Реферат: Филология и школа

Алексей Любжин

Размышляянад проблемами взаимоотношений школьного образования и филологической науки, сталкиваешьсяс двумя соблазнами. Первый из них – стилистического свойства. Если «называтьвещи своими именами», статья пестрела бы эпитетами вроде «чудовищный», «дремучий»,«пещерный»; но, когда их так много, они потеряли бы силу, поскольку не отделялибы одно явление от другого. Да и не всегда уместен обвинительный уклон: ставитьв вину человеку то, что он не знает вещей, которым его никто не учил, вряд либыло бы справедливо. Пусть даже последствия его действий, основанных на этомнеосознанном невежестве, трагичны. Пусть даже уровень филологической илингвистической грамотности населения действительно очень низок (в недавнейлекции Зализняка, в частности, был описан удручающий фон, который делаетвозможным общественный интерес к рассуждениям Фоменко и Задорнова насоответствующие темы).

Второйсоблазн – сбиться на сетования о низком уровне отечественной филологии.Действительно, когда я вывозил из Парижа и Перуджи прекрасные издания Ронсара иАриосто, я чуть не плакал от зависти: в России классики так не выходят в свет.В сердце еще жив позор пушкинского юбилея десятилетней давности: академическоесобрание сочинений должно было появиться, но не появилось. Перепечаткамежеумочного продукта сталинской эпохи, лишенного комментария, с кропотливойтекстологической работой, которую обессмысливает одно то, что она сделана вновой орфографии [1], была самым неудачным из всех мыслимых решений. Нафилфаке МГУ и на истфиле РГГУ есть такие кафедры, которые я – будь у менясоответствующие полномочия – отправил бы в полном составе в желтый дом. Когда яслышу, что « в отечественной филологической науке еще не разработана темапространства в творчестве Владимира Сорокина », я не хватаюсь за пистолеттолько потому, что и не доверил бы автору таких слов заниматься настоящимифилологическими вопросами. –Оговорим только одно – представления о филологиилюдей, имеющих одинаковые ученые степени и даже иногда по одним и тем жеспециальностям, могут различаться вплоть до полной несовместимости, и в даннойстатье я буду руководствоваться только собственными соображениями. Не в томсмысле, разумеется, что эти мысли принадлежат мне; напротив, они весьма старыеи традиционные, – а только в том, что я считаю их истинными. Я нисколько ненамерен их обосновывать, а формулировать – лишь в том объеме, который нужен дляразговора о школьном аспекте преподавания своей науки. Если читатель с ними несогласится, мне останется только отнестись к этому факту с подобающим смирением– и напомнить, что тема пространства в творчестве Сорокина еще ждет рабочихрук.

Самопо себе слово «филология» в школьном и – шире – образовательном контекстеобладает иным статусом, нежели прочие названия наук: такого школьного предмета(в отличие от биологии и математики) нет. Правда, есть филологические факультеты(некоторые ВУЗы, ради вящей путаницы, заводят историко-филологические, но этоложный ход: то, что было хорошо для гимназиста Российской Империи, поступавшегов университет с тремя-четырьмя древними и новыми языками, категорическипротивопоказано современному школьнику с разговорным английским, освоенным сгрехом пополам и без соответствующего навыка чтения). О русском языке, литературеи иностранных языках говорят как о «филологических» дисциплинах; но в известныхмне школах, где есть предметные кафедры, никогда не объединяли в рамках однойструктуры преподавателей иностранных языков и русистов. Таким образом, зазормежду концепциями средней и высшей школы в филологии ярко сказывается уже навербальном уровне – филологические факультеты есть, а школьного предмета«филология» нет. Трудно сказать, что это – дань традиции или сознательныйподход, рассматривающий филологию как таковую как нечто, для школы ненужное; нов любом случае претензия на знакомство школьников с филологической наукой дажеи не высказывается.

Рассмотрим,как обстоит дело с другими науками/предметами. Лучше всего положение школьнойматематики: весь ограниченный объем, который изучается уже с начальной школы идо конца, – математика настоящая. Она последовательно развивается от простого ксложному и постепенно наращивает интеллектуальную насыщенность своих задач; еевозможности делают ее главным интеллектуально развивающим предметом, ничуть незаставляя приносить в жертву собственное содержание. Но эти ее свойства связаныс тем, что математика сама выстраивает свой объект; она описывает, – точнее, помогаетописывать явления окружающего мира, но может прекрасно обходиться и без них (вто время как эти описания – естественные науки – без нее обойтись не могут). Влюбом моделировании образовательных систем версию с приниженной рольюматематики следует сразу же отправлять в корзину. Единственная педагогическаяслабость этой науки – наличие умных людей, к математике органическинеспособных. Но это обстоятельство должно привести только к появлению частного«гуманитарного» типа элитных учебных заведений, контуры которого хорошопонятны.

Положениеестественных наук в школе далеко не таково. Когда общественность громогласнотребовала их введения, она мотивировала свои пожелания необходимостью знакомствас реальной жизнью. Увы, к реальной жизни школьные физика, химия и биология неимеют почти никакого отношения: они останавливаются задолго до того уровня, которыйдля этого нужен. Школьник может запомнить, что витамины полезны для организма, анитраты вредны, но не может объяснить, почему; школьник может представлять, кактормозит автомобиль, но со своими физическими познаниями описать процессторможения не в состоянии, хотя и слышал о массе, силе, трении, скорости, ускорениии т. д. Этому горю можно помочь и довести преподавание любой из этих наук доуровня, который свяжет проходимые в школе истины с реальной жизнью – но приодном условии: данный предмет должен стать в центре школьного образования.Иначе просто не хватит времени. Если же этого не сделать, преподавание будетдогматическим и оторванным от опыта, то есть антинаучным (лабораторные работы сподгоняемыми под заранее известный результат цифрами положения не исправляют).Таким образом, в школе естественнонаучные предметы сообщают добытые соответствующиминауками результаты, но – за оговоренным исключением – научной деятельностиучащихся не предполагают и не дают связанного с ней развивающего эффекта.

Теперьмы подошли к тому месту, когда придется говорить о филологии как науке. Предметее исследования (оставляя в стороне лингвистику [2] ) – текст. Соответственноосновные ее задачи – установление правильного текста и сбор сведений, необходимыхдля его понимания (комментирование). Те продукты, с которыми она выходит кобществу, – издания, содержащие текст (прежде всего литературной классики, ноне только) и комментарий.

Текстология,по-видимому, может обсуждаться со школьниками лишь в исключительных случаях (язнаю только одну гимназию в России, где это происходит). Вопросы, что такоерукопись, чем рукописное чтение отличается от конъектуры, какова разница междурукописями древних авторов и писателей новейшего времени, как осуществляетсявыбор того или иного варианта в случае разночтений, а также тесно связанные сними вопросы атрибуции (установление авторства прежде «бесхозного» текста) иатетезы (установления, что то или иное произведение приписано тому или иномуавтору неосновательно) и близкие к ним, для школьников, как правило, несуществуют – несмотря на то, что эти проблемы порой весьма остро стоят дляпрограммных произведений (есть серьезные основания сомневаться в лермонтовскомавторстве знаменитого «Прощай, немытая Россия…», а если «Тихий Дон»действительно был написан Михаилом Шолоховым, это можно воспринимать не иначе, какчудо). Вместо этого программа (путая литературу с жизнью) предлагает оцениватьи описывать слова, поступки героев классических и не очень классическихпроизведений – к филологии это имеет весьма косвенное отношение. Не будем покаоценивать этот факт; ограничимся его констатацией.

Комментарий– второй основной жанр филологического творчества – стоит гораздо ближе к школе,нежели текстология, поскольку является совершенно необходимым читательскиминструментом. Но вряд ли я ошибусь, если предположу, что учителя в школе оченьредко или почти никогда не разговаривают с учениками о сравнительныхдостоинствах того или иного комментария. Разговаривать некому (профессиональнаяподготовка большинства педагогов не позволит) и не о чем – данный жанр в нашемотечестве развит не слишком, и редкое издание заслуживало бы умеренную похвалу.

Попробуемна одном небольшом примере продемонстрировать, чем привычный комментарийсоветского типа отличается от того, что должно быть; для этого я возьмунебольшой отрывок из самого значительного произведения русской поэзии XVIII в.– эпоса М. М. Хераскова «Россиада». Прошу у читателя немного терпения – емупридется столкнуться с непростым для восприятия текстом.

НеукротимыхОрд воскресла власть попранна,

Вовремя юности второго Иоанна.

Сейд еда храброго в енчанный славой внук

Едване выпустил Казань из слабых рук;

Смутилсядух его нещастливым походом,

Где он начальствовал перед минувшим годом;

Где сам Борей воздвиг противу Россов брань,

Криламимерзлыми от них закрыв Казань…

Комментарийсоветского типа будет выглядеть примерно таким образом:

Властьпопранна – Херасков имеет в виду стояние на Угре 1480 года, в результатекоторого Москва перестала платить Орде дань.

ВторогоИоанна – Херасков ошибочно называет Ивана Грозного (Ивана IV) вторым.

Дедахраброго – Ивана III (1440–1505).

Нещастливымпоходом – имеется в виду неудачная операция 1549/1550 года, предшествовавшаяпоследнему походу года. Иван Грозный тогда лично предводительствовал войсками.

Борей– в греческой мифологии северный ветер, символ холода и непогоды.

Нормальныйкомментарий к этим стихам будет выглядеть примерно так (убираю все точныессылки):

Властьпопранна – Херасков имеет в виду стояние на Угре 1480 года, в результатекоторого Москва перестала платить Орде дань.

ВторогоИоанна – в нумерации Херасков следует за «Историей…» В. Н. Татищева, длякоторого Иваном Первым был дед Ивана Грозного.

Нещастливымпоходом – имеется в виду неудачная операция 1549/1550 года, предшествовавшаяпоследнему походу года. Иван Грозный тогда лично предводительствовал войсками.

Где сам Борей воздвиг противу Россов брань – ср. описание причин провалаэкспедиции в «Казанском летописце»: «… в третее лето царства своего собра всякнязи, и воеводы своя, и вся Руская воя многа… и поиде сам х Казани, во многихтысящах… И велика бысть нужа воем его; от студени бо и от мраза, и от гладамнози изомроша…».

Борей…крилами мерзлыми – ср. у М. В. Ломоносова в «Оде на день восшествия на престолЕлисаветы Петровны, 1747 года»:

Хотявсегдашними снегами

Покрытасеверна страна,

Гдемерзлыми Борей крилами

Твоивзвевает знамена…

Собственно,в чем заключаются различия? Во-первых, не следует писать то, что и без тогоизвестно: читатель, не знающий, что такое Борей или кто был дедом ИванаГрозного, вряд ли и станет читать «Россиаду». (Сейчас, в век информационныхтехнологий, сведения, доступные в два клика, помещать в комментарии простонеприлично.)

Во-вторых, не надо поспешно подозревать автора в ошибках. Возможно, у него были своиоснования. Их и нужно попытаться найти.

В-третьихи в главных, комментарий должен восстанавливать для текста культурно значимыйконтекст. В данном случае – исторические источники, которыми мог пользоватьсяавтор, – летописные и историографические, – а также круг возможных поэтическихисточников (в данном случае попался Ломоносов, но вообще круг чтения Херасковавесьма широк). Но если читатель думает, что так обстоят дела с экзотическимиавторами, а «хлеб насущный» приготовлен хорошо, он ошибается; например, пластцитат из Овидия в «Евгении Онегине» был вскрыт очень недавно [3], несмотря нато, что идея сквозного сопоставления «Онегина» и Ars amatoria лежит наповерхности – поэт упоминает «науку страсти нежной».

Филологическаянаука в России примерно на полвека отставала от естественных и математики; лишьво второй половине XIX века издательское дело (на уровне отдельных достижений, ане массовой продукции) стало выходить на европейский уровень. Мощнаяфилологическая машина, характерная для Германии и иных европейских стран, так ине сложилась. Новые хозяева жизни – большевики – в гуманитарных науках понималиочень мало, а в филологии – поскольку ее ядро неидеологично – и вовсе ничего.Старые специалисты дореволюционной выучки в сложившихся сверхнеблагоприятныхусловиях лишь с большим трудом могли подготовить себе достойную смену; потомуничего равного гротовскому Державину и сухомлиновскому Ломоносову в СССР так ине появилось. В постсоветское время можно отметить несколько квалифицированныхиздательских проектов (например, два уже вышедших тома полного собраниясочинений Е. А. Боратынского; прекрасно понимает проблему и стремится разрешитьее редколлегия серии «Россия в мемуарах» Нового литературного обозрения), ноони, увы, не делают погоды.

Читательвправе спросить: собственно, как это все относится к школе? Нужно ли обсуждатьс молодежью эту проблематику?

Незнаю. Можно сказать только одно – у нас всех перед глазами следствия тогоприскорбного обстоятельства, что эта проблематика оказывается в поле зрениялишь узкого профессионального сообщества.

Нетрудновидеть, что издание, отвечающее всем необходимым требованиям, – вещьтрудоемкая. Его подготовка требует гораздо больше ресурсов, нежели халтура. Этоне может не отразиться и на его цене – такая книга будет стоить дорого. Но длябольшинства публики разницы между хорошим и плохим изданием не существует, инаценка покажется неоправданной. Следовательно, тот издатель, который захочетотноситься к своему делу добросовестно, неизбежно окажется в проигрышномположении.

Емуостается уповать только на гранты и благотворительность. Однако жпредставителям бизнеса разница между качественным и халтурным изданием столь женепонятна, как и большинству потребителей; как представляется, и для частипрофессионального сообщества, ведающей распределением грантов, задача повышениясреднего качества книгоиздательской продукции не представляется приоритетной[4].

Мыпопали в ситуацию порочного круга. Низкий культурный уровень публики, отсутствиес ее стороны спроса на добротные издания приводят к тому, что и предложениеподстраивается под ее потребности – книги, попадающие на прилавок, как правило,весьма невысокого качества с филологической точки зрения. В свою очередь этотуровень способствует консервации общественного невежества; конечно, располагайпублика хорошо изданными книгами, это не приведет автоматически к культурномуросту; но тогда он будет хотя бы возможен.

Законжанра требует здесь патетического (или, как говорит молодежь, «пафосного»)продолжения. Страна, не умеющая как следует издавать своих гениев; обречена; уне знающих Пушкина и истребители летать не будут; если мы… Положа руку насердце, опять не знаю. Конечно, гуманитарная отсталость СССР очень сильнопоспособствовала его краху, и при прочих равных условиях общество гуманитарноразвитое устойчивее, нежели лишенное такого развития. Но между верхним этажом, которыйя описывал, и повседневной жизнью большинства населения дистанция огромногоразмера, и в истории эта дистанция обернулась бы большим временным промежутком.Если срезать этот слой (не слишком мощный, поскольку, как было сказано, дореволюции он только начал складываться), порча гуманитарного знания будетраспространяться с верхнего этажа на нижние, но постепенно, и до всех этодойдет – в ослабленном виде – только через несколько поколений. Так что на сейсчет можно не слишком беспокоиться: если у нас нет достойным образом изданногополного собрания сочинений Пушкина, истребители еще некоторое время будутлетать (а если не будут, то от других причин). Мне проще думать, что эти вещиимеют самостоятельную и самодовлеющую ценность. Более того – что они относятсяк высшим целям жизни народа (а не только к средствам поддерживать могущество ипрестиж). (Но далеко не все с этим согласятся – ведь евровидение, футбол, хоккейи олимпийское золото намного важнее.)

Можетли, должна ли школа стремиться разорвать указанный выше порочный круг? Вовсяком случае, если есть какой-то смысл насыщать среднее образование элементаминаучной филологии, то только этот. Положительных сдвигов от правительственнойобразовательной политики ждать не приходится; понимания от широких круговпедагогической общественности – тоже. Представителей филологического сообщества,работающих в школе и способных донести до учеников эту позицию, ничтожно мало.Тем не менее, полагаю, делать это стоит. Из всех безнадежных путей ккультурному развитию и росту этот все-таки – короче всех.

Список литературы

 [1]Максим Шапир. Какого «Онегина» мы читаем?magazines.russ.ru/novyi_mi/2002/6/shapir.html. См. также: М. И. Шапир.«Евгений Онегин»: проблема аутентичного текста, Известия Российской академиинаук. Серия литературы и языка, 2002, т. 61, № 3, 3–17.

[2]Насколько нам известно, современная программа по русскому языку весьма далекаот современной лингвистической науки. Но это – тема отдельная, и здесь должнывысказываться более компетентные специалисты.

[3]В двух прекрасных статьях: Шапир М. И. Пушкин и Овидий: новые материалы (изкомментариев к «Евгению Онегину». В кн.: Пушкин и мировая культура. Междунар.научн. конф. Материалы 2–4 февраля 1999 г. М., 1999; его же, «Пушкин и Овидий: <н>овые <м>атериалы: (Из комментариев к „Евгению Онегину“)», Elementa,2000, vol. 4, N 4.

[4]Автору этих строк приходилось призывать коллег к бойкоту одного петербургскогоиздательства, известного крайней недобросовестностью своих подходов к выпускуредких и важных текстов, за которые не берется никто другой. Понимания это невстретило – « ну там есть хотя бы текст, а он нужен… ».

Дляподготовки данной работы были использованы материалы с сайта www.russ.ru/

еще рефераты
Еще работы по языкознанию, филологии