Шпаргалка: Философская концепция Чаадаева

Петр Яковлевич Чаадаев является одним из ярких представи­телей философской мысли России западнического направления. Он всегда привлекал внимание историков русской мысли. Правда ранее интерес этот вызывался больше одной стороной его творчества, — его скептицизмом в отношении России, как это выразилось в единственном из «филосифических писем» напечатанном при жизни автора. Мировой читатель долгое время был лишен возможности уз­нать развитие и суть философской концепции Чаадаева, так как опубликовано было только одно письмо при жизни. Кроме того, сами письма считались утерянными и найдены были только в 1935г. несколько писем не было опубликовано, так как в них Чаадаев по­ложительно отзывается о религии.

Перейдем к изучению концепции Чаадаева.

Чаадаев является ярко выраженным религиозным философом, поэтому войти в систему Чаадаева можно, поставив центре всего его религиозную установку. Не смотря на религиозность, Чаадаев не является богословом, он сам говорит:" Я, благодарение Богу, не богослов и не законник, а просто христианский философ".

У Чаадаева была натура страстная и сосредоточенная, нату­ра искавшая деятельности, — но не внешней, не мелочной, не случайной а всецело и до конца воодушевленной христианством. Если один из величайших мистиков христианского Востока (св. Иса­ак Сирианин) глубоко чувствовал «пламень вещей», то к Чаадаеву можно применить эти замечательные слова так: он глубоко чувс­твовал «пламень истории», ее священное течение, ее мистическую сферу. В теургическом восприятии и понимании истории — все своеобразие и особенность Чаадаева. По теургической установке, Царство Божие строится при живом участии людей. Основная богос- Царства Божия, понятого не в отрыве от земной жизни, а в исто­рическом воплощении, как Церковь. Действие христианства в исто­рии во многом остается таинственным, по мысли Чаадаева, ибо действующая сила христианства заключена в «таинственном его единстве»(т. е. в Церкви).

Исходя из теургической основы своей концепции, Чаадаев ре­шительно защищает свободу человека, ответственности его за ис­торию(хотя исторический процесс таинственно и движется Промыс­лом), и поэтому решительно выражает против «суеверной идеи повседневного вмешательства Бога». Чем сильнее чувствует Чаа­даев религиозный смысл истории, тем настойчивее утверждает от­ветственность и свободу человека. Но здесь его философские пос­троения опираются на его антропологию, к краткому изложению которой мы сейчас и перейдем.

«Жизнь (человека, как) духовного существа, — писал Чаадаев в одном из своих „Философических писем“, — обнимает собой два мира, из которых один только нам ведом». Одной стороной чело­век принадлежит природе, но другой возвышается над ней, — но от «животного» начала к «разумному не может быть эволюции».

Высшее начало в человеке, прежде всего, формируется бла­годаря социальной среде. Человек глубочайше связан с обществом бесчисленными нитями, живет одной жизнью с ним. Без слияния и общения с другими людьми мы были бы с детства лишены разумности и не отличались бы от животных. Из этого признания существен­ной и глубокой социальности человека Чаадаев делает чрезвычай­но важные выводы. Прежде всего, «происхождение» человеческого разума не может быть понято иначе, как только в признании, что социальное общение уже заключает в себе духовное начало, — иначе говоря, не коллективность сама по себе созидает разум в новых человеческих существах, но свет разумности хранится и передается через социальную среду. С одной стороны, индивиду­альное эмпирическое сознание, а, с другой, то, что реально входит в человека от общения с людьми, с существе своем исходит от того, что выше людей — от Бога.

Из этой двойной зависимости человека(от социальной среды, от Бога)происходит не только пробуждение разума в человеке, но здесь же находятся и корни его морального сознания. «Все благо, которое мы совершаем, есть следствие присущей нам способности подчиняться неведомой силе». Этот супра-натурализм не переходит в окказионализм у Чаадаева или какую-то предопределенность, — наоборот, Чаадаев всячески утверждает реальность свободы чело­века. Однако свобода человека несет в себе разрушительную силу и, чтобы подействовала ее разрушительная сила, она(свобода) нуждается в постоянном воздействии свыше.

Это учение о «страшной" силе свободы у Чаадаева стоит в теснейшей связи с учением о поврежденности человека и всей природы, — учением о первородном грехе. Для Чаадаева «Субъек­тивных» разум полон «обманчивой самонадеянности»; идеология индивидуализма ложна по существу, и поэтому Чаадаев без коле­бания заявляет: «Назначение человека — уничтожение личного бы­тия и замена его бытием вполне социальным или безличным».

Гносеологические взгляды Чаадаева, которые он выразил лишб попутно, определялись его критикой кантинеанства, с олной стороны, а, сдругой стороны, критикой Декертовской остановки на эмпирическом сознании, которое, по Чаадаеву, есть «начало искаженное, искалеченное, изврещенное произволом человека». Для Чаадаева источник знания — «столкновение сознаний», иначе гово­ря, взаимодействие людей. Чаадаев, конечно, не отвергает опыт­ного знания, но весь чувственный материал руководствуется иде­ями разума.

Если реальность «высшего сознания» стоит над сознанием отдельного человека, — то ключ к этому, кроме самой метафизики человека, дан в реалистичности исторического бытия, как особой фо­рме бытия. Чаадаев подчеркивал, что христианство раскрывается лишь в историческом (а не личном) бытии, но он делает и обрат­ный вывод — само историческое бытие не может быть понято вне христианства.

Смысл истории осуществляется «божественной волей, власт­вующей в веках и ведущей род человеческий к его конечным це­лям». Это есть концепция провиденциализма. По Чаадаеву творит­ся Царство Божие и поэтому исторический процесс может быть понят лишь в линиях провиденциализма. Но Царство Божие для него творится на земле, — оттого христианство и исторично по су­ществу, — его нельзя понимать «потусторонне». Для Чаадаева (этого требовала логика его историософии) религиозное единство истории предполагает единство Церкви: раз через Церковь входит божественная сила в историческое Бытие, то, тем самым, уста­навливается единство самой Церкви. Отсюда высокая оценка Запа­да. «На Западе все создано христианством».

Высокая оценка западного христианства определяется у Чаадаева всецело историософскими, а не догматическими соображе­ниями.

Горячие и страстные обличения России у Чаадаева имеют много корней, — в них нет какой-либо одной руководящей идеи. Чаадаев не смог включить Россию в ту схему провиденциализма, какую навевала история Запада. Чаадаев откровенно признает ка­кой-то странный ущерб в самой идее провиденциализма: «Провиде­ние исключило нас из своего благодетельного действия на чело­веческий разум..., всецело предоставив нас самим себе».

В развитии своего философского мировоззрения Чаадаев по-разному решал эту «загадку» России. В начале Он пришел к вы­воду, что Россия предназначена для того, чтобы послужить уро­ком для остального человечества. Именно эта позиция выражена в первом из «Философических пием»(конторе было опубликовано). Дальше эти мысли у Чаадаева приобретают большую определен­ность, он приходит к убеждению, что очередь для России еще выступить на поприще исторического действия еще не наступила.

Дальше он развивает мысль: «Провидение сделало нас слиш­ком великими, чтобы быть эгоистами. Оно поставило нас вне ин­тересов национальностей и поручило нам интересы человечества».

Вся значительность (для русской мысли) построений Чаадае­ва в том и состоит, что целый ряд крупных мыслителей России возвращался к темам Чаадаева, Хотя его решения этих тем имели сравнительно мало сторонников.