорить Гринский.

— О каких репрессиях ты толкуешь?— спросил Беседин.

— Весь еврейский антифашистский комитет забрали,— грустно отвечал Гринский,— теперь вот «дело врачей»…

— О комитете ничего не слышал, а по врачам было опубликовано,— задумчиво говорил Беседин,— за такие дела нигде и никого не милуют.

— Чего еще добиваются бывшие союзнички?— снова со злостью спрашивал Ващенко…

— Они настаивают на свободном обмене информацией, на прекращении глушения радиопередач «Голоса Америки», радио «Свободная Европа» …

— А ключ от квартиры, где деньги лежат, им не нужен?— задал знаменитый вопрос Воронов.

Гринский ответить не успел.

— Паша! Твоя благоверная к тебе на крыльях летит!— воскликнул Ващенко.

Навстречу быстрой, почти летящей походкой приближалась Женя, жена Воронова, она действительно в легком, просвечивающем платье с широким развевающимся подолом, с веселой и доброй улыбкой, с светящимися под красиво изогнутыми бровями глазами, напоминала чудесную птицу, летящую к ним,

Павел, как неукротимый изюбрь, ринулся к ней.

— Мы договаривались в «Ленинку» зайти,— напоминала Евгения мужу, здороваясь с его приятелями,— сделать выписки из старинных фолиантов...

— Слушаюсь, товарищ командующий,— весело и лихо откозырял Воронов,— ну пока, до завтра!— он протянул руку приятелям.

Каждый пошел своей дорогой в неведомое пока, но предназначенное для них будущее. Какими путями-дорогами они к нему двигались, как, в конце концов, все обернулось и пойдет рассказ.


^ КНИГА ПЕРВАЯ


Часть первая


1

В конце августа, кода лето уже на спаде, прохладнее ночи и суше утренние росы, в сибирской деревне перепадает совсем короткая передышка. Выкошены перелески, перебрались с выводками подальше вглубь березняков и осинников куропат­ки. На ощетинившихся стерней лугах возвышаются начинаю­щие уже чернеть от предосенних дождей зароды нынешнего сена. Засеребрилась на полях озимая рожь, на широких масси­вах желтизной выделяется лоскутки поспевающей пшеницы. Спадают белые и синие цветы с ботвы картофеля.

— Сушь установилась, это хорошо для ржи — быстрее до­ходит, — замечает Екатерина Егоровна.

В обиходе она просто Катя, ей еще и до тридцатой весны не один год доживать, «Катюха» — чаще зовут ее домашние, и муж Иван также кличет. Но сегодня задумалась, рассуждает совер­шенно всерьез, потому и хочется обращаться к ней степенно, уважительно — Екатерина Егоровна.

Иван Александрович Муратов, председатель од­ной из первых в этих краях артели «Красный Октябрь», Катин муж, крестья­нин с трехклассным, и то с натяжкой, образованием, понятия не имел, что такое психологическая разрядка. Не рассуждая о вся­ких заумных материях, счел само собой разумеющимся дать му­жикам и бабам не просто передохнуть, а встряхнуться в короткий промежуток между сенокосом и страдой, сбросить груз успешно исполненных работ, смыть крепкий пот от веселой, пожалуй, са­мой веселой и тяжко-радостной из всех полевых работ.

Сенокос — трудовое раздолье для удалых и сильных, не объявляемое, не расписываемое какими-либо правилами крес­тьянское состязание: кто шире и быстрее пройдет длинный прокос. После обеда сенокосщики забираются в прохладный ша­лаш, передохнуть пока не спадет полуденная жара. Не ложатся лишь мастера отбивать косы-литовки, ритмичный перезвон разносится от дробных ударов молоточка по косе, прижатой к маленькой походной наковальне. Оттянет мастер лезвие косы, воткнет острие черня в землю, приспособит насаженную косу под мышкой, ухватится левой рукой -- в правой у него шерша­вый наждачный брусок с рукояткой — и жиг-жиг, жиг-жиг по оттянутому лезвию! Пройдет ранехонько, по росе, до восхода солнца косарь первый прокос — коса легко сбривает травин­ку: до того востра, приемиста.

По пальцам одной руки можно пересчитать особо уважае­мых на сенокосе людей — метальщиков зародов. Сноровис­тый метальщик как бы играючи подцепит на трехрогие дере­вянные вилы весьма и весьма увесистый навильник сена, не раструсит его и так ловко подает — мечет — на завершаемый зарод, что вершильщику остается лишь чуток подправить заб­рошенный к нему навильник и для порядка, ровности прихлоп­нуть его. И косарь и метальщик — выдастся свободная минут­ка — залюбуются красивой, слаженной и веселой бабьей рабо­той. Они подгребают валки высохшего сена, наваливают его на волокуши.

А какое раздолье на покосе детишкам! Те, что постарше, управляются с конными граблями, а те, которые поменьше — иным из них по пять-шесть лет — лихачат на лошадях, запря­женных в волокуши, стремятся обогнать друг друга и так под­скочить к зароду, что метальщику не потребуется лишних дви­жений, остается лишь подхватить сено и подать на зарод.

После многодневной напряженности тело тяжелеет от на­копившейся усталости. А сколько опасений — как бы под дож­дем или под солнцем не сгубить заготовленное и не оставить скотину на зиму без кормов, а себя не подставить под недо­брые страдания бескормицы. Оттого мужикам и бабам особен­но приятно широко, с русским размахом и удалью встряхнуться, подготовить души и тела к следующему испытанию — к осенней страде, никогда в этих местах не бывающей простой и беззаботной.

— Гуляй, председатель, да не загуливайся, — предупреж­дает Екатерина Егоровна мужа, — опаска есть: как бы после такой суши дожди не зарядили, осень тебе не лето.

Перед малюсеньким зеркальцем вертится Катюха. Нет, это не занудная председательша, а веселенькая, бойкая, приман­чивая деваха, смотри, как вырядилась — платье новенькое, цветастое натянула, с короткими рукавами и так обтягивает ее, что и раздевать не надо — все на виду - ноженьки в боти­ночки втиснула, тоже новые, ненадеванные, не разношенные.

Веселятся, поют и пляшут мужики и бабы, радуются, не тер­зают души раздумьями об ожидающих радостях или напастях. Веселись, душа крестьянская, радуйся содеянному и не бойся ни дождя, ни холода, да не будет впереди невзгод и голода! Иван Александрович по такому случаю разрешил пару баранчиков освежевать, выделил муки, масла, остальное — свежепосоленные огурчики, редьку под сметаной, стрельчатый зеленый лучок, толь­ко что накаченный мед, нынешним летом заготовленное варенье -- понатащили бабы со своих огородов, подполий и погребов. Бу­рятка Наталья Оширова, соседка Муратовых, колдует над саламатом, люд в деревне смешанный — русские и буряты — потому и закуска самая разная, русские бабы понатащили салаты и пи­роги, жареную курятину и отварную картошку, соленые грузди и рыжики, бурятки тоже постарались не ударить в грязь лицом, приготовили отварную баранину, кровяную колбасу и, конечно, саламат — заваренную в сливках муку, горячий саламат по-осо­бому ароматный, необыкновенно вкусен и сытен.

Разрешил Иван и выпить, правда, мужики меж собой без­злобно роптали, какая, мол, это выпивка — бабье красное вино. Вслух свой ропот не проявляли, в те времена крепкая до упаду выпивка за доблесть не признавалась.

— Жмот ты, Александрович, пожалел на казенную-то по­тратиться, — с подковыркой ворчит Егор Соболев, бригадир, особо уважаемый председателем, потому и в словах смелый.

— Обошлись бы и без казенной, дозволил бы самогончика нагнали, да куда там, сельсовет запрещает. Вот и лакай эту кислятину, — это другой Соболев разглагольствует, Иннокен­тий, которого дня отличия от других Соболевых часто Ильин­ским прозывают, по имени дяди его, старшего в роду.

— Ничего, мужики, обойдетесь и этим, голова с похмелья болеть не будет, — также полушутя огрызается Иван Алек­сандрович.

Бабам красное вино, видно, на пользу пошло: раскрасне­лись, осмелели, у мужиков зачин-запевку перехватывают. При­знанная певунья Агафья Ильинична, жена Екатерининого бра­та Василия, не обращая внимания на разговоры, чоканья ста­канами, грудным — «нутряным» — голосом начинает выво­дить:

^ Живет моя отрада в высоком терему,

В высокий этот терем нет ходу никому...

Песня, как пролитая вода, растекается по застолью, про­никает в сердца и души. Бабы поют, мечтательно склонив за­туманенные головы, грустно и дерзко выдыхают:

^ Была бы только ночка, да ночка потемней...

Не поет одна Авдотья Карповна Станкевич, сидит тихая, как бы придавленная, не сладко ей. Допекают мысли о дочень­ке, о Женьке, девка в возраст вошла, природа свое берет, нет в ней удержу и терпенья. А какая певунья Авдотья! На что Ага­фью не перепеть, а Авдотья и ей не уступит.

Поют мужики и бабы, в протяжных, сладко-грустных пес­нях жизнь простую и таинственную друг другу поведывают, души раскрывают, мечты поверяют. Выводят песню за пес­ней, задумчивые сменяются озорными, старинные — новы­ми. И как роковое предчувствие тяжко и высоко подымаются голоса:

^ Меж высоких хлебов затерялося
Небогатое наше село.
Горе горькое по свету шлялося
И на нас невзначай набрело...

Попели, еще по рюмочке выпили. Резким перебором рва­нула гармошка. Иван Александрович крепкий, плечистый, встал из-за стола, тряхнул большой головой — взлетели реде­ющие кудри, ногой притопнул, зовуще взглянул на жену свою Екатерину. И пошла она по кругу, лишь мелькали ладные ноги, обутые в ботиночки с высокой шнуровочкой, плясала само­забвенно, лукаво и призывно оглядывалась на своего Ивана, словно что-то особенное говорила ему, да вот засмотрелась, запнулась, чуть не упала, отломился высокий каблучок у ботиночек, в пер­вый раз надеванных... Бездумно смеется Иван, вслед смеется Екатерина, но едва удерживается, как бы ни разрыдать­ся прямо на людях — ботиночки-то совсем новенькие. Жалко, ох как жалко ботиночки, да и пляску свою неоконченную...

2


Ивана Александровича окружили парни, совсем молодень­кие, парнишки еще. Просят лошадь.

— Дядя Ваня! Дай коня съездить в Егорьевский, — сходу берет быка за рога Костя Станкевич.

Говорит резко и напористо, дерзко и остро вонзая в председателя глаза, глянцево черные с ярким зрачком. Его подпирают узенькими плечами с полдюжины таких же нахрапистых мальчишек, правда, чуть уступающие Косте в дерзости при общении с председателем колхоза. Иван Александрович Муратов мужик не из пугливых, его нахрапом не одолеть, он твердо стоит на земле, хозяйственный и основательный, с ответом не спешит, лукавым, с притаенной улыбкой, взглядом сбивает с Кости спесь. Конечно, в его воле дать или не дать коня, в хозяйстве лошадь не сопливый верблюд и не покорный ишак, с мужиками на равных, а иногда и более значимая, тянет самые тяжкие заботы по хозяйству, в посевную и на покосе кони так измотались, что у многих только кожа да кости, некоторые едва стоят на голенастых ногах.

Мужики и бабы за весну и лето тоже накопили немалую усталость, для того и придуманы эти откоски, рассчитывал разумный председатель, пока люди вольют в себя живительного хмельного, пока отваляются на мягких и сладких постелях, кони за этот короткий передых тоже отстоятся, отъедятся на аппетитно хрустящем овсе да на свежей кошенине, так жалко отрывать их от отдыха, выводить из сытного стойла, будто на него самого хотят хомут надеть. Но и не дать парням коня нельзя, не один раз еще придется поклониться этим ребятишкам, на жатве ведь всякое бывает, погода иной раз все благие намерения и продуманные планы переломает. Осенние дожди иной год, словно злобные вредители, так зачастят, что каждый колосок вырывать от непогоды приходится и умом, и горбом, а то и зубами, в такое время в деревне каждый работник на счету и на вес золота, молодые, спорые, как вот эти парнишки, первая подмога председателю.

К парням присоединяются холостяки постарше.

— Председатель, надо дать, — как бы со стороны поддер­живает подошедший Иван Филиппов, он посолиднее Кости, говорит твердо и уверенно и это больше на требование похоже.

Егорьевским участком называли большую деревню, неподале­ку отсюда, километров за двенадцать, там жили украинцы, пере­селенцы времен еще давнишних, прошлого столетия. Местные парни почти никогда не женились на своих, брали в жены из других деревень, а то и городских, видимо, ин­стинкт продолжения рода заставлял искать вторую половину за пределами своей заимки, здесь уже давно все семьи кровью пере­мешаны. Екатерина у Ивана Александровича тоже привозная, из Чубаревки сосватал ее молодой тогда председатель сельсовета, понравилось женушке здешнее местожительство, и она брата Василия переманила с семьей, с певуньей Агафьей, да и младшенький брат Мишутка больше здесь живет, похоже, навсегда тут и останется.

Мишутка тоже среди парней, собравшихся в Егорьевский, Костя Станкевич, видать, сманил его. Костя — красивый парень с черными блестящими глазами и с еще более черной, кур­чавящейся шевелюрой, отрада, надежда и зависть местных дев­чат и гроза для молодых мужей. Напирает на председателя и Ванька Филиппов, этих Филипповых в деревушке не одна се­мья и отличают их прозвищами — этот Лупановский, а дру­гой Филиппов, тоже Иван, из Лабодинских, он уже в возрасте, ровесник Екатерины, но холостякующий до сих пор.

Может, и отказал бы Иван Александрович парням, не дал бы лошади, но увидел этого Ваньку Лабодинского — чуть не обрадовался, уносит черт негодного. Ванька-то в соперниках у него, сманивал Екатерину за себя, перехватил ее Иван Алек­сандрович — судьба что ли, но Ванька Лабодинский, по всем признакам, из сердца ее не выбросил, по недоброму на него косится, на Екатерину, как завороженный глядит.

Раздумывает председатель - ребята молодые, еще непу­тевые, не загнали бы, не попортили коня. Строг председа­тель да отходчив: порядок дела не портит, от порядка не нищают, но хозяин добр и люди отзывчивые. День-то, какой! Все веселятся, радуются — зачем же отказом праздник портить! И ребята хорошие, рабо­тящие, на сенокосе не филонили, а впереди — страда. Дал бы им коня Иван Александрович в любом случае, но увидел Ваньку этого Лабодинского, и согласие само из него вылетело:

— Запрягайте Карьку, только не загоните и потного не поите, да покормите, возьмите с собой литовку, накосите тра­вы или отавы.

...Не чуяли под собой ног муратовские парни, получив пред­седательское разрешение, рубахи и пиджаки парусом надува­лись, когда бежали на конный двор. Красавец Карька, председательский выездной, тоже радовался, довольный мотал головой, послушно подставлялся под хомут, точно, как требовалось, встал в оглобли: только поднимай резную дугу, да затягивай потуже сыромятную су­понь. Загре­мел сначала, а потом затих ходок, постепенно отдалялись возбужденные голоса парней.

Гулянка, между тем, продолжалась, после плясок разгоре­лись игры — неуемные, азартные, хороводы шумные. Потом снова уселись за столы, снова выпили, закусили, опять попели и так до самой полуночи. Ночь августовская прохладная, в лет­них платьицах бабам и девкам зябко, только в играх и плясках согреешься. А уходить так не хочется! Развели костер, подбра­сывают в него чурки, ветки, искры от костра разлетаются, а чуть отойдешь — тьма кромешная, ничего и никого не видно. Кто-то крадучись, чужого догляда боясь, укрылся во тьме, невиди­мый там целует свою или чужую, не разобрать. Только совсем пожилые, вроде Агафьи Ильиничны, по-колдуньи все видящей, кругом успевают узреть, за всеми углядеть: кто за кем подался в темь не просветную, честное или грешное счастье искать, вы­числяют, где свадьбе быть, а где скандалу громкому, злой раз­луке или прощению примирительному.


3


При выезде с конного двора на ходок ловко впрыгнула Женька Станкевич. Ванька Лабодинский хотел ее сбросить, да где такую заполошную сбросишь, только возни больше, да задержка из-за окаянной, пусть едет, не задавит, коня не надсадит. Под удалое гиканье парней Карька ходкой иноходью пе­реставлял крепкие и стройные ноги, в одно мгновение вынес за деревенскую поскотину.

Дорога пролегала словно по волнам застывшего океана: невысокие продольные холмы, их называли здесь буграми, че­редовались с долинами, по-здешнему — падями. На бугор ре­бята, подгоняя Карьку, с шумом и гиком взбегали, на самом перевале весело запрыгивали на ходок и стремглав «падали» на дно очередной пади, правда не забывая, что ходок может раскатиться до чрезмерного предела, накатиться на гладкий зад Карьки, сбить его с темпа, а там и с ног. Неминуема беда: переломанные ноги коня, разбитый ходок, и у ребят косточки потом пересчитывай, но ребята — народ деревенский — не впервой через бугры и пади мчаться, знают меру и, торопясь к девча­там, возможно, к будущим своим суженым, за дорогой и конем следят зорко. Точнее следит один разудалый Костя Станкевич, остальные без всяких опасений и разговоров доверяют его уме­нию, Костя судорожно не цепляется обеими руками за вожжи, а лихо дер­жит их в одной руке и незаметно, лишь одними крепкими паль­цами пошевеливает. Карька — конь чуткий, незаметные шеве­ления Костиных пальцев отлично понимает и где сбавляет ход, а где приторапливается, уверенно ставит ноги в протоптанную середину полевой, по-местному польской, дороги, колеса ров­но катятся по земляным желобам, выдавленным сотнями, а может и тысячами колес, прокатившихся от Муратовки до Его­рьевского участка.

— Мишка, не забоишься сегодня подойти к Кланьке Вязьминой? — старается перекричать Костя стук колес и дребезг ходка. Мишутка самый младший в компании и потому под­начки начинаются с него.

— А чо мне бояться? — Мишутка старается выглядеть храбрым, хотя в душе боится, как бы опять не сробеть, надо непременно осмелиться подойти к гордой, на его взгляд, недо­троге. Но не к Кланьке, а к этой, что рядом жмется горячим телом, к Женьке Станкевич, да, это тайна, пока для всех, и для ребят, и для Женьки. Только сестричка Катюха догадывается, но помалкивает.

— Мишка-то что! — ввязывается в разговор Ванька, тот, что Лупановский, — вот Лабода опять простоит, как истукан; только девок дундук угрюмый пугает.

Иван, что Лабодинский, сверху вниз глядит на неказисто­го тезку, презрительно кривит губы — что, мол, вы в этих де­лах понимаете? Похоже, все-таки понимают, Костя Станкевич без всяких хитрых подходов, заходов задевает за больное:

— Он от председателевой Катерины отхлынуть не может. Как бы в темном закоулке председатель ему на черепок не на­ступил.

Иван Лабодинский продолжает улыбаться, улыбка у него горькая, досадливая. И Мишутка обижен словами Кости — сестру любил безоглядно, никому и нигде об этом не говорил, но из-за нее сюда, в Муратовку, от отца с матерью из Чубаревки сбежал. Иван Александрович тоже Мишке глянется, не кри­кун, грязного слова отроду на людях не бросит, Екатерину так жалеет, как, дай бог, кто-нибудь у них в Чубаревке или здесь в Муратовке жен своих жалел.

С подначками веселыми, с подковырками беззлобными не заметили, как добрались до Егорьевского. В колке, меж берез – росли они здесь с далеких времен — табунились Егорьевс­кие парни и девчата.

Еще при спуске в Егорьевскую падь ребята услышали разливчатые мелодии гармошки, а вскоре заливистые девичьи голоса и басовитые всполохи хохота. Разудалая вечерка на этот раз разгулялась в колке, окаймлявшем гладкое зеркало пруда, к берегам которого с трех сторон примыкали разномастные дома, домики и домишки, хотя Егорьевский совхоз по гектарам пашни и других угодий, по общему достатку превосходил «Красный Октябрь», внешним видом строений и плотницким мастерством не слишком выделялся перед соседними деревнями. Зато огороды, распаханные по склону вплоть до черневшего на вершине бугра соснового леса, занимали площади никем, похоже, немереные и добрые урожаи картофеля и овощей заметно пополняли колхозный трудодень и порождали завистливые разговоры в соседних деревнях и заимках.

В колке гремели вечерки в летнее время, в нем меньше чувствовалась духота, оставшаяся от знойного дня, блестевший пруд и всплески выпрыгивающей рыбы придавали своеобразное, похожее на сказочное, очарование, а звуки песен, переборы гармошки, редкие вечерние вскрики птиц таинственным и звучным эхом усиливали прелесть этого места и самой вечерки. В прохладное время и зимой, конечно, в колк молодых егорьевцев и их гостей не тянуло, но вечерки регулярно продолжались и заманивали в просторную горницу пустовавшего дома бабки Пелагеи Загвоздиной, коротавшей не лучшее для поживших костей время года в городских квартирах расплодившихся потомков. Когда погода позволяла молодежь веселилась в давно уже строящейся школе, неторопливость колхозного руководства и строителей оборачивалась в данном случае не худшим образом.

Гостей из Муратовки встретили шумными возгласами, гармонист на всю ширину и мощь растянул меха, девчата задорно пропели частушки, а парни приветствовали чувствительными похлопываниями по плечам и крепкими рукопожатиями. Девчатам мужское пополнение особенно по душе, чем черт не шутит, может, карий жеребчик привез и того, кто в неясных, но частых грезах, представлялся не одной из них предназначенным судьбой для нее. Вон, какой чернявый и завлекательный соскочил с ходка, ловко забросил вожжи на спину коня и с ходу бросился в пляску за веселыми девчатами, часто затопал ногами в хромовых сапогах, а руки, как заведенные, молниями мелькали от широкой груди до крепких колен. А потом начал выкидывать перед Веркой Семеновой такие замысловатые коленца, что ее подружки чуть не расстроились от зависти, да некогда им расстраиваться, другие муратовцы тоже заскакали вокруг ярко пылавшего костра, придававшего необыкновенное выражение их разгоряченным лицам.

Мишутка Чубарев не поддался общему веселью, робко подсел к Женьке Станкевич, превозмог себя и даже затеял с ней разговор - не бойкий, если слушать со стороны, но Мишке запомнившийся навсегда — первый раз в жизни не просто разго­варивал с девчонкой, а вкладывал в каждое слово, в интона­цию, во взгляд и жест особый смысл.

А ты чего сидишь? - робко спросил он, - не хуже ведь других пляшешь…

- Надо мне это,- не поворачивая к нему головы, фыркнула Женька.

Я тоже не пойду в круг, - вроде бы равнодушно согласился Мишутка,-

скачут как козлы.

Он считал, что с пляской у него хуже других и потому стеснялся показывать себя неумехой, Женькин же ответ его обрадовал – останется здесь на бревнах, не убежит в хороводный круг.

В подобном духе о продолжал перебрасываться с нею словами, не замечая ее интерес не к нему, а ему так и оста­лось неизвестным., доходили ли его слова до Женьки, слушала или нет — ему не понять. Ей хотелось бы пошуметь здесь, поплясать, потолкаться, сбро­сить тоску непонятную, да боится. Костя, брат, так может одер­нуть — век не забудешь.

Иван Лабодинский, конечно, больше с Егорьевскими ребятами разговоры вел, отвлечь, может, на себя, их хотел. Немного понадобилось времени, чтобы понять – не только дружбу и веселье привезли сюда муратовские, очень уж раздражительным для них становился Костя Станкевич, с его приездом поблекли в глазах землячек Егорьевские пар­ни, слишком часто оборачивались они в Ко­стину сторону, завистливо и не без зла вздыхали; видели — Костя вызывал на «голубца» или «сербиянку» одну за другой. Каждая мечтала оказаться на месте избранной, уж очень при­гож заводной муратовский паренек. Того и гляди, до драки дой­дет — это бывало частенько — да не зря Иван Лабодинский, он степеннее и рассудительнее других, так старался, отводить своими байками Егорьевскую грозу от Муратовских ребят. На Женьку местные девчата тоже косо смотрели: пигалица, а парни ихние то и дело на нее оборачива­ются, глаза пялят.

Филька Попов, здоровяк Егорьевский, уже попер на Кос­тю, запыхавшегося после пляски. Отошли в сторону, бугай Егорьевский и стройный, верткий Муратовский шалопут.

— Ты, чо?! — по-бычьи промычал Филька.

— А ты, чо?! — в тон ему, но с писклявой издевкой отвеча­ет Костя.

Костя не из боязливых, стычки с ребятами ему чуть ли не с пеленок привычны, битый не раз домой приходил. Филька ви­дом покрепче его, но Костя знает: сразу не даст себя с ног сши­бить, умеет, когда увернуться, а когда неожиданно влепит самое незащищенное болезненное место, да в такое, что у незадачливого, воловатого соперника глаза на лоб выкатываются.
— Я не чо, но ты, того!.. — угрожающе мычит Филька и правым плечом вздергивает, как бы толкнуть хочет.

— Ты, меня не того, а то... — огрызается Костя.

Ему нет охоты тянуть время с этим бугаем, двинуть бы его разок, чтоб отстал, Костя дернул плечом, пододвинулся к про­тивнику. Вот-вот сцепятся, тут меж ними решительно втиснулся Ванька Лабодинский.

— Костя, сходи посмотри коня! — твердо приказывает Ванька, — как бы не запутался в кустах, да ходок не поло­мал.

Давно звезды рассыпались по черному небу, прохлада зяб­ко передергивала плечи парней и девок, а вечерка продолжа­лась задорно и весело. Но не напрасно Иван Лабодинский взрос­лее других: из темноты загремел ходок, раздался храп застояв­шегося и уже вздрагивавшего от ночной свежести Карьки — почти насильно усадил неуемную ватагу. Прощально загремел подразбитый ходок, заныли сердечки у разнесчастных, так ско­ро покинутых девчат.

Правда, дело молодое, умолк стук ходка, не долго печали­лись девичьи сердца, расхрабрились после отъезда соперников Егорьевские парни и вечерка, не сбавляя темпа и страстей, тя­нулась до поры, когда начала сереть мгла, многим девчатам настала пора бежать к коровенкам. Успеть бы подоить до пастушечьего рожка, потом ненадолго уснуть, если отцы будут в духе, простят молодую беспечность, вспомнят себя такими же и не придумают какое-либо заделье, дабы проучить их за бе­зоглядную ночку.


С бугра в падь, из пади на бугор тянет ходок многотруд­ный Карька.

— Ребята, коня-то не покормили, попадет от председателя, — наконец-то вспомнил Костя.

— Совсем с этими девками закрутились, коню даже газету читать не дали, — заворчал неизвестно на кого Иван Лабодин­ский, управлявшийся с вожжами, — давайте подъедем к пашне, накосим зеленки.

В этом колхозе над нерадивыми хозяевами, если скотина без кормов оставалась, подшучивали - дай, дескать, ей газету почитать вместо сена.

В стороне, отблескивая при мерцании звезд, выделялось в темноте хлебное поле. Костя засветил спичкой:

— Нет, это ярица, уже почти поспела, не годится, жесткая, не будет конь есть.

Костя кинул в сторону спичку, Иван понукнул коня, на­правив к другому полю. Там колосился овес, он стоял зеленым, метелка еще не налилась, Иван несколькими размашистыми, мощными взмахами навалил почти полкопны.

— Складывайте на ходок, в Марьиной пади покормим, — командовал он.

Так и сделали. Бугры, пади и перелески скрыли от парней беду, которую себе только что устроили: не погасла спичка, обжигав­шая пальцы Косте, упала на сухую, пожухлую от установившей­ся суши травушку, подпалила ее, сначала медленно и не заметно, а потом все ярче и злее побежал разрастающий огонек от нее по сухой ярице, передался траве, подобрался к подоспевшим стеблям, от стебля к стеблю, сухому, ломкому, склоненному к земле тяжестью налив­шегося колоса. Как обреченные подставляли остистые колоски, посеревшие головки под пожирающее пламя беспощадного огня.

А Женька Станкевич, протиснувшись в середину ходка, пригрелась возле ребячьих спин и до нее глухо доходили ребячьи разговоры, подначки и ничуть не волновали поиски корма для Карьки, покорно выполнявшего свой лошадиный долг.


4


У Станкевичей когда-то была большая семья: четыре пар­ня и одна девка, и все одинаково красивые и одинаково шубутные, вечно Авдотья Карповна, их мать, ходила от дома к дому, за пар­ней драчливых оправдывалась: кому-то новую рубаху в драке порвали, кому-то стекла оконные мячом выбили — любили в лапту поиграть — а то и стащат какую-нибудь мелочь, это грех в деревне самый тяжкий, да тащили не от нужды, хотя при та­кой ораве нужда всегда в доме, больше из озорства, удали. Парни выросли, своего ума набрались и разъехались по горо­дам — узка и коротка им деревенская улица. Один Костя про­должал семейные традиции, а у матери забот не меньше, чем когда все пятеро шубутных жили дома.

И девка, красавица Евгения, не одни радости приносила. Отец, муж Авдотьи Карповны, тихий и вроде сонный Алеха, но видный и на лицо и на фигуру мужик, не давал дунуть на нее, не то, что накричать или приструнить — любил до помра­чения, бывало только в дом заявится, сразу доченьку ненаг­лядную на руки и начнет с ней гугукаться, причмокивать, под­кидывать, песенки напевать, слова порой из мужика не вытянешь, а с малюткой мог часами щебетать, напевать. Подросла, бегать по заимке стала, для Алехи одно беспокойство — не дай бог, не обидели бы, куда бы сама не залезла, любой синяк, любая ее слезинка для него невыносимое страдание. Так и избаловал — росла капризной, своенравной, знала, в доме отказа ни в чем не будет, и на улице при таких братьях никто перечить не по­смеет.

Шестнадцати годов ей не исполнилось, а красу свою, власть над людьми познала, деревенские парни на нее даже загляды­ваться боялись — не надеялись, что писаная расписанная, не­приступная и своенравная удостоит чести, к себе подпустит. А она на парней сверху глядела, никого не выделяла, какого-то особенного ждала, выискивала, да найти, похоже, не смогла.

...Костя только-только успел заснуть, когда перепуганная Авдотья Карповна впустила ранних незванно-нежданных гос­тей. Для хлопотливой и шумливой Авдотьи Карповны — сы­новья-то, видать, в нее пошли — Костя и свет в окошечке, и вечный страх, ожидание беды.. Что же опять натворил? — встрепенулось материнское сердце, когда в тесную кухню вва­лились милиционер и еще двое незнакомых и с ними колхоз­ный председатель. Следом Екатерина Муратова со страшно ис­пуганным лицом и с заплаканными глазами.

Растолкали Костю, сон его был крепок и спокоен, сразу не понял, в чем дело. И понять невозможно: толкают, тащат, не говорят, куда и зачем, лишь приговаривают: «сам знаешь... там разберутся»... Натянул сапоги хромовые, по праздникам их носил, вчерашнюю, тоже праздничную рубаху, поверх набро­сил старый латаный пиджачишко и пошел Костя в окружении неизвестных ему мужиков. Авдотья Карповна плачет, причи­тает, горбушку хлеба в карман сует, семенит на коротких, болящих ноженьках, то к милиционеру, то к Ивану Александровичу, председателю — свой-таки, пояснит, поможет — а те стыдливо отворачиваются, одно только талдычат: «там разберутся».

Екатерина дальше за мужиками пойти не смогла, услыхала пастушечий рожок, всплеснула руками: корова-то еще не по­доена!, — бегом домой, боялась ребятню без молока оставить, да и не попортить бы корову: молодая, первотелок, доить надо вовремя. Как не торопилась, но дело свое привычно с приле­жанием и терпением крестьянским исполнила - додоила до кон­ца - и, не напоив парным молоком теленка, жалобно мычавше­го в загородке, бегом погнала Зорьку за поскотину догонять стадо. Пока доила, догоняла пастуха, розовый рассвет прогна­ло яркое солнце. Подбегая назад к дому — шагом ходить не умела, всегда торопилась, полубегом — увидела, приезжие идут к ним, перешла на полный бег и в ограде оказалась вместе с ними.

— Где Мишутка? — спросил Иван Александрович. Чуть не задохн