Реферат: Л. С. Бархударов язык и перевод: вопросы общей и частной теории перевода. Изд. 2-е. М.: Издательство лки, 2008. 240 с

Л.С. Бархударов


ЯЗЫК И ПЕРЕВОД: ВОПРОСЫ ОБЩЕЙ И ЧАСТНОЙ ТЕОРИИ ПЕРЕВОДА. Изд. 2-е. – М.: Издательство ЛКИ, 2008. – 240 с.


ГЛАВА ПЕРВАЯ


СУЩНОСТЬ ПЕРЕВОДА


1. Предмет теории перевода

§ 1. Слово «перевод» имеет несколько раз­личных значений. Так, в «Толковом словаре русского языка» под редакцией Д. Н. Ушакова указывается на наличие у этого слова пяти значений [1 Фактически, их больше, так как под значением 1 в указанном словаре объединены значения действия от глагола переводить, который сам по себе многозначен], большинство которых, понятно, не имеет отношения к интересующей нас проблеме (напр., 'перевод заведующего на другую должность', 'почтовый перевод' и др.). Но даже когда слово «перевод» употребля­ется в смысле 'перевод с одного языка на другой', оно и в этом случае имеет два разных значения:

«Перевод как результат определенного про­цесса», то есть обозначение самого переведенного текста (напр., в предложениях: «Это — очень хороший перевод романа Диккенса», «Недавно вышел в свет новый перевод поэмы Байрона «Паломничество Чайльд-Гарольда» на русский язык», «Он читал этого автора в переводе» и т. п.

«Перевод как сам процесс», то есть как действие от глагола переводить, в результате которого появляется текст перевода в первом значении. Преимущественно в этом втором значении термин «перевод» будет употребляться на­ми в дальнейшем.

Однако с самого начала необходимо дать разъяснение относительно того, в каком смысле следует понимать термин «процесс» применительно к переводу. Существенно подчерк­нуть, что мы не имеем здесь в виду психическую или умст­венную деятельность переводчика, то есть тот психофизио­логический процесс, который протекает в мозгу переводчика во время осуществления им перевода. Конечно, изучение этого процесса в психолингвистическом плане представляет большой интерес, в особенности для теории устного перевода. Однако, не говоря уже о том, что в настоящее время мы имеем еще крайне смутное представление о характере этого процесса (по существу своему он может быть предметом изу­чения лишь в комплексном психо-физиолого-лингвистическом плане), нас интересует здесь, в первую очередь, рас­смотрение процесса перевода в плане именно лингвистичес­ком, в отвлечении от физиологических и психологических факторов, определяющих его реализацию.

Это означает, что термин «процесс» применительно к пе­реводу понимается нами в чисто лингвистическом смысле, то есть, как определенного вида языковое, точнее, межъязы­ковое преобразование или трансформация текста на одном языке в текст на другом языке. Опять-таки, термин «преобразование» нельзя понимать буквально — сам ис­ходный текст или текст оригинала не «преобразуется» в том смысле, что он не изменяется сам по себе. Этот текст, ко­нечно, сам остается неизменным, но наряду с ним и на основе его создается другой текст на ином языке, который мы называем «переводом» в первом смысле этого слова (перевод как сам переведенный текст). Иными словами, термин «пре­образование» (или «трансформация») здесь может быть упот­реблен лишь в том смысле, в каком этот термин применяется в синхронном описании языка вообще: речь идет об определен­ном отношении между двумя языковыми или речевыми еди­ницами, из которых одна является исходной, а вторая созда­ется на основе первой. В данном случае, имея исходный текст а на языке А, переводчик, применяя к нему опреде­ленные операции («переводческие трансформации»), создает текст б на языке Б, который находится в определенных закономерных отношениях с текстом а. В своей совокупности эти языковые (межъязы­ковые) операции и составляют то, что мы называем «про­цессом перевода» в лингвистическом смысле. Таким обра­зом, перевод можно считать определенным видом трансфор­мации, а именно, межъязыковой трансформацией.

Суммируя, можно сказать, что предметом лингвистичес­кой теории перевода является научное описание процесса перевода как межъязыковой трансформации, то есть преоб­разования текста на одном языке в эквивалентный ему текст на другом языке. Иначе говоря, задачей лингвистической теории перевода является модели­рование процесса перевода в указанном выше смысле.

§ 2. Итак, лингвистическая теория перевода ставит своей задачей построение определенной модели процесса перевода, то есть некоторой научной схемы, более или менее точно отражающей существенные стороны этого процесса. Поскольку речь идет о теоретическом моделировании, постоль­ку к теории перевода относится все то, что характеризует теоретические модели вообще. Здесь особенно важно под­черкнуть следующие два момента:

1) Теория перевода, как любая теоретическая модель, отражает не все, а лишь наиболее существенные черты описываемого явления. Как пишет известный советский философ Б.М. Кедров, «модель должна быть обязательно проще моделируемого процесса или предмета и должна как можно выпуклее отображать интересующую нас его сторо­ну» [Б. М. Кедров. Ленин и диалектика естествознания XX века. М., «Наука», 1971, с. 175.]. Еще резче эту мысль в свое время высказывал выдаю­щийся советский физик-теоретик Я. И. Френкель: «Хоро­шая теория сложных систем должна представлять лишь хорошую «карикатуру» на эти системы, утрирующую те свойства их, которые являются наиболее типическими, и умышленно игнорирующую все остальные — несуществен­ные— свойства» [Цит. по: «Наука и жизнь», 1972, № 4, с. 80.]. Теория перевода должна рассматривать не любые отношения между текстами на языке подлинника и языке перевода, но лишь отношения закономерные, то есть типические, регулярно повторяющиеся.

Наряду с ними при сопоставительном анализе текста подлинника и текста пере­вода вскрывается, как правило, большое количество отноше­ний (соответствий) единичных, нерегулярных, устанавливае­мых только для данного конкретного случая. Поскольку такие единичные соответствия не поддаются обобщению, лингвистическая теория перевода, естественно, не может учитывать их в своих построениях, хотя необходимо отме­тить, что именно эти «незакономерные» соответствия и пред­ставляют наибольшую трудность для практики перевода. В умении находить индивидуальные, единичные, «не пред­усмотренные» теорией соответствия как раз и заключается творческий характер переводческой деятельности. С другой стороны, по мере развития переводческой теории многие явления, которые вначале представляются индивидуальны­ми, нерегулярными, постепенно «вписываются» в общую картину, получают объяснение и включаются в объект рассмотрения теории перевода; иначе говоря, как и в любой на­уке, прогресс в теории перевода заключается, в частности, в том, что за множеством кажущихся «исключений» и «нерегулярностей» постепенно вскрывается некая общая зако­номерность, управляющая ими и определяющая их харак­тер.

2) Как и во всякой другой теоретической дисциплине, в теории перевода возможно — и действительно имеет место — построение не одной какой-нибудь, но целого множества моделей, по-разному отображающих моделируемый про­цесс и отражающих различные его свойства. Сложность опи­сываемого объекта, его многосторонность исключают воз­можность построения одной единственной «универсальной» модели, которая была бы в состоянии отразить сразу все стороны изучаемого явления во всех их сложных взаимных связях и отношениях. В силу этого в современной теории перевода существует целый ряд так называемых «моделей перевода» [Описание важнейших из этих моделей можно найти в книге А. Д. Швейцера «Перевод и лингвистика», М., Воениздат, 1973, гл. 1, 2.], причем каждая из этих моделей отражает тот или иной аспект, ту или иную сторону реально существую­щего явления — процесса перевода как определенного вида межъязыковой трансформации. Было бы наивно задавать вопрос: какая из ныне существующих моделей перевода яв­ляется «правильной» или «истинной»? — все они по-своему верны, поскольку моделируют одно и то же явление (про­цесс перевода), хотя и с разных сторон; и, разумеется, ни одна из существующих моделей не может претендовать на абсолютную истинность или универсальность. С другой стороны, существующие модели перевода (а также те, которые могут быть созданы в будущем) отнюдь не исключают друг друга — они во мно­гом совпадают, частично перекрывают друг друга и лишь в своей совокупности дают представление о процессе перево­да во всей его сложности и многообразии.


^ 2. Сущность перевода

§ 3. Таким образом, мы определили про­цесс перевода как трансформацию текста на одном языке в текст на другом языке. При переводе, стало быть, всегда имеются два текста (по А. И. Смирницкому,1 «речевых про­изведения») [См. А. И. Смирницкий. Синтаксис английского языка. М: Издательство ЛКИ/URSS. 2007.C. 8—9; он же. Объективность суще­ствования языка. М., изд-во МГУ, 1954, с. 16—18], из которых один является исходным и создает­ся независимо от второго, а второй создается на основе пер­вого путем определенных операций — межъязыковых транс­формаций. Первый текст называется текстом подлинника (или просто «подлинником)», второй — текстом перевода или просто «переводом». Язык, на котором произнесен или написан текст подлинника, назовем исходным языком (сокращенно ИЯ; англ. source language—SL). Язык, на кото­рый осуществляется перевод (язык текста перевода), назовем переводящим языком (сокращенно ПЯ; англ. target language -TL).

Нам остается определить самое главное: на основании чего мы считаем текст перевода эквивалентным тексту под­линника? К примеру, что дает нам основание говорить, что русское предложение Мой брат живет в Лондоне явля­ется переводом английского предложения My brother lives in London, в то время как русское предложение Я учусь в университете не является переводом вышеприведенного английского предложения — иными словами, не эквива­лентно ему? Очевидно, не всякая замена текста на одном языке текстом на другом языке является переводом.

Ту же мысль можно выразить иначе: процесс перевода или межъ­языковая трансформация осуществляется не произвольно, а по каким-то определенным правилам, в каких-то строго определенных рамках, при выходе за которые мы уже ли­шаемся права говорить о переводе. Чтобы иметь право на­зываться переводом (в первом значении), текст на ПЯ дол­жен содержать в себе что-то такое, что содержится и в тек­сте на ИЯ. Иначе говоря, при замене текста на ИЯ текстом на ПЯ должен сохраняться какой-то определенный инвари­ант; мера сохранения этого инварианта и определяет собой меру эквивалентности текста перевода тексту подлинника. Стало быть, необходимо, прежде всего, определить, что же именно остается инвариантным в процессе перевода, то есть в процессе преобразования текста на ИЯ в текст на ПЯ.

При решении этой проблемы необходимо исходить из следующего. Процесс перевода непосредственно зависит от того, что в науке о знаковых системах — семиотике — называется двусторонним характером знака. Это значит, что любой знак характеризуется наличием двух сторон или, как их еще называют, планов: плана выражения или фор­мы и плана содержания или значения. Язык, как известно, представляет собой специфическую знаковую систему, по­этому единицы языка также характеризуются двуплановостью, наличием как формы, так и значения. При этом решающую роль для пе­ревода играет тот факт, что разные языки содержат едини­цы, различающиеся в плане выражения, то есть по форме, но совпадающие в плане содержания, то есть по значению. Например, в приведенных выше предложениях английское слово brother отличается от русского слова брат в плане выражения [То, что между brother и брат существует определенное фоне­тическое сходство, объясняется этимологией, то есть происхождением этих слов (от одного индоевропейского корня) и для перевода не имеет абсолютно никакого значения; father и отец фонетически абсолютно несходные, семантически так же совпадают, как brother и брат],1 но совпадает с ним в плане содержания, то есть имеет то же значение. (Для простоты изложения мы по­ка что отвлекаемся от того очень важного для теории пере­вода факта, что это совпадение единиц разных языков в пла­не их содержания является, как правило, не полным, а частичным. Так, например, англ. brother, помимо значения 'брат', имеет также значения, выражаемые в русском язы­ке словами 'собрат', 'земляк', 'коллега', 'приятель' и др., а русское брат в сочетании двоюродный брат соответствует в английском не brother, a cousin, которое, со своей стороны, значит не только 'двоюродный брат', но и 'двоюродная сестра' и т. д. Это явление, а именно неполное совпадение систем значений единиц раз­ных языков, хотя и значительно усложняет процесс пере­вода, не меняет его сущности.) На этом основании мы можем сказать, что если мы заменяем английское brother на русское брат, то здесь имеет место процесс перевода, поскольку эти слова, различающиеся в плане выражения, то есть по форме, совпадают или эквивалентны в плане содержания, то есть по значению. Поскольку минимальным текстом (речевым произведением) является предложение, постольку процесс перевода всегда осущест­вляется в пределах минимум одного предложения [Как исключение, иногда имеет место и перевод изолированных слов, например, терминов в определенного вида технических документах (спецификациях, списках деталей, надписях на рисунках и схемах); однако здесь также можно усмотреть наличие своеобразных «назывных» предложений] (чаще — целой группы предложений), причем в предложении, как правило, устраняется то несовпадение между единицами разных языков в плане содержания, о котором речь шла вы­ше.

Возвращаясь к нашему примеру, мы должны отметить, что при переводе мы не просто заме­няем английское слово brother на русское брат или анг­лийское lives на русское живет, но заменяем все английс­кое предложение My brother lives in London русским пред­ложением Мой брат живет в Лондоне, отличающимся от исходного английского предложения в плане выражения, то есть по форме, но эквивалентным ему в плане содержания, то есть совпадающим с ним по значению.

Исходя из этого, мы можем теперь дать следующее уточ­ненное определение перевода:

Переводом называется процесс преобразования речевого произведения на одном языке в речевое произведение на другом языке при сохранении неизменного плана содержа­ния, то есть значения.

При этом с самого начала необходимо сделать две крайне существенные оговорки;

Термин «план содержания» или «значение» следует понимать максимально широко, имея в виду все виды отно­шений, в которых находится знаковая (в данном случае, языковая) единица. Неправомерно сводить понятие «значения» только к тому, что часто назы­вают «предметно-логическим» или «денотативным» значени­ем. Таким образом, правильное понимание сущнос­ти процесса перевода требует, прежде всего, детальной раз­работки теории языковых значений или семасиологии.

О «сохранении неизменного плана содержания» можно говорить только в относительном, но не в абсолютном смыс­ле. При межъязыковом преобразовании (как и при всяком другом виде преобразований) неизбежны потери, то есть имеет место неполная передача значений, выражаемых текс­том подлинника. Стало быть, текст перевода никогда не может быть полным и абсолютным эквивалентом текста подлинника; задача переводчика заключается в том, чтобы сделать эту эквивалентность как можно более полной, то есть добиваться сведения потерь до минимума, но требо­вать «стопроцентного» совпадения значений, выражаемых в тексте подлинника и тексте перевода, было бы абсолютно нереальным. Это значит также, что одной из задач теории перевода является установление того, что можно назвать порядком очередности передачи значений: учитывая, что существуют различные типы значений, необходимо устано­вить, какие из них пользуются преимуществом при переда­че в процессе перевода, а какими можно «жертвовать» с тем, чтобы семантические потери при переводе были мини­мальными.


§ 4. Для того чтобы завершить рассмотрение вопроса о сущности перевода, необходимо ответить еще на один воп­рос, который возникает в связи с данным выше определе­нием переводческой эквивалентности как основанной на сохранении неизменного плана содержания, то есть значе­ния. Уже было отмечено, что сама возможность сохранения плана содержания, то есть неизменности значения при пере­воде (хотя бы и относительной) предполагает, что в разных языках содержатся единицы, совпадающие по значению. Однако здесь правомерно задать вопрос: насколько спра­ведливо это предположение? Если значение является, как мы предполагаем (и как будет обосновано в дальнейшем), неотъемлемой частью знака и, стало быть, единиц языка, то не значит ли это, что каждой знаковой системе, в том числе каждому языку, присущи свои специфические значе­ния? И не вытекает ли из этого, что при преобразовании текста на одном языке в текст на другом языке, то есть в процессе перевода неизбежно должны меняться не только языковые формы, но и выражаемые ими значения? На ка­ком же основании мы тогда говорим, что значение в про­цессе перевода должно оставаться неизменным?

Наибольшие трудности в переводе возникают тогда, когда сама ситуация, описывае­мая в тексте на ИЯ, отсутствует в опыте языкового коллек­тива — носителя ПЯ, иными словами, когда в исходном тексте описываются так называемые «реалии», то есть пред­меты и явления, специфичные для данного народа и страны. Тем не менее и в этих случаях трудность решения перевод­ческой задачи отнюдь не означает ее принципиальную не­выполнимость. Надо иметь в виду, что любой человеческий язык (в отличие, по-видимому, от всех или почти всех других знаковых систем) устроен таким образом, что при его помо­щи можно описывать не только уже известные, но и совер­шенно новые, прежде никогда не встречавшиеся ситуации, причем неограниченное количество таких новых, прежде неизвестных ситуаций. И действительно — язык, который не был бы устроен таким образом, то есть такой, при помо­щи которого нельзя было бы описывать новые, дотоле неиз­вестные ситуации, не представлял бы коммуникативной цен­ности, поскольку на этом языке можно было бы сказать только то, что уже известно, то есть что уже когда-то было сказано. Такой язык, понятно, не мог бы быть орудием по­знания и сделал бы человеческий прогресс просто невоз­можным. Поэтому способность описывать новые, незнакомые ситуации является неотъемлемым свойством любого языка; и именно это свойство и делает возможным то, о чем идет речь — передачу средствами другого языка ситуаций, спе­цифических для жизни данного народа и данной страны и не имеющих аналогов в жизни других народов и других стран [См. О. К a d е. Kommunikationswisserischaftliche Probleme der Translation. Beihefte zur Zeitschrift „Fremdsprachen", II. Leip­zig, 1968, S. 10; В. Н. Ком исса ров, Слово о переводе. М., «Международные отношения», 1973, с. 89.].

Перевод был выше определен как процесс преобразо­вания речевого произведения на одном языке в речевое произведение на другом языке. Таким образом, переводчик име­ет дело не с языками как системами, а с речевыми произве­дениями, то есть с текстами. Те расхождения в семанти­ческой стороне, то есть в значениях, о которых идет речь, относятся, в первую очередь, именно к системам разных языков; в речи же эти расхождения очень часто нейтрали­зуются, стираются, сводятся на нет.

Когда, говоря о расхождении систем значений в разных языках, пытаются обосновать этим тезис о невозможности передачи значений ИЯ средствами ПЯ, то обычно приводят примеры семантических несоответствий либо отдельных слов, либо, в лучшем случае, изолированных, взятых вне контекста предложений. Однако следует иметь в виду, что для перевода существенной является эквивалентность зна­чений не отдельных слов и даже не изолированных предло­жений, но всего переводимого текста (речевого произведе­ния) в целом по отношению ко всему тексту перевода. Кон­кретное распределение элементарных единиц смысла («сем» или «семантических компонентов») по отдельным словам, словосочетаниям и предложениям данного текста определя­ется многочисленными и сложными факторами и, как пра­вило, не совпадает в тексте на ИЯ и тексте на ПЯ; но это опять-таки относится уже не к плану содержания, а к плану выражения и ни в коей мере не является нарушением принципа семантической эквивалентности текстов подлин­ника и перевода.

В подтверждение сказанного приведем только два при­мера. В рассказе известного английского писателя С. Моэма "A Casual Affair" встречается следующее предложение: He'd always been so spruce and smart; he was shabby and unwashed and wild-eyed. В русском переводе это место передано так:

«Прежде он был таким щеголем, таким элегантным. А теперь бродил по улицам Сингапура грязный, в лох­мотьях, с одичалым взглядом» (пер. М. Литвиновой). На первый взгляд русский текст кажется не вполне экви­валентным английскому: в нем встречаются такие слова как прежде, а теперь, бродил по улицам Сингапура, которым нет прямых соответствий в тексте подлинника. На самом же деле семантическая эквивалентность здесь налицо, хотя словесной эквивалентности, конечно, нет. Дело в том, что русские слова прежде и а теперь передают здесь значения, которые в английском тексте выражены не словами, а грамматическими формами: противопоставление форм глагола be — (ha)d been и was (по терминологии А. И. Смирницкого, «категория временной отнесенности» [См. А. И. Смирницкий. Морфология английского язы­ка. М., Изд-во лит. на иностр. яз., 1959, с. 289—316.]) выражает предшествование первого события второму, ко­торое в русском языке выражается лексически, при помощи наречий времени. Слова же бродил по улицам Сингапура передают смысловую информацию, которая также содержит­ся в исходном английском тексте, но не в данном предложе­нии, а в одном из предшествующих пред­ложений (Не didn't keep the job in Sumatra long and h e was back again in Singapore). Стало быть, семантическая эквивалентность здесь обеспечивается не меж­ду отдельными словами и даже не между отдельными предло­жениями, а между всем текстом на ИЯ и всем текстом на ПЯ в целом.

Другой пример: в повести американской писательницы Харпер Ли "То Kill a Mockingbird" имеется предложение Mr Raymond sat up against the tree-trunk, которое в рус­ском переводе передано как Мистер Реймонд сел и присло­нился к дубу. (пер. Н. Галь и Р. Облонской) Опять-таки можно подумать, что русское предложение по выражаемым в нем значениям не вполне соответствует исходному анг­лийскому: в нем есть слова и прислонился, отсутствующие в подлиннике; английское наречие up в sat up указывает, что субъект глагола пришел в сидячее положение из лежа­чего (ср. sat down), в то время как в русском предложе­нии эта информация не содержится; наконец, английское tree-trunk означает не дуб, а ствол дерева. Однако на самом деле смысловая эквивалентность здесь имеется, только для ее установления необходимо, во-первых, учитывать лексико-грамматические преобразования («переводческие транс­формации»), имеющие место в процессе перевода, и, во-вто­рых, выйти за рамки данного предложения в более широкий контекст. Действительно, русское сел и прислонился соот­ветствует английскому sat up against постольку, поскольку одним из значений предлога against является значение со­прикосновения с чем-либо или опоры на что-либо; та инфор­мация, которую передает английское up в sat up, в русском переводе извлекается из последующего предложе­ния [Также и в английском подлиннике; другими словами, в дан­ном случае англ. up в sat up семантически избыточно с точки зрения широкого контекста] — Раньше он лежал на траве; наконец, дерево, к которому прислонился Реймонд, упоминается в предшест­вующем контексте, где указано, что речь идет именно о дубе (ср. We chose the fattest live oak and we sat under it).

Смысловая эквивалентность текстов на ИЯ и на ПЯ и в этом случае устанавливается не на уровне отдельных слов или даже предложений, а на уровне всего текста в целом.

Итак, семантические расхождения между языками не могут служить непреодолимым препятствием для перевода в силу того обстоятельства, что перевод имеет дело не с языками как абстрактными системами, а с конкретными речевыми произведениями (текстами), в пределах которых осуществляется сложное переплетение и взаимодействие качественно разнородных языковых средств, являющихся выразителями значений — слов, грамматических форм, син­таксических и «супрасегментных» средств и пр., в своей сово­купности передающих ту или иную семантическую информа­цию. Та семантическая эквивалентность текстов подлинника и перевода, которую мы считаем необходимым условием осуществления процесса перевода, существует не между от­дельными элементами этих текстов, а между текстами в це­лом, причем внутри данного текста не только допустимы, но часто и просто неизбежны многочисленные перегруппи­ровки, перестановки и перераспределения отдельных смыс­ловых элементов («переводческие трансформации»). При пе­реводе, стало быть, неукоснительным правилом является принцип подчинения элементов целому, низших единиц высшим.

Сказанное отнюдь не значит, что в процессе перевода всегда осуществляется абсолютно полная («стопроцентная») передача всех значений, выраженных в тексте подлинника. Мы уже говорили, что при переводе семантические потери неизбежны, и что речь может идти только о максималь­но возможной полноте передачи значений, выражаемых текстом подлинника. Сомнения в возможности сохранения при переводе значений, выражаемых в тексте на ИЯ, обоснованы постольку, поскольку речь идет об абсо­лютном тождестве выражаемых значений. Поскольку, одна­ко, мы предъявляем требование не абсолютной, а макси­мально возможной полноты передачи значений при переводе с соблюдением того, что мы называем «порядком очереднос­ти передачи значений», постольку эти сомнения отпадают.


^ 3. Место теории перевода среди других дисциплин

§ 6. В предыдущем изложении мы несколь­ко раз употребили термин «лингвистическая тео­рия перевода». В этой связи возникает необходимость уточ­нить, во-первых, на каком основании теория перевода относится нами к числу лингвистических дисциплин; во-вто­рых, существуют ли какие-нибудь иные подходы к пробле­мам теории перевода кроме лингвистического; в-третьих, какое место занимает лингвистическая теория перевода сре­ди других отраслей науки о языке.

В процессе перевода осуществляется преобразование текста на одном языке (ИЯ) в текст на другом языке (ПЯ) при сохранении неизменного плана содержания, то есть значения или, точнее, совокупности значений, выраженных в исходном тексте. Чтобы выполнить свою задачу, а именно, отразить существенные закономерности перевода, теория перевода должна прежде всего установить совпаде­ния и расхождения в способах выражения идентичных зна­чений в ИЯ и в ПЯ и на этой основе выявить наиболее ти­пичные способы преодоления этих расхождений («перевод­ческие приемы»). Такая задача по своему существу является языковедческой, а теория перевода, ставящая перед собой именно такую задачу, не может быть ничем иным как линг­вистической дисциплиной.

На это можно было бы, на первый взгляд, возразить, что задача установления совпадений и расхождений в спо­собах выражения значений в разных языках входит в ком­петенцию не теории перевода, а сопоставительного языко­знания. На самом деле теория перевода теснейшим образом связана с сопоставительным языкознанием, которое служит для нее непосредственной теоретической базой; и все же лингвистическая теория перевода не тождественна сопоста­вительному изучению языков. Сопоставительное языко­знание, как и языкознание вообще, имеет дело с систе­мами языков — в его функции входит вскрытие черт сходства и различия между системами двух языков в облас­ти их звукового (фонологического) строя, словарного сос­тава и грамматического строя. Поэтому для сопоставитель­ного языкознания (как и для языкознания вообще) существенным является разграничение уровней языковой иерархии, то есть отнесение тех или иных единиц языка (или двух сопоставляемых языков) к определенному аспекту или уровню языковой системы. Перевод же, как было подчеркнуто выше, имеет дело не с системами языков, а с конкретными речевыми произведениями, то есть стекстами. В речи же, как известно, преодо­левается расслоение языковой системы на уровни или ас­пекты (морфологический, синтаксический, лексико-семан-тический и пр.); в пределах речевого произведения осущест­вляется сложное взаимодействие и синтез качественно раз­нородных средств выражения значений. Стало быть, для теории перевода принадлежность рассматриваемых единиц к определенному уровню или аспекту языковой системы со­вершенно не играет роли; сопоставление языковых единиц в теории перевода производится только на основе общности выражаемого ими содержания, то есть значения, иными словами, на основе семантической общности данных единиц, независимо от их принадлежности к одному или к разным уровням языковой иерархии.

Поясним сказанное конкретным примером. Допустим, мы поставили себе целью сопоставительное изучение видо-временных форм глагола в английском и русском языках. В этом случае сопоставительная грамматика этих двух язы­ков должна ограничиваться исследованием сходств и раз­личий именно видо-временных глагольных форм, то есть оставаться в пределах морфологического уровня как в английском, так и в русском языках, совершенно не затрагивая вопроса о том, что те или иные значения могут в одном из сопоставляемых языков выражаться не морфо­логическими и даже вообще не грамматическими, а лексико-семантическими средствами. Иное дело в теории перевода. Здесь в рассматриваемом случае как раз нельзя ограничить­ся установлением соответствий только в пределах системы морфологических форм; необходимо выйти за эти пределы и установить, что определенные значения, выражаемые в од­ном из языков грамматически, в другом могут выражаться при помощи лексических средств, как в приведенном выше (§ 4) примере из рассказа С. Моэма, где значения, выражен­ные в исходном тексте при помощи форм временной отнесен­ности глагола, в тексте перевода передаются лексически — при помощи слов прежде и теперь. Иными словами, тео­рия перевода в принципе безразлична к языковому статусу сопоставляемых единиц, к тому, относятся ли они к грамматическим, лексическим или еще каким-либо средствам; для нее существенным является лишь их семантичес­кое тождество, то есть единство выражаемого ими содер­жания. Стало быть, если для языкознания вообще и для сопоставительного языкознания в частности существенным моментом является разграничение уровней языковой сис­темы, для теории перевода, напротив, самое главное — это рассматривать и сопоставлять языковые явления в их свя­зи, в том взаимодействии, в которое они вступают в речи, в структуре связного текста [См. Л. Швейцер. К вопросу об анализе грамматических явлений при переводе. «Тетради переводчика», вып. 1, М., 1963].

В этой связи следует отметить, что в современном языко­знании вообще наблюдается тенденция перейти от изучения языка как абстрактной системы к изучению функциониро­вания языка в речи. Эта тенденция проявляется и в возрос­шем интересе к проблемам речевой деятельности, исследуе­мым в плане психолингвистики, и в разработке тематики, связанной с так называемым «актуальным синтаксисом» и «коммуникативным членением предложения», что мысли­мо только при учете функционирования предложения в строе связной речи, и, наконец, в появлении новой отрасли язы­кознания — «лингвистики текста» [См. «Материалы научной конференции «Лингвистика текста», МГПИИЯ им. М. Тореза, М., 1974]. Все эти направления изучения языка самым тесным образом связаны с теорией перевода; можно даже утверждать, что лингвистическая теория перевода — это не что иное, как «сопоставительная лингвистика текста», то есть сопоставительное изучение семантически тождественных разноязычных текстов.

При этом необходимо сделать следующее разъяснение: строго говоря, речь как таковая не может быть предметом языкознания, ибо она всегда индивидуальна, единична и неповторима, а любая наука может изучать лишь нечто об­щее, закономерное, типичное и регулярно воспроизводимое. Речь служит для языкознания лишь материалом, из кото­рого оно извлекает свой объект исследования, а именно язык [См. А. И. Смирницкий. Объективность существования языка, с. 19.]. Если мы говорим, что в современном языкознании наблюдается тенденция к изучению использования и функ­ционирования языка в речи, то это означает лишь сдвиг в изучении того же объекта — языка, выражающийся в упоре не на статическую, а на динамическую его сторону, не на подход к языку как к инвентарю единиц, а на его изучение в действии, в реальном функционировании. Можно сказать, что основной задачей современного языкознания является построение «действующей модели языка» [См. А. К-Жолковский, И. А. Мельчук. К построению действующей модели языка «смысл — текст». «Машинный перевод и прикладная лингвистика», вып. II, М., 1969, с. 5—6.], модели, отображающей динамический аспект языка, рас­сматриваемого, в терминах Гумбольдта, как «energeia» (деятельность), а не как «ergon»[См. В. А. 3 в е г и н ц е в. История языкознания XIX—XX веков в очерках и извлечениях. Ч. I. M., «Просвещение», 1964, с. 91.] (продукт деятельности). По этому пути идет одно из основных направлений совре­менного языкознания — так называемая порождающая лингвистика (школа Н. Хомского в Соединенных Штатах, у нас в Советском Союзе аппликативная грамматика и аналогичные направления). Лингвистическая теория пере­вода также является своеобразной динамической моделью, описывающей в лингвистических терминах процесс перехо­да от текста на ИЯ к тексту на ПЯ, то есть процесс межъ­языковой трансформации при сохранении инвариантного содержания. Закономерности этого перехода, то есть «пра­вила» переводческой трансформации и составляют предмет изучения лингвистической теории перевода.

§ 7. Определив теорию перевода как лингвистическую дисциплину, нужно установить ее место среди других от­раслей науки о языке. В современном языкознании принято деление на два основных раздела: микролингвистику и макролингвистику[См. G. T r a g е г and H. Smith. An Outline of English Structure. Washington, 1957, pp. 81—82. Строго говоря, макролингвистика включает в себя и микролингвистику как один из разделов; далее, под «макролингвистикой» мы будем иметь в виду те ее области, которые не сводятся к микролингвистике (по Трейгеру и Смиту, «металингвистика»)]. Первый из этих разделов включает в себя лингвистику в узком смысле слова, то есть изучение языка, по словам Ф. де Соссюра, «в самом себе и для себя» [Ф. де С о с с ю р. Курс общей лингвистики. М.,КомКнига/ URSS,2006, с. 207], в отвлечении от экстралингвистических фактов, как относи­тельно независимого от других явлений объекта. Сюда от­носятся такие классические дисциплины языковедческого цикла как фонетика и фонология, грамматика, лексиколо­гия и семасиология [Впрочем, можно сомневаться в принадлежности этого разде­ла к исключительно микролингвистической области, поскольку связь языковой семантики с экстралингвистическими факторами очевидна (см. гл. 2).], рассматриваемые в плане как общего, так и частного языкознания, как исторически (в диахронии), так и описательно (в синхронии), а также сравнительно-ис­торическое и сопоставительно-типологическое изучение языков.

К макролингвистике, то есть к лингвистике в широком смысле, относятся те направления в языкознании, которые изучают язык в его связи с экстралингвистическими явле­ниями, то есть с факторами, лежащими вне самого языка. К их числу относятся такие дисциплины, как психолинг­вистика, изучающая психофизиологические механизмы ре­чевой деятельности; социолингвистика, изучающая взаимо­действие языка и социальных факторов; этнолингвистика, исследующая взаимосвязь языка и культурно-этнографичес­ких факторов; лингвистическая география, предметом ко­торой является влияние на язык территориально-геогра­фических факторов; и некоторые другие направления в изучении языка.

Помимо указанного деления лингвистики на микро- и макролингвистику, существует также разделение языковед­ческих дисциплин на теоретические и прикладные. К числу последних относятся те области науки о языке, которые не­посредственно связаны с практическим использованием языка в тех и