Доклад: Десять сигм и другие невероятные истории 6 страница

– «Сверхэффективные водородные двигатели с платиновым катализатором».

Это мы делали в третьем классе.

– «Исследование вакцины против риновируса АS234». Лекарство от редкой разновидности простуды, передает

Стром.

– «Эффект холодного сплавления в сверхпроводящих амальгамах».

Пустая затея.

Ни одного доклада по генетике птиц – кроме нас и Кэндис. – Ура!

С нашей стороны дороги тянется довольно длинная цепочка заброшенных зданий. Маленькие трехэтажные домики стоят почти вплотную, в нескольких метрах друг от друга.

– Посмотрите на них. Столько народу, и так мало места.

– В каждом из домов жила семья, всего четыре или пять человек, – объясняет Матушка Рэдд и, вероятно, почувствовав наше изумление, пускается в объяснения: – Трудно поверить, что всего за два года население Земли уменьшилось на три порядка. Вы появились на свет после самых ужасных катастроф в истории человечества. До Исхода кластеры и мультилюди составляли меньше одной десятой процента всего человечества. А теперь в нашем распоряжении весь мир. Это огромная ответственность.

Кванта перебирается через проход на другую сторону, чтобы взглянуть на Кольцо. При приближении Кванты Кэндис вздрагивает и сердито смотрит на нас. Купол бледно‑голубого безоблачного неба прорезает Кольцо, символ Сообщества, превратившийся в безжизненное напоминание о былой славе.

– Неудачники, – произнесла Кэндис, на этот раз не интерфейс, а единственный мальчик. – Эволюционный тупик.

– И мы тоже, – не удержалась Меда. – Если придерживаться твоей теории. Мы не способны размножаться естественным путем.

Не приставай, передала я. Ей и так неважно. Меда виновато смотрит на меня.

– Прости, Кэндис, – говорит она. – Хочешь, поговорим… или?..

Кэндис не оборачивается; ее глаза прикованы к Кольцу.

Зря стараешься. Феромоны Мануэля передают сарказм.

Возразить нечего, и мы отворачиваемся, разглядывая пустынную местность за окном.

Научная ярмарка проходит в огромном здании, построенном еще в прошлом веке. Здесь многолюдно, почти как в школе – кластеры стоят плечом к плечу; мысли путаются в густом от феромонов воздухе.

Мы разыскали свой павильон, зарегистрировались и отправились бродить по ярмарке. Наш доклад только после обеда, сразу же за выступлением Кэндис.

Опять она нас обскакала.

* * *

В три часа пополудни павильон, где представляют свои доклады школьники, забит до отказа, причем не только участниками. Здесь и Матушка Рэдд, и доктор Томасин. Мы заметили несколько профессоров из Института, в том числе доктора Такери и доктора Харону.

Мы выступали в биологической секции, и поэтому нам пришлось выслушать десяток докладов о мышах в лабиринте и усовершенствовании хлорофилла, прежде чем наступила очередь Кэндис.

Она поднялась по ступенькам на трибуну – бледная, ссутулившаяся.

Она еще нездорова. Мы соприкоснулись запястьями, чтобы не мешать окружающим.

Кэндис вставила кубик в проектор, и на экране за ее спиной появилось название работы.

Она сделала ошибку в слове «руфиколлис»!

– Тише!

– Извините.

– Я… – начала Кэндис. – Я… Меня зовут Кэндис Тергуд. Затем на глазах у всех она сменила интерфейс и начала снова:

– Я Кэндис Тергуд, и мой доклад посвящен… – Она оглянулась на экран и умолкла.

Потом она еще раз сменила интерфейс, и я почувствовала витающие над залом мысли.

– Я Кэндис Тергуд. Название моего доклада. Кэндис била нервная дрожь. Лицо блестело от пота. Она прикоснулась к кубику, и на экране замелькали кадры с утятами. Наверное, видеофильм предполагал комментарии, однако Кэндис молчала. Стояла как истукан. Нет, нет! Говори же!

Прошла минута, и тут со своего места встал доктор Томасин.

Кэндис не отрывала от него взгляда, пока он поднимался по ступенькам; я чувствовала исходящие от него феромоны спокойствия. Но запах страха, который распространяла Кэндис, был сильнее. Не дожидаясь, пока доктор приблизится к ней, она бегом спустилась по лестнице с другой стороны сцены и ринулась к двери.

Идем! передала я. Мы должны ей помочь.

– Следующий докладчик Аполло Пападопулос. Наша очередь!

Но ей нужно…

Достигнув консенсуса, мы направились к сцене.

В тот вечер на ферму возвращались только мы и Матушка Рэдд.

– Я хотела бы помочь, – сказала Меда, когда мы забрались в автобус.

– Доктор Томасин делает все, что требуется в таких случаях.

– Ладно.

Похоже, от нее не ускользнуло наше мрачное настроение, особенно мое. Я мучилась угрызениями совести из‑за того, что мы не бросились на помощь Кэндис. Да, у нее скверный характер, но она наш друг и переживает трудный период. Никакая награда не компенсирует страданий друга.

Она нам не друг.

Я повернулась к Мануэлю и дала волю гневу. Он отпрянул, затем призвал к консенсусу.

Даже если и не друг – ей все равно была нужна наша помощь, передала я.

Я швырнула в него своей наградной ленточкой, промахнулась, и ленточка упала на пол где‑то впереди автобуса. Матушка Рэдд посмотрела на ленточку, потом перевела взгляд на нас, но мне было наплевать – даже когда Стром выплеснул в воздух феромоны смущения.

Во всем зале не нашлось ни одного человека, кто пришел бы ей на помощь. Ни одного. Это должны были сделать мы.

Запах смущения усилился – теперь он исходил от Мануэля и остальных.

Она испугалась. И убежала, потому что никто ей не помог. А теперь она вообще неизвестно где!

Наконец они признали мою правоту. Остаток пути до фермы мы не проронили ни слова.

Войдя в дом, мы обнаружили в электронной почте счет за услуги такси.

– Она тут. Взяла такси, – сообщила Меда.

Мы заглянули в ее комнату, обыскали весь дом – Кэндис нигде не было. Потом проверили сарай и лабораторию. Матушка Рэдд позвонила доктору Томасину, а мы побежали к озеру, но остановились, услышав громкое кряканье утят Строма, которые требовали, чтобы их выпустили из клетки. Получив свободу, птенцы торопливо заковыляли в сторону озера.

– Куда это они?

– Наверное, они больше не считают Строма матерью. На озере Кэндис тоже не было. Мы стояли и смотрели в разные стороны, пытаясь отыскать хоть какой‑то след Кэндис, угадать, где она может прятаться. Надеюсь, с ней ничего не случилось.

– Смотрите!

Из леса выходила утиная стая – наши утки, все до единой.

– Что они делают?

Утята доковыляли до нас и сгрудились у наших ног.

– О боже, теперь все они привязались к нам. Птенцы закрякали, причем не по отдельности, а в унисон: с паузами, в постепенно убыстряющемся ритме.

Потом повернулись и зашагали в сторону леса. Мы последовали за ними.

Кластер из целой стаи?

Мы пробирались сквозь кустарник, стараясь не отставать от цепочки маленьких пушистых комочков. Сквозь заросли утята пробирались быстрее, чем мы.

Деревья расступились, и впереди показалась поляна. На земле лежала Кэндис.

– Нет!

Все семеро были бледными и липкими от пота, часто и неглубоко дышали.

Смотрите, как ввалились щеки.

И кожа как папиросная бумага! На висках просвечивала синяя паутинка вен.

Пока мы осматривали Кэндис, утята сгрудились вокруг нас.

Мы отыскали более легкую дорогу и отнесли всех семерых на ферму – в три приема, два раза по три девочки и мальчика последним. Очень не хотелось разлучать их, но Кэндис все равно отключилась, а нам нужно было как‑то доставить ее домой.

– Боже мой! – завидев нас, всполошилась Матушка Рэдд и велела нести Кэндис в лабораторию. Профессиональные интонации в ее голосе нас немного смутили; мы вспомнили, что в бытность квартетом Матушка Рэдд работала врачом. Оставшееся трио специализировалось на экологии. Думаю, она не забыла медицину, хоть и лишилась четверти самой себя. – Кладите ее на стол. Принесите остальных.

Когда мы вернулись со следующей троицей, Матушка Рэдд уже приступила к обследованию: уровень гормонов, анализ крови, генная карта. Когда мы принесли последнего из семерки, Матушка Рэдд разговаривала по видеофону с доктором Томасином.

– В генной карте отклонения от нормы. Похоже, она ввела себе генномодифицирующие препараты, причем всего неделю назад. В результате – шок, почечная недостаточность и припадки. Возможно, деградация общей памяти. Я вызвала «скорую».

– Зачем она это сделала? – На лице доктора Томасина было написано изумление.

Он нас обманывает.

Не знаю, с чего вдруг мне в голову пришла эта мысль, тем не менее все тут же с ней согласились. Теперь это казалось очевидным, хотя до сих пор никто из нас даже не подозревал его в неискренности. У нас хорошо развита интуиция.

– Буду у вас через полчаса.

– Интересно, как мог врач Кэндис не знать, что она манипулирует своим геномом? Ей нездоровилось все лето. – Меда произнесла это тихо, но так, чтобы услышала Матушка Рэдд.

Одна из них обернулась и посмотрела на нас. Наши взгляды встретились, и она едва заметно кивнула.

– «Скорая» уже здесь. – Она обращалась к доктору Томасину. – Мы едем в больницу графства.

– Я вас там встречу, – ответил он и отключил связь.

– Ждите меня дома, – обернулась к нам Матушка Рэдд.

– Но…

– Останетесь тут.

Мы подчинились и, чтобы как‑то убить время, стали искать информацию о юридических и медицинских последствиях манипуляции с генами после рождения ребенка. Да, в нашем обществе детей создавали искусственно. Однако после формирования индивидуум – то есть кластер – считался неприкосновенным. Доктор Томасин, создавший Кэндис, по каким‑то причинам, ведомым ему одному, продолжал изменять ее, совершенствуя свое творение.

Это неправильно.

Тут у нас не было никаких сомнений.

Прилетевшую неотложку Матушка Рэдд направила в больницу при Институте, а не в центральную больницу графства.

В конце концов Матушка Рэдд сжалилась над нами и посадила к себе в аэрокар, следовавший за неотложкой в больницу. Она не позволила нам управлять машиной, хотя мы прошли полный курс обучения, а наши рефлексы в десять раз лучше, чем ее.

Мы ждали в приемной, пока она совещалась с врачами из Института. В больнице при Институте мы бывали редко; в этом году в одном из вспомогательных зданий у нас проводился урок анатомии. Большинство дисциплин, которые нам преподавали, имели отношение к науке и технике, а болели мы достаточно редко и почти со всеми болезнями справлялись самостоятельно.

Несмотря на поздний час, спать совсем не хотелось. Мы все время связывались с отделением, где лежала Кэндис, чтобы узнать, как она.

Без изменений.

Мануэль смотрел в окно на погруженные в темноту здания. Институт выглядел безлюдным, и я сомневалась, что в городке вообще кто‑то есть – а если и есть, то уж точно не студенты и скорее всего не преподаватели. Осенний семестр начнется только через три недели.

Хлопнула дверь. Обернувшись, мы увидели, что с лестничной площадки выскакивает доктор Томасин. Он не стал дожидаться лифта и преодолел шесть пролетов пешком.

Не сговариваясь, мы собрались за спиной Строма – это наша оборонительная позиция.

– Я думал, вы везете ее в больницу графства. – Томасин удивленно смотрел на нас.

– Мы знаем, что вы натворили. И Матушка Рэдд знает, – заявила Меда.

– О чем вы?

Теперь, когда мы не сомневались, что Томасин лжет, уличить его не составляло труда.

– Все лето вы модифицировали ДНК Кэндис. Вы едва не убили ее.

– Согласен, у нее кое‑какие проблемы с ДНК. Но я ничего не модифицировал. Где она? – Он попытался обойти нас, и мы снова преградили ему путь. – Прочь с дороги, мелюзга!

– Мы не мелюзга. Мы человеческие существа, и у нас есть права – как и у Кэндис. Только вам наплевать, правда?

В первое мгновение мне показалось, что он бросится на нас, и я почувствовала, как Стром прикидывает разные варианты защиты и нападения. В эту секунду мы представляли собой матрицу вероятности, которая охватывала все мыслимые возможности дальнейшего развития событий.

– Тебе лучше уйти, Джорджи. – На пороге палаты Кэндис стояла Матушка Рэдд.

– Мне нужно увидеть ее!

– Нет.

– Я лишь пытался сделать ее совершенной, как вы не понимаете?

– Понимаю.

– На мне лежит ответственность перед будущим, – продолжал он. Нам необходимо стать жизнеспособным видом. Мы дошли до предела. Мы на грани вымирания и я просто обязан спасти нас!

– В твои обязанности не входит спасать человечество ценой жизни Кэндис, – возразила Матушка Рэдд.

– Вы отвечали за Кэндис, – вставили мы. – И не справились.

Нас вдруг пронзило осознание ответственности – за друзей, за себя самих, за наших уток. Привязанности и ответственность неразделимы.

– Я хотел, чтобы мое создание было не хуже тебя. – Доктор Томасин внимательно разглядывал нас.

– У вас получилось.

Он выдержал наш взгляд, и мы почувствовали запах его мыслей. Через мгновение доктор Томасин кивнул и отвернулся.

После того как Кэндис вышла из больницы, мы виделись всего один раз. Она приехала на ферму, и мы показали ей утиный кластер: сто пятьдесят семь уток образовали единый организм. Мы сказали Кэндис, что собираемся опубликовать статью и хотим указать ее в качестве соавтора.

– Нет, спасибо. Моей заслуги тут нет.

Мы смущенно кивнули. В результате последней генетической модификации она лишилась почти всей общей памяти – это напрочь вылетело у нас из головы.

– Чем ты теперь собираешься заняться?

– Наверное, пойду в медицинский. Многие предметы придется изучать с самого начала. Мне должно понравиться.

– Отличная идея. У тебя получится.

Ее интерфейс обнялась с Медой, и Кэндис отправилась собирать вещи. На посадочной площадке мы еще раз попрощались – все испытывали неловкость. Мы оставили Кэндис свой адрес, только мне почему‑то кажется, что она не будет писать. Вряд ли ей вообще захочется вспоминать нынешнее лето.

Проводив взглядом взмывший в небо аэрокар, мы повернули к дому.

Пора проверить, как там наши утки.

Мы за них отвечаем.

Влюбленные одиночки[6]

Мойра приболела – лежала в постели с кашлем, – и Матушка Рэдд выгнала нас на улицу. Поначалу мы слонялись по двору перед домом, чувствуя себя не в своей тарелке. Разумеется, нам случалось разделяться и раньше – это входит в программу обучения. В космосе нам придется действовать впятером, вчетвером или даже втроем, и мы тренировались выполнять задания и делить обязанности, образуя самые разные комбинации. Но на занятиях мы никогда не выпускали друг друга из виду. Теперь же Мойру отделили, и нам это не нравилось.

Мануэль взобрался на шпалеру перед домом, стараясь не задеть шипы роз, которые росли между планками. Он ухватился руками за подоконник, подтянулся и заглянул в окно, а потом зажал ступнями стебель розы и стал сгибать туда‑сюда, чтобы сломать цветок.

Вижу Мойру, передал он.

– А она тебя видит? – Вопрос я задала вслух, поскольку Мануэль смотрел в окно, а ветер рассеивал феромоны, и до нас долетали только обрывки мыслей.

Мануэлю и Мойре достаточно увидеть друг друга. Связь будет восстановлена.

И тут окно распахнулось, и из него выглянула Матушка Рэдд. Мануэль отпрянул и рухнул вниз, но успел сгруппироваться, упал на траву, перекатился, растянулся на земле и присоединился к остальным – и все это с зажатой между большими пальцами ног розой.

Я коснулась его плеча, подкинув ему одну мысль, и он тут же протянул розу Матушке Рэдд.

Хитрость не удалась.

– Эй вы, пятеро, советую вам сегодня поискать другое место для игр. Мойра больна, и не хватало еще вам от нее заразиться. Исчезните! – Она со стуком захлопнула окно.

Несколько секунд мы обдумывали ее слова, потом воткнули розу в нагрудный карман моей рубашки и двинулись по дорожке прочь от дома.

Нам не хватало Мойры, зато имелось разрешение «исчезнуть» – в лес, на озеро или в пещеры, если у нас хватит храбрости. Мойра призвала бы к благоразумию. Но она осталась в доме.

Ферма представляла собой сто акров полей, засеянных гибридом сои и люцерны, которые Матушка Рэдд обрабатывала при помощи трех триад волов. По отдельности волы тупы как пробка, а объединенные в тройки могут пахать и сеять почти без вмешательства человека. Мы любили проводить лето на ферме. Утро предназначалось для уроков, но они не шли ни в какое сравнение с напряженными занятиями в школе на Космодроме, когда нам приходилось учиться весь день напролет, а иногда и по ночам. В школе мы приспособились спать по очереди, так что четверо или пятеро из нас всегда бодрствовали и были готовы к занятиям. Мы уже шестнадцатый год подряд приезжали на лето к Матушке Рэдд, с тех самых пор, как вышли из яслей.

Если двигаться по Бейкер‑роуд на запад, то попадешь в Уортингтон и на Космодром, а если на восток, то к другим фермам, озеру и лесу. Выбрав восточное направление, мы выстроились в привычном порядке: впереди шествует Стром, а вокруг него, стараясь не удаляться слишком далеко, снует Мануэль. За Стромом иду я, за мной Кванта, а замыкает цепочку Бола. Место Мойры вслед за Квантой. Мы ощущаем эту пустоту, и Бола с Квантой пытаются заполнить ее, часто берясь за руки.

Пройдя около мили, мы успокаиваемся, хотя и не забываем об отсутствии Мойры. По дороге Бола обстреливает камнями верхушки старых телеграфных столбов. Он ни разу не промахнулся, но гордиться тут особенно нечем. Во‑первых, это простейшая задачка с одной действующей силой, а во‑вторых, Бола швырял камни ради развлечения, а не в качестве тренировки.

Мы миновали приемную станцию микроволнового излучения, спрятанную в сосновой роще прямо у дороги. Ее параболическая антенна, принимавшая луч СВЧ энергии от Кольца, сияла на солнце. Вся планета усеяна подобными «тарелками», каждая из которых может дать несколько мегаватт энергии поселениям на Земле. Теперь, когда Сообщества больше нет, нам столько энергии и не нужно. Именно Сообщество построило Кольцо, солнечные батареи и «тарелки». Прошло несколько десятилетий, а «тарелки» все еще работают.

Даже теперь, в ярком утреннем свете я могла различить Кольцо: бледная арка, перекинувшаяся от горизонта к горизонту. По ночам оно становилось ярче, настойчиво напоминая о себе тем, кто остался.

Бола принялся кидать веточки в микроволновый луч: маленькие метеоры, вспыхивающие ярким пламенем и превращающиеся в пепел. Потом нагнулся и подобрал небольшую жабу.

Остро чувствуя отсутствие Мойры, я сжала ладонью плечо Болы.

Живые существа нельзя.

Он пожал плечами – тоже мысленно, – и мне передалась его обида. Бола улыбнулся, почувствовав, как мне неловко играть роль Мойры в ее отсутствие. В Боле, который обладал интуитивным пониманием всех ньютоновых законов действия и противодействия, сидел какой‑то чертик. То есть в нас. Он наш бунтарь.

Однажды инструкторы разделили нас на две тройки, мужскую и женскую, точно так же, как и всех одноклассников. Нам поставили задачу преодолеть полосу препятствий в невесомости – две мили колючей проволоки и веревок, имитация крушения корабля – и первыми найти «макгаффин». Все остальные команды были соперниками. И никаких правил.

Тогда нам только исполнилось двенадцать, и игры без правил были для нас еще в новинку. Обычно мы страдали от избытка ограничений. В тот раз все оказалось по‑другому.

Стрем, Бола и Мануэль первыми наткнулись на «макгаффин». Они не стали забирать его, а устроили засаду, расставив в невесомости ловушки и западни. Им удалось взять в плен или вывести из строя остальные четыре команды. Результат – три сломанные руки и одна нога, два сотрясения мозга, семнадцать синяков и три пореза. Они связывали противников и запихивали в разрушенную хижину, где был спрятан «макгаффин».

Последними подошли мы, и мачта из стекловолокна просвистела мимо, едва не задев нас.

Мы с Мойрой и Квантой, укрывшись в воде, слышали их смех. Мы знали, что это команда наших мальчишек. Для феромонов было слишком далеко, но мы все же улавливали обрывки их мыслей: гордость и вызов.

– Вылезайте оттуда, сейчас же! – приказала Мойра. Из хижины тут же выпрыгнул Стром. В любой ситуации он слушался Мойру. Потом показался Мануэль.

– Бола!

– Дудки! – крикнул он. – Я победил.

Бола швырнул в нас «макгаффин», и Кванта поймала его на лету.

– Кто это – я? – разозлилась Мойра.

Из хижины высунулась голова Болы. Он пристально посмотрел на нас пятерых и вздохнул. Простите. Потом присоединился к нам, и мы принялись обсуждать игру.

После того случая преподаватели больше не разделяли нас.

Бейкер‑роуд огибала Капустное озеро подобно гигантской букве «С». Озеро представляло собой небольшую искусственную экосистему, обитатели которой создавались методами генной инженерии. Баскины работали по заданию Департамента экологии, пытаясь получить жизнеспособную экосистему с биомассой не менее двадцати пяти единиц. Здесь было все, от бобров до улиток и комаров. Полчищ комаров.

Мы плескались в озере. Взрослые бобры не обращали на нас никакого внимания, а вот бобрят непреодолимо тянуло к нам. Этих животных модифицировали таким образом, что они составляли кластеры из четырех особей, и их мысли скользили по поверхности воды подобно радужным бензиновым разводам. Мы почти понимали бобров, но не до конца. В воде от наших собственных феромонов не было проку, и даже прикосновения сенсорных подушечек не помогали. Если закрыть глаза и нырнуть поглубже, теряется связь со всем миром, и ты превращаешься в пустую, бессмысленную протоплазму.

Стром не любил купаться, тем не менее лез в воду вместе со всеми – просто хотел быть рядом. Я знала, почему он побаивается воды, и ощущала его тревогу как свою собственную, и все равно вместе со всеми подтрунивала над ним.

По очереди с бобрятами мы сталкивали подгнившие бревна в воду и пытались утопить их в иле, пока взрослые бобры не начали ворчать на нас, изъясняясь зачатками жестов. Не мешать работа. Испортить дом. Сказать Баскинам.

Потом мы выбрались на берег и обсохли на жарком послеполуденном солнце. Мануэль влез на яблоню и нарвал спелых яблок, так что хватило на всех. Мы наслаждались отдыхом, понимая, что скоро придется возвращаться на ферму.

Стром сформировал несколько воспоминаний. Для Мойры, передал он.

Вдруг Кванта насторожилась, и мы все почувствовали это.

Дом, передала она. Раньше его тут не было.

Она сидела на берегу, и я ждала, пока ее мысли доберутся до меня по влажному, насыщенному пыльцой воздуху. На том берегу озера напротив бобровой плотины виднелся дом, наполовину скрытый тополями, которые летом засыпали всю округу белым, похожим на снег пухом.

Я порылась в памяти, вспоминая предыдущую вылазку на озеро, но никто из нас, кажется, не смотрел в ту сторону, так что дом мог появиться еще в прошлом году.

Баскины построили дачу, передал Стром.

Зачем? Их дом всего в миле отсюда, возразил Мануэль.

Может, для гостей? – предположила я.

Пойдем проверим. Бола.

Возражений не последовало, однако я, разделяя общий энтузиазм, все же попыталась представить реакцию Мойры на вторжение в чужие владения.

Но ее здесь нет.

Прыгая по плоским камням, мы перебрались через небольшой ручей, впадавший в озеро.

Земля под тополями напоминала потрепанный белый ковер. Влажная одежда холодила кожу. Мы миновали тополя и обогнули ядовитый дуб с пятиконечными листьями и тремя стволами, обвитыми плющом.

Рядом с домом на полянке в тени деревьев стоят аэрокар.

«Коноджет 34J», сообщил Мануэль. Мы умеем с ним управляться.

В прошлом году у нас начался курс пилотирования небольших летательных аппаратов.

Кусты у самого дома вырубили, и вдоль стен тянулись длинные клумбы. Чуть дальше, на самом солнцепеке располагалась прямоугольная грядка с овощами: я заметила томаты, тыквы, кабачки и фасоль.

– Это не дача, – вслух произнесла я, заметив, что Кванта исчезла из поля зрения. – Тут кто‑то живет.

Мануэль обогнул огород, чтобы как следует рассмотреть аэрокар. Я чувствовала его восхищение машиной – не конкретные мысли, а просто любование ее красотой и мощью.

– Эй, ребята, что вы делаете в моем саду?

Дверь дома со стуком распахнулась, и мы испуганно вздрогнули, увидев приближающегося мужчину.

Стром инстинктивно принял оборонительную стойку и нечаянно наступил на кустик томата. Я заметила его оплошность, и Стром тут же подвинулся, но это не укрылось от глаз мужчины. Он нахмурился.

– Какого черта!

Мы выстроились перед хозяином: я во главе шеренги, Стром слева и чуть сзади, затем Кванта, Бола и Мануэль. Место Мойры справа от меня оставалось пустым.

– Значит, топчете мои овощи. И как вас после этого называть?

Мужчина, одетый в коричневую рубашку и желто‑коричневые брюки, был молод, черноволос и строен, почти хрупок. Поначалу я приняла его за интерфейс кластера, но потом мы увидели, что у него нет сенсорных подушечек на ладонях и каналов для феромонов на шее, и что он не ищет консенсуса. Прежде чем мы успели раскрыть рот, он уже выпалил три фразы.

– Простите, что наступили на ваш томат, – извинилась я, подавив желание выпустить в воздух феромон примирения. Ему все равно не понять. Одиночка.

Он посмотрел на сломанный кустик, затем на меня, затем снова на растение.

– Проклятый кластер! – взорвался он. – Вас что, не программируют на элементарную вежливость? Убирайтесь с моей земли.

Бола хотел возразить, что эта земля Баскинов, но я кивнула мужчине и улыбнулась.

– Еще раз простите. Мы уже уходим.

Поспешно ретируясь, мы чувствовали на себе его пристальный взгляд. Нет, не с нас, а с меня. Он рассматривал меня, и я чувствовала, как взгляд карих глаз проникает куда‑то глубоко‑глубоко, и он видит то, что я хотела бы от него скрыть. Щеки запылали, и даже в тени мне вдруг стало жарко. Взгляд мужчины был откровенно сексуальным, а моя реакция…

Я загнала эти мысли глубоко внутрь, тем не менее остальные успели уловить их. Закрывшись, я попыталась отгородиться от предостережений Кванты и Мануэля, но было уже поздно.

Я бросилась в заросли, и остальным ничего не оставалось, кроме как последовать за мной.

* * *

Доходившие до меня отголоски их гнева смешивались с чувством вины. Мне хотелось ругаться, кричать, наброситься на кого‑нибудь. Кластеры – каждый по отдельности, и как целое – не бесполые существа. Я замкнулась, но если Матушка Рэдд и заметила мою отстраненность, то не проронила ни слова. Наконец я поднялась по лестнице в комнату Мойры.

– Держись от меня подальше, – просипела она.

Я присела на один из стульев у двери. Комната была пропитана запахом пота и куриного бульона.

Мы с Мойрой однояйцовые близнецы, единственные в нашем кластере. Хотя мы не очень похожи. Она коротко стрижется, а мои темно‑рыжие волосы доходят до плеч. Она на двадцать фунтов тяжелее меня, и лицо у нее не худое, как мое, а довольно широкое. Нас можно принять скорее за двоюродных сестер, чем за двойняшек.

Она приподнялась на локтях, пристально посмотрела на меня, потом снова откинулась на подушку.

– Вид у тебя не очень веселый.

Чтобы поведать ей обо всем, достаточно взяться за руки, только Мойра не подпускала меня к себе. Для краткого рассказа хватило бы и феромонов, но я сомневалась, нужна ли мне такая откровенность.

– Сегодня мы встретили одиночку.

– Ух ты!

Слова слишком расплывчаты. Без обмена химическими мыслями и феромонами я не могла понять, что на самом деле скрывается за этим восклицанием – цинизм, искренность, интерес или скука.

– У озера Баскинов. Там стоял дом… – Я создала чувственный образ, затем позволила ему рассыпаться. – Послушай, я так не могу. Можно до тебя дотронуться?

– Ага, только этого не хватало. Я, потом ты, потом остальные, и через две недели, когда начнутся занятия, мы все будем лежать вповалку. Нам нельзя болеть – осенью мы приступаем к работе в невесомости. По слухам, именно тогда начнется настоящий отсев: преподаватели будут решать, какие из кластеров действительно достойны стать экипажем космического корабля.

– Одиночка, – кивнула Мойра. – Луддит? Христианин?

– Ни тот, ни другой. У него есть аэорокар. Он рассердился на нас за то, что мы наступили на его томат. И он… смотрел на меня.

– А на кого он должен был смотреть? Ты же наш интерфейс.

– Нет. Он на меня глазел. Как на женщину.

– Ага… – немного помолчав, произнесла Мойра. – И ты почувствовала…

Щеки снова запылали.

– Я покраснела.

– Ну да. – Мойра задумчиво разглядывала потолок. – Ты прекрасно знаешь, что по отдельности мы наделены сексуальностью, но в целом…

– Не надо лекций! – Мойра бывает такой занудой, такой правильной.

– Прости, – вздохнула она.

– Ладно, проехали.

– А он симпатичный?