Статья: по Гринвичу 6 страница

Хедли оглянулась на церковь и, помолчав, произнесла:

– Похоже, этот этап у меня уже позади.

Вайолет кивнула – быть может, осознав, что душеспасительные разговоры тут не помогут, – и неловко погладила Хедли по плечу.

Хедли, холодея от страха, направилась к церкви. Что можно сказать отцу, с которым не виделась два года, по поводу его свадьбы с незнакомой тебе женщиной? Если в подобных случаях и существуют какие-то правила, Хедли с ними никто не познакомил.

В церкви было тихо. Все гости уже вышли на улицу и теперь дожидались, когда появятся новобрачные. Каблуки Хедли громко стучали по каменным плитам пола. Она направилась к лестнице, ведущей в подвал. Рукой провела по шершавой стене. Снизу, словно облачка дыма, всплывали обрывки разговора. Хедли остановилась и прислушалась.

– Значит, ты не против? – спрашивал женский голос.

Другой, тоже женский, что-то отвечал совсем тихо, слов не разберешь.

– А я думала, тебе будет трудно.

– Нисколько, – отвечала вторая собеседница. (Хедли вдруг поняла, что это Шарлотта.) – К тому же она живет у своей матери.

Хедли, застыв на верхней ступеньке, постаралась не дышать.

«Вот он, момент истины! Сейчас мы все узнаем про злую мачеху!»

Сейчас она услышит, что о ней говорят гадости, как радуются, что она живет далеко и не будет мешать здесь, где никому не нужна. Хедли давно уже представляла себе в подробностях, какая ужасная на самом деле Шарлотта, и теперь так жадно ждала доказательств, что едва не пропустила следующую реплику.

– А мне хотелось бы познакомиться с нею поближе, – сказала Шарлотта. – Надеюсь, они все-таки помирятся. Поскорей бы!

Ее приятельница негромко засмеялась:

– Скажем, в ближайшие девять месяцев?

– Ну…

Хедли услышала улыбку в голосе Шарлотты и отшатнулась, покачнувшись на высоких каблуках. В храме было темно и пусто, и Хедли вдруг пробрал озноб.

«Девять месяцев», – подумала она. Слезы защипали глаза.

Первая ее мысль – о маме, хоть Хедли и не знает, чего хочет, – защитить ее или сама ищет защиты. Так или иначе, больше всего на свете ей сейчас было нужно услышать мамин голос. Но телефон остался внизу, в той самой комнате, где находилась сейчас Шарлотта, и к тому же разве у нее хватит духу сообщить маме такую новость? Мама, конечно, в отличие от Хедли, многие жизненные передряги воспринимала спокойно, однако тут дело совсем особенное. Даже мама не сможет остаться невозмутимой, услышав такое ошеломляющее известие! А Хедли, по крайней мере, сейчас, невозмутимой точно никак не назовешь.

Она все еще стояла, оцепенев и не сводя глаз с лестницы, когда за углом раздались шаги и низкий мужской смех. Хедли отскочила, чтобы никто не подумал, что она подслушивает, хотя именно этим она и занималась. С деланым безразличием Хедли принялась разглядывать свои ногти. Из-за угла появился папа со священником.

– Хедли! – Папа хлопнул ее по плечу, словно они виделись каждый день. – Познакомься, это преподобный Уокер.

– Рад встрече, моя дорогая! – Пожилой священник пожал ей руку и обратился к папе: – Эндрю, увидимся на приеме. Еще раз поздравляю!

– Большое спасибо, ваше преподобие!

Священник удалился слегка косолапой походкой. Черная сутана его развевалась, точно плащ.

Проводив его взглядом, папа с улыбкой повернулся к Хедли:

– Так хорошо тебя видеть, детеныш!

От этих слов у Хедли губы задрожали, взгляд уткнулся в пол, а в голове крутились все те же два слова: «Девять месяцев».

Отец стоял так близко, что она чувствовала резкий мятный запах его лосьона после бритья, и от нахлынувших воспоминаний сердце снова заколотилось быстрее. Он как будто чего-то ждет. Чего? Можно подумать, она должна первой заговорить о происходящем, раскрыть перед ним душу и выложить сердце прямо на каменный пол, как будто это у нее завелись какие-то секреты.

Она так давно пряталась от него, так старалась полностью исключить его из своей жизни… Можно подумать, это легко – все равно что бумажную куклу убрать в шкаф. А оказывается, на самом деле это он прятал от нее нечто очень важное.

– Поздравляю, – сипло произнесла Хедли, терпеливо перенося отцовские объятия.

Впрочем, он так и не решился обнять ее как следует и в итоге неуклюже похлопывал по спине:

– Я рад, что ты успела.

– Я тоже, – ответила она. – Было красиво.

– Шарлотта в восторге от тебя.

Хедли немедленно ощетинилась.

– Замечательно, – еле процедила она.

Папа с надеждой улыбнулся:

– Думаю, вы с ней быстро подружитесь.

– Замечательно, – повторила Хедли.

Папа, кашлянув, принялся поправлять галстук-бабочку. Ему явно было неловко, хотя неясно – из-за костюма или из-за всей ситуации в целом.

– Слушай, – вдруг заговорил он, – хорошо, что мы с тобой наедине. Мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

Хедли выпрямила спину и приготовилась принять удар. Она не успела даже осознать, что папа все-таки решился рассказать ей о ребенке, – была слишком занята вопросом, как ей реагировать. Мрачно промолчать? Изобразить удивление? Сказать, что не верит?

Когда же на нее наконец обрушился удар, лицо Хедли совершенно ничего не выражало, словно только что вымытая классная доска.

– Шарлотта надеялась, что мы тобой станцуем на приеме – ну, понимаешь, отец с дочерью…

Почему-то эти слова поразили Хедли куда больше, чем, казалось бы, та более серьезная новость, которую она ожидала услышать.

Папа поднял руки.

– Я все понимаю! Я говорил ей, что ты не захочешь и ни за что не выйдешь при всех со своим стариком…

Он умолк, явно ожидая, что Хедли прервет его.

К ней наконец вернулся дар речи:

– Вообще-то я не очень хорошо танцую.

– Знаю! – улыбнулся папа. – Я тоже. Но для Шарлотты это очень важно, а сегодня ее день, так что…

– Ладно… – Хедли часто-часто заморгала.

– Ладно?

– Ага.

– Ну, замечательно! – Папа начал чуть покачиваться на каблуках, празднуя неожиданную победу. – Шарлотта очень обрадуется.

– Это прекрасно.

Хедли не могла скрыть горечи в голосе. Она чувствовала себя опустошенной, весь ее боевой дух внезапно куда-то улетучился. Она же сама этого хотела. Не желала иметь ничего общего с папиной новой жизнью – и теперь эта жизнь действительно начинается без нее.

Беда в том, что дело уже не только в Шарлотте. Через девять месяцев у папы будет еще один ребенок. Может быть, дочка. А он даже не удосужился ей рассказать об этом. Точно так же больно ей было, когда он ушел, и потом – когда Хедли впервые услышала о Шарлотте. Но на этот раз Хедли словно неосознанно приветствовала эту боль, вместо того чтобы убегать от нее.

В конце концов, одно дело – убегать, когда тебя догоняют и упрашивают вернуться, и совсем другое – убегать, когда ты никому не нужна.

8:17 по Североамериканскому восточному времени

13:17 по Гринвичу

ВЧЕРА В САМОЛЕТЕ они с Оливером грызли крошечные крендельки, и он так долго молча рассматривал ее профиль, что Хедли в конце концов не выдержала:

– Ты что?

– Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?

Она нахмурилась:

– Этот вопрос обычно задают четырехлетним детям!

– Не обязательно. Каждый должен кем-то быть.

– А ты кем хочешь быть?

– Я первый спросил!

– Космонавтом, – ответила Хедли. – Балериной.

– А если серьезно?

– Считаешь, я не смогу стать космонавтом?

– Можешь даже стать первой балериной на Луне.

– Я думаю, у меня еще есть время, чтобы выбрать дело всей жизни.

– Справедливо, – заметил Оливер.

– А ты? – поинтересовалась Хедли, ожидая от него услышать очередную шуточку – например, название какой-нибудь воображаемой профессии, связанной с его таинственной научной работой.

– Я тоже не знаю, – тихо ответил он. – Пока не решил. Только не юристом.

– А что, у тебя папа юрист?

Оливер промолчал, мрачно уставившись на крендель, который держал в руке.

– Ладно, не важно, – произнес он наконец. – Кому это вообще надо – о будущем думать?

– Не мне, – откликнулась Хедли. – Мне на несколько часов-то вперед заглядывать не хочется, не то что лет.

– Вот поэтому в самолете так здорово. Сидишь себе, и никакого выбора. Хедли улыбнулась:

– Не так уж здесь и плохо.

– Точно, неплохо, – согласился Оливер, забрасывая в рот последний кренделек. – Собственно говоря, прямо таки здорово. Ни на какое другое место не променял бы.

Папа беспокойно расхаживал взад-вперед в полутемном коридоре и то и дело вытягивал шею, поглядывая на лестницу в подвал – не идет ли Шарлотта. Он волновался, как подросток, явившийся на первое в жизни свидание. Хедли вдруг пришло в голову: может, именно такимон и хотел стать, когда вырастет? Мужем Шарлотты. Отцом ее ребенка.

Человеком, который проводит Рождество в Шотландии, а летний отпуск – на юге Франции, обсуждает искусство, литературу и политику за изысканным обедом и бутылкой хорошего вина.

Странно, что все так обернулось. Он ведь чуть было тогда не отказался от поездки.

Хотя работа – мечта, все же четыре месяца – слишком долго. Мама сама его уговорила. Твердила, что он всегда к этому стремился, что пожалеет, если упустит такую редкую возможность. Останься он дома, не познакомился бы с Шарлоттой.

И тут, словно в ответ на невысказанные мысли, по лестнице поднялась Шарлотта, разрумянившаяся, в своем великолепном платье, только уже без вуали. Каштановые локоны спадали на плечи, она словно скользила по воздуху – прямо в папины объятия. Пока они целовались, Хедли отводила глаза и смущенно переминалась с ноги на ногу. Наконец папа отстранился от Шарлотты и широким жестом указал на Хедли.

– Шарлотта, я хочу офицально вас познакомить.

Прошу – моя дочь! Шарлотта, сияя улыбкой, крепко обняла Хедли.

– Я так рада, что ты все-таки успела!

От Шарлотты пахло сиренью – то ли духами, то ли букетом, который она держала в руках. Попятившись, Хедли заметила обручальное кольцо у нее на пальце – камень раза в два больше, чем у мамы. (Хедли до сих пор еще иногда тайком вытаскивала мамино кольцо из шкатулки и, надев на большой палец, разглядывала грани алмаза, словно в них таился ключ к разгадке тайны: почему разошлись ее родители.)

Шарлотта снова обратилась к папе:

– Прости, что задержалась! Все-таки свадебные снимки делают раз в жизни.

Хедли хотела уточнить, что для папы это уже второй раз, но вовремя прикусила язык.

– Не слушай ее, – сказал папа. – Она столько же времени прихорашивается, когда собирается в магазин за покупками.

Шарлотта легонько шлепнула его букетом.

– Хоть в день свадьбы можешь вести себя как джентльмен? Папа наклонился к ней и быстро поцеловал.

– Постараюсь, только ради тебя!

Хедли, чувствуя себя лишней, снова отвела глаза. Удрать бы потихоньку, но Шарлотта уже снова улыбнулась ей. Хедли никак не могла понять выражения ее лица.

– Папа еще не успел тебе сказать…

– Насчет танца? – перебил папа. – Сказал.

– Замечательно! – Шарлотта жестом заговорщицы приобняла Хедли за плечи. – Я заранее попросила приготовить на вечер побольше льда – твой папа нам все ноги оттопчет!

Хедли через силу улыбнулась:

– Классно.

– Надо бы выйти к гостям, наскоро поздороваться, пока не начали фотографировать, – предложил папа. – А потом все поедут в отель, отдохнуть перед приемом, – пояснил он Хедли. – Не забыть бы прихватить твой чемодан.

– Конечно.

Хедли покорно пошла за ними. В конце длинного коридора – открытая дверь. Хедли двигалась как во сне, едва переставляя ноги – сперва одну, потом другую. Главное – двигаться вперед. Видимо, только так и можно пережить эту свадьбу, эти выходные, все это кошмарное мероприятие.

– Эй! – У самой двери папа остановился и поцеловал Хедли в лоб. – Я правда рад, что ты приехала.

– Я тоже, – прошептала она и снова отступила назад.

Папа вышел на улицу вместе с Шарлоттой, обхватив ее за талию. Их встретили радостными криками. Хедли стало сразу неуютно у всех на виду, хоть она и понимала, что смотрят главным образом на невесту. Она мялась у дверей, пока папа наконец не обернулся и не помахал ей рукой – догоняй, мол.

Небо все еще было подернуто серебряной дымкой – сверкающая смесь из солнца и облаков. Зонтики почти все исчезли. Хедли побрела за счастливыми новобрачными. Папа пожал руки гостям, Шарлотта поцеловала их в щеки, время от времени называя имена, которые Хедли все равно никогда в жизни не запомнить: папин коллега Джастин, Шарлоттина непутевая кузина Кэрри, малышки, которые держали букеты во время венчания, – Ашлин и Нив, и полная дама, жена преподобного Уокера, целая толпа незнакомых людей, лишнее напоминание, как много Хедли не знает о своем отце.

Большинство гостей должны были вечером быть на приеме, однако они не смогли дождаться и начали поздравлять. Их искренняя радость становилась заразительной. Даже Хедли невольно растрогалась. Но вдруг она заметила женщину с грудным ребенком на руках, и свинцовая тяжесть вновь навалилась на нее.

Папа подвел Хедли к пожилой чете:

– Познакомься, это О’Каллаханы, очень хорошие друзья Шарлотты и ее семьи.

Хедли вежливо кивнула, пожав по очереди руки мужу и жене.

– Приятно познакомиться.

– Значит, ты и есть знаменитая Хедли, – проговорил мистер О’Каллахан. – Мы о тебе наслышаны!

Удивление, которое невозможно скрыть:

– Правда?

– Конечно. – Папа сжал ее плечо. – Разве у меня много дочерей?

Хедли в растерянности замолчала, и тут вновь появившаяся Шарлотта бросилась здороваться с друзьями.

– Мы хотели тебя поздравить перед уходом, – проговорила миссис О’Каллахан. – Представь себе, нам еще надо успеть на похороны! Но мы непременно будем на приеме.

– Ах, – воскликнула Шарлотта, – сочувствую! Кто это?

– Старый друг Тома, еще по Оксфорду. Они вместе изучали право.

– Ужасно!.. – расстроился папа. – А далеко ехать?

– В Паддингтон, – ответил мистер О’Каллахан.

Хедли машинально обернулась.

– Паддингтон?

Тот несколько растерянно кивнул и вновь обратился к папе и Шарлотте:

– Начало в два, надо торопиться. Поздравляю еще раз! До вечера!

Хедли посмотрела им вслед. В голове – полная каша. Какая-то мысль упорно пыталась пробиться на поверхность, но Хедли так и не успела ее ухватить – Вайолет, протолкнувшись через толпу, позвала их фотографироваться.

– Смотри улыбайся, пока щеки не заболят! – проговорила она.

Хедли сейчас было совсем не до улыбок. Снова она покорно позволила направлять себя, а папа и Шарлотта шли следом, прижимаясь друг к другу, словно они одни в целом мире.

– А, вот не зря мне казалось, что кого-то не хватает! – пошутила женщина-фотограф, увидев новобрачных.

Гости уже собрались в саду сбоку от церкви – как раз с той стороны, где Хедли нашла дверь перед началом церемонии. Кто-то из подружек невесты подсунул ей зеркальце. Хедли тупо разглядывала свое отражение. Мысли ее сейчас были далеко.

Она понятия не имела, что такое Паддингтон – отдельный город или район Лондона, а может быть, вообще улица. Знала только, что именно там живет Оливер. Зажмурившись, Хедли старалась вспомнить, что он говорил тогда, в самолете. Кто-то забрал зеркало из ее вспотевших рук. Машинально следуя указаниям фотографа, она встала посреди лужайки.

Все заняли свои места.

Хедли по команде заставила свои губы растянуться в гримасе – она надеялась, что это отдаленно похоже на улыбку, – и все это время пыталась хоть немного упорядочить мысли, напрягаясь до жжения в глазах. Вспомнился только Оливер в аэропорту, с костюмом, переброшенным через плечо.

А говорил ли он хоть раз, что едет на свадьбу?

Щелкнул фотоаппарат, снимали сначала всех вместе, потом мужчин и женщин отдельно, потом – семейные фото в разных сочетаниях. Особенно неловко было, когда Хедли пришлось стоять между отцом и новоиспеченной мачехой. Она ничего не видела вокруг, но с губ не сходила фальшиво-радостная улыбка, так что щеки действительно начали болеть, а на сердце словно легла тяжелая гиря.

«Это он, – подумала Хедли, ощущая сполохи фотовспышки. – Это отец Оливера».

Конечно, она не знала этого наверняка, но стоило только выразить словами полуоформившуюся мысль, как пришла твердая уверенность, что ее догадка верна.

– Папа, – произнесла она вполголоса.

Отец чуть повернул голову – он стоял рядом с ней и продолжал улыбаться.

– Да? – спросил он сквозь зубы.

Шарлотта, покосившись в сторону Хедли, снова перевела взгляд на фотографа.

– Мне надо уйти.

Папа обернулся. Женщина-фотограф, выпрямившись, с упреком крикнула:

– Не двигайтесь, пожалуйста!

– Одну минуточку! – Папа поднял палец.

И спросил Хедли:

– Куда уйти?

Все уставились только на нее: и флористка, пытающаяся освежить увядшие букеты, и подружки невесты, уже отснявшиеся и наблюдающие издалека за семейной фотосъемкой, и помощница фотографа с планшетом в руках. Громко запищал младенец, и со статуи разлетелись испуганные голуби. Хедли совершенно не волновало, что на нее все таращатся.

Ей невыносимо было думать, что Оливер, возможно, летел на похороны отца и при этом всю дорогу терпеливо выслушивал ее нытье, как будто папина свадьба – трагедия планетарных масштабов.

Никто здесь этого не поймет, точно. Она и сама еще толком ничего не понимает.

Решение, постепенно набирая силу, пришло само собой. Каждый раз, когда Хедли закрывала глаза, перед ней возникал Оливер: вот он рассказывает историю с ночником чуть хрипловато и глядя куда-то вдаль.

– Мне просто, – начала Хедли и тут же оборвала объяснения, – нужно кое-что сделать.

Папа начал озираться и вскинул руки в полном недоумении.

– Вот прямо сейчас? – спросил он сдавленным голосом. – Ну какие такие срочные дела у тебя могут быть в Лондоне?

Шарлотта смотрела на них, раскрыв рот.

– Папа, я тебя очень прошу, – тихо проговорила Хедли. – Это важно.

Он покачал головой:

– По-моему, все-таки…

Но Хедли уже начала пятиться.

– Я приду на прием, обещаю! И у меня мобильник с собой.

– Куда ты хоть пойдешь?

– Все будет нормально, – ответила Хедли, продолжая пятиться, и понимая, что отец явно ждал совсем другого ответа.

Поравнявшись с дверью, Хедли помахала рукой. Все смотрели на нее как на ненормальную. Может, она и правда сошла с ума, но ей необходимо было все точно узнать.

Схватившись за ручку, Хедли отважилась бросить напоследок еще один взгляд на папу. Он явно пребывал в ярости. Стоял, подбоченившись, и хмурил лоб. Хедли еще раз помахала рукой и, перешагнув порог, закрыла за собой дверь.

В церкви на нее обрушилась тишина. Хедли прислонилась к прохладной каменной стене. Сейчас кто-нибудь прибежит за ней – папа, или Шарлотта, или толпа подружек. Но никто не пришел. Вряд ли папа понял, что произошло. Да и как он мог понять? Наверное, он уже и не помнит, каково это – быть настоящим родителем. Одно дело – звонить раз в год на Рождество, и совсем другое – отчитывать при всех дочь-подростка, особенно если ты давно разучился находить с ней общий язык. Хедли было совестно, что она воспользовалась его слабостью, да еще и в день свадьбы, но сейчас главным было совсем не это. Нужно найти Оливера.

Хедли бросилась в классную комнату, где остался ее багаж. Проходя мимо зеркала, она краем глаза заметила свое отражение: бледная, тоненькая девушка, растерянная и испуганная. Решимость грозилась ее покинуть. Может, она зря напридумывала невесть что? А ведь неизвестно даже, куда ехать, а папа, возможно, никогда ее не простит.

Она взяла сумочку, и из нее вылетела, кружась и планируя, на пол салфетка, на которой рисовал Оливер. Хедли невольно улыбнулась. Подняв ее, она провела пальцем по изображению утенка в кроссовках и бейсбольной кепке.

Может, она действительно совершает ошибку?..

И все-таки сейчас ей нужно быть именно там. И это место, где она должна оказаться, Хедли не променяет ни на какое другое.

9:00 по Североамериканскому восточному времени

14:00 по Гринвичу

ХЕДЛИ МЧАЛАСЬ ПО УЛИЦЕ, колокола за спиной пробили два часа. И тут ей пришло в голову, что она никакого понятия не имеет, куда же, собственно, надо бежать.

Мимо пронесся громадный красный автобус. Хедли, шарахнувшись от неожиданности, бросилась за ним в погоню. Хотя ее чемодан и остался в церкви, Хедли все равно бежала слишком медленно. Когда она свернула за угол, автобуса уже и след простыл.

Запыхавшись, она начала рассматривать схему маршрута за толстым стеклом на остановке. Невозможно ничего понять в этой путанице разноцветных линий и незнакомых названий. От досады Хедли начала кусать губы. Должен же быть какой-то способ расшифровать эту абракадабру! И тут наконец ее взгляд упал на слово «Паддингтон» – в левом верхнем углу.

Кажется, это не очень далеко, хотя Хедли даже примерно не представляла себе масштабов. Может, надо пройти всего пару кварталов? А может, несколько миль?.. Никаких приметных ориентиров, и к тому же неизвестно, что она будет делать, когда доберется до места. Хедли помнила только, как Оливер говорил, что перед церковью – статуя Святой Девы Марии и что их с братьями ругали, когда они на нее карабкались. Сколько может быть церквей в таком небольшом районе Лондона? И сколько статуй?

Впрочем, расстояние здесь главной роли не играет. У нее в кошельке всего десять фунтов, а судя по поездке из аэропорта, за эти деньги такси довезет максимум до почтового ящика на углу.

Карта упрямо хранила свои секреты. Наконец Хедли решила дождаться следующего автобуса и спросить водителя – может, он хоть направление подскажет. Однако прошло десять минут, а автобуса все не было видно. Хедли снова принялась изучать схему, нетерпеливо проводя пальцем по стеклу.

– Знаешь поговорку – то густо, то пусто? – произнес у нее над ухом какой-то человек в спортивном костюме.

И только тут Хедли осознала, насколько ее наряд не подходит для катаний на автобусах. А лондонец, не дождавшись ответа, продолжал:

– Ждешь его, ждешь, а потом сразу два приходят.

– Скажите, Паддингтон в этом направлении?

– Паддингтон? В этом, в этом.

Человек закивал так убедительно, что Хедли решила зря не беспокоить водителя, когда наконец появился автобус. Но тут же возник новый повод для беспокойства: как узнать нужную остановку? Названия остановок чаще всего бывают связаны с названиями улиц, а не районов. Минут пятнадцать Хедли бесполезно смотрела в окно, а потом, набравшись храбрости и преодолевая тряску, добрела до водительской кабины и спросила, где ей выходить.

– Паддингтон? – Водитель ухмыльнулся, сверкая золотым зубом. – Черта в ступе, ты не в ту сторону едешь!

Хедли жалобно охнула:

– А вы не подскажете, в какую сторону мне, черта в ступе, ехать?

Водитель высадил ее поблизости от Вестминстера, дав указания, как добраться до Паддингтона на метро.

Небо прочертил самолет, Хедли неожиданно успокоилась. Она будто снова сидела на своем месте 18 А, рядом с Оливером, высоко над океаном, в темной пустоте.

Здесь, на углу оживленной улицы, Хедли как чуду изумилась, что вообще встретила Оливера. Если только представить, что она не опоздала на свой рейс! И провела долгие часы полета рядом с другим человеком, который даже после такого огромного странствия так и остался бы ей чужим. От мысли, что их пути легко могли бы разойтись, Хедли залихорадило, как будто она только что едва не попала под машину. Как всякий чудом спасшийся человек, Хедли испытывала бурную благодарность, замешанную на адреналине с капелькой надежды.

Она пробиралась по людным лондонским улицам, то и дело оглядываясь в поисках станции метро. Город был похож на гигантский лабиринт, такие были в моде в Викторианскую эпоху – сплошь извилистые бульвары и кривые переулки. В ясный субботний день на тротуарах полно народу – кто-то тащил сумки с провизией, кто-то выгуливал собаку, или катил детскую коляску, или, направляясь в парк, бежал трусцой.

Мимо прошел какой-то парень в такой же синей рубашке, как у Оливера, и сердце Хедли пустилось вскачь.

Впервые она пожалела, что не приезжала к отцу раньше. Стоило хотя бы ради этого – старинные здания, каждое со своим характером, крохотные лавчонки со всякой всячиной, красные телефонные будки, черные такси и каменные церкви. Все в этом городе очаровательно-старое, словно в кино, и если бы не надо было бежать сломя голову со свадьбы на похороны и обратно, если бы каждая косточка в ее теле не ныла от напряжения, если бы не стремилась она всем своим существом поскорее найти Оливера, пожалуй, Хедли с удовольствием задержалась бы здесь подольше.

Заметив наконец красно-синий указатель метро, она поспешила вниз по лестнице, моргая во внезапном полумраке подземки. Хедли долго копалась, разбираясь, по какому принципу работают билетные автоматы, спиной чувствуя, как сзади собирается очередь – она конечно же мешает пройти. Наконец какая-то женщина, похожая на королеву Елизавету, сжалившись, принялась объяснять Хедли, какие надо нажимать кнопки, а потом, оттолкнув ее в сторону, взялась за дело сама.

– Вот держи, моя лапочка, – произнесла она, вручая Хедли билет. – Приятной поездки!

Водитель автобуса вроде бы говорил – нужно сделать пересадку. Но, если верить карте, можно доехать сразу по кольцевой. Электронное табло сообщило, что до поезда осталось шесть минут. Хедли ждала, пристроившись в уголке платформы.

Она рассеянно просматривала рекламу на стенах, а вокруг звучала разноязыкая речь – кроме непонятного британского акцента, слышался французский, итальянский и еще какие-то неведомые языки. Поблизости замаячил полицейский в старомодном шлеме.

Какой-то человек перебрасывал из руки в руку футбольный мяч. Мать на гортанном незнакомом наречии утешала плачущую девочку. А девочка начинала рыдать только громче.

Никто не смотрел на Хедли, но она все равно чувствовала себя выставленной на общее обозрение – как никогда в жизни. Слишком мелкая, слишком американка, слишком явно одинокая и неуверенная в себе.

О папе и свадебных гостях, которых она так бессовестно бросила, даже думать не хотелось, так же как и об Оливере – неизвестно еще, что будет, когда она его найдет. В висках запульсировала боль, а до поезда еще четыре минуты. Шелковое платье липло к телу, а женщина рядом с ней стояла слишком близко. Хедли сморщилась от крепкой смеси запахов в метро, затхлых и кисловатых, как от подгнивших фруктов.

Зажмурившись, она вспомнила папин совет – тот самый, в лифте на лыжном курорте, когда ей казалось, что стены сейчас обрушатся на нее, как стены карточного домика. И тогда она постаралась представить себе вместо сводчатого потолка просторное небо над улицей, с тесно стоящими узкими домами. Этот способ всегда позволяет увидеть одну и ту же картинку, словно повторяющийся сон, – редкие белые облачка, нарисованные крупными мазками краски на голубом холсте. Но сейчас, к удивлению Хедли, в картинке, возникающей под закрытыми веками, обнаружилось еще что-то: воображаемое небо пересек самолет.

Моргнув, Хедли открыла глаза. Из туннеля выехал поезд.

Никогда не знаешь, это на самом деле помещение такое маленькое или так кажется от страха. Если вспомнить, ей часто виделись крошечные стадионы, не больше школьного спортзала, а просторные дома превращались в тесные квартирки – просто из-за того, что в них толпилось много народа. Вот и сейчас трудно сказать, на самом ли деле метро в Лондоне было мельче американского – там-то она ездит сравнительно спокойно, – или это из-за комка в груди вагон кажется размером со спичечный коробок.

К счастью, ей удалось найти свободное место с краю. Хедли немедленно снова закрыла глаза, но легче не стало. Покачиваясь в такт движению поезда, она достала из рюкзака книгу – хоть чем-то отвлечься. Прежде чем ее открыть, провела пальцем по тисненой надписи на обложке.

В раннем детстве Хедли частенько тайком пробиралась в папин кабинет с книжными шкафами от пола до самого потолка. Шкафы были плотно забиты рассыпающимися на отдельные странички карманными изданиями и более солидными томами в твердых переплетах с потрескавшимися корешками. Однажды папа застал свою шестилетнюю дочь сидящей в кресле с плюшевым слоником в обнимку и с диккенсовской «Рождественской песнью» на коленях. Она изучала книгу с самым серьезным видом, словно раздумывая: не написать ли о ней диссертацию?

– Что читаешь? – спросил он, сняв очки и прислонившись к дверному косяку.

– Сказку.

– Да ну? – отозвался папа, пряча улыбку. – Что за сказка?

– Про девочку и ее слоника, – преспокойно объявила Хедли.

– Точно?

– Да. Они поехали кататься на велосипеде, а потом слоник убежал и девочка так сильно плакала, что ей подарили цветок.

Папа подошел и одним махом выхватил ее из кресла. Хедли опомниться не успела, как оказалась у папы на коленях. Она крепко вцепилась в тоненькую книжку.

– А что дальше? – спросил папа.

– Слоник вернулся.

– И что тогда?

– Она ему дала пирожок. А потом они жили долго и счастливо.

– Замечательная сказка!

Хедли стиснула потрепанную игрушку.

– Ага.

– Хочешь, я тебе еще одну сказку почитаю? – Папа мягко забрал у нее книжку и раскрыл на первой странице. – Сказка о Рождестве.