Лекция: Николас Спаркс Лучшее во мне 13 страница

– Я была рада снова тебя видеть, Доусон Коул.

Рука Доусона продолжала касаться ее гладких, роскошных волос.

– Быть может, мы еще встретимся как-нибудь?

– Возможно, – ответила Аманда и смахнула слезы с щеки. – Кто знает? Вот я как-нибудь соберусь, да и нагряну в Луизиану. Вместе с детьми.

Доусон выдавил из себя улыбку – в его сердце затеплилась слабая надежда.

– А я приготовлю ужин, – сказал он. – На всех.

Аманде пришла пора ехать. Спускаясь с крыльца, Доусон протянул ей руку, и Аманда сжала ее с такой силой, что Доусону стало больно. Они вытащили из «стингрея» вещи и медленно побрели к машине Аманды. Доусон вдруг необычно остро почувствовал, как покалывает его шею сзади утреннее солнце, как ласково, словно перышком, его касается ветерок, как шелестит листва, но все это ему виделось словно во сне. Он сознавал лишь одно: все подходит к концу.

Пока они шли к машине, Аманда не выпускала его руку. Доусон открыл перед Амандой дверь и, развернувшись к ней лицом, нежно поцеловал ее. Легко, едва касаясь губами ее щеки, он скользнул по оставленным слезами дорожкам, по ее подбородку. При этом он не переставал думать о том, что написал ему Так. Он внезапно, очень ясно понял, что, несмотря на наказы Така, уже никогда не сможет спокойно жить дальше. Аманда – единственная любовь его жизни, та женщина, которую он хотел любить.

Аманда с трудом оторвалась от него, затем, сев за руль, завела машину, захлопнула дверь и опустила окно. Их глаза блестели от слез. Она неохотно сдала назад, и Доусон, не сказав ни слова, отошел в сторону. Терзавшая его боль отражалась в искаженном страданием лице Аманды.

Она развернула машину и направилась к шоссе. От слез весь мир слился в единое мутное пятно. Достигнув поворота дороги, Аманда посмотрела в зеркало заднего вида и зарыдала: фигура Доусона, который продолжал стоять на том же месте, стала совсем маленькой.

Чем быстрее ехала машина, тем сильнее плакала Аманда. Деревья по сторонам стояли стеной.

Хотелось развернуться и возвратиться к Доусону, сказать, что она найдет смелости стать той, кем хочет.

– Доусон… – прошептала Аманда, и хоть он не мог ее слышать, поднял руку в последнем прощальном жесте.

Вернувшись в дом матери, Аманда увидела ее сидящей на веранде, потягивающей холодный чай. По радио тихо звучала музыка. Аманда молча поднялась по лестнице и проследовала к себе в комнату. Она включила душ и разделась. Обессиленная и опустошенная, как порожний сосуд, она встала перед зеркалом.

Жалящие струи воды показались наказанием. После душа Аманда натянула джинсы и простую хлопчатобумажную блузку, собрала вещи. Клевер был спрятан в кармашек сумки на молнии. Все делая на автопилоте, она сняла простыни с кровати, отнесла их в прачечную и бросила в стиральную машину.

Вернувшись к себе в комнату, она стала перебирать в памяти все, что предстояло сделать: починить ледогенератор в холодильнике дома – она забыла это сделать перед отъездом; начать планировать мероприятие по сбору средств, которое она все откладывала, однако не успеешь оглянуться, как наступит сентябрь. Нужно найти фирму по обслуживанию подобных мероприятий, и, пожалуй, стоит начать с пожертвований на подарочные наборы. Не забыть записать Линн на подготовительные курсы. Аманда пыталась вспомнить, внесли ли они задаток за комнату Джареда в общежитии. На следующей неделе домой приедет Аннет и, наверное, захочет чего-нибудь вкусненького на ужин.

Так она строила планы, оставляя этот уик-энд позади, постепенно возвращаясь к своей прежней жизни, что тоже показалось ей наказанием, как и душ, смывший запах Доусона с ее тела.

Но даже когда она немного успокоилась и ее мысли вошли в прежнее русло, Аманда не могла спуститься вниз. Она села на кровать. Комнату заливал мягкий солнечный свет, который вдруг напомнил ей Доусона, оставшегося на дороге. Его образ возник перед ней как наяву, и вопреки себе – вопреки всему – Аманда внезапно осознала, что приняла неверное решение. Но шанс вернуться еще оставался, и они могли постараться, чтобы, несмотря на все трудности, все получилось. Пройдет время, и все образуется, дети простят ее. Даже она сама себя простит.

Однако Аманда продолжала сидеть словно парализованная, не в силах пошевелиться. – Я тебя люблю, – прошептала она в тишине комнаты, ощущая, как ее будущее, словно песчинки, уносится ветром, будущее, которое уже почти превратилось в сон.

Мэрилин Боннер стояла в кухне, лениво наблюдая из дома, как рабочие в саду отлаживают систему полива. Вчера был ливень, но поливать деревья все равно было нужно, и она знала, что рабочие, несмотря на выходные, проведут здесь большую часть дня. Мэрилин давно поняла, что фруктовый сад – все равно что избалованное дитя: ему всегда не хватает внимания, ему всегда чего-нибудь не хватает.

Однако настоящий двигатель бизнеса был не сад, а маленький заводик по производству желе и фруктовых консервов. Всю рабочую неделю там трудилось около десятка человек, но в выходные заводик пустовал. Когда Мэрилин его только построила, все вокруг шептались, что предприятие не покроет издержек. И правда, первое время было действительно тяжеловато, однако мало-помалу слухи улеглись, потому что дело стабилизировалось, хотя на желе да джеме особо не разбогатеешь. Но все же бизнес обеспечивал безбедное существование, и даже было что оставить детям. А Мэрилин это вполне устраивало.

Сегодня она все никак не могла собраться с силами и переодеться, как обычно: снять одежду, в которой ходила в церковь и на кладбище. II есть ей тоже не хотелось, что для нее было не совсем обычно. Возможно, кто-то решил бы, что она заболела, но Мэрилин знала, в чем дело.

Отвернувшись от окна, она оглядела кухню. Несколько лет назад она отремонтировала ее вместе с ванными и большей частью первого этажа. После этого она поймала себя на том, что начала наконец относиться к старому деревенскому дому как к своему собственному или, скорее, как к дому, о котором она всегда мечтала. Пока не было ремонта, она воспринимала его как дом родителей, что с годами стало вызывать у нее дискомфорт. У Мэрилин в течение ее нелегкой взрослой жизни много чего вызывало дискомфорт, но как бы тяжело ей ни было, из всего она всегда делала выводы. И потому, несмотря ни на что, сожалений в ее жизни было гораздо меньше, чем могли бы подумать окружающие.

Ее не оставляла тревога от увиденного сегодня днем, и она не знала, что делать. Более того, она не знала, нужно ли вообще что-то делать. Ведь вполне можно притвориться, будто ничего не поняла, и предоставить времени сделать свое дело.

Однако с годами Мэрилин усвоила, что не всегда полезно закрывать глаза на ситуацию. Она взяла сумку. Ей вдруг стало ясно, что делать.

Запихнув последнюю коробку на пассажирское сиденье машины, Кэнди вернулась в дом и взяла с подоконника 8 гостиной золотую статую Будды. Сказать правду, вещица довольно уродливая, но Кэнди ее всегда любила, воображая, что Будда приносит ей удачу. Кроме того, он являлся ее страховым полисом. И, полагая, что первое время на новом месте она будет нуждаться в деньгах, Кэнди решила – на удачу или нет – как можно скорее его заложить.

Завернув Будду в газету, она спрятала его в бардачок и, отступив назад, оглядела свой скарб.

Просто удивительно, что удалось затолкать все необходимые вещи в «мустанг». Правда, багажник еле закрылся, и каждый угол в салоне был чем-то забит, наваленные на пассажирское сиденье вещи закрывали обзор через боковое окно. Пора прекратить покупки через Интернет. А в будущем стоит приобрести машину побольше, иначе «свалить по-быстрому превратится в проблему. Что-то можно было, конечно, не брать, например, кофеварку для капуччино из «Уильямс-Сонома», но в Ориентале она так была нужна, хотя бы для того, чтобы не чувствовать, в какой глухомани ты живешь. Небольшой атрибут городской жизни, так сказать.

Что ж, как бы то ни было, а дело сделано. Вот отработает она сегодня смену в «Тайдуотере», и прости-прощай. Доехав до шоссе 1-95, свернет на юг. Кэнди решила переехать во Флориду.

До нее доходило много заманчивых слухов о Саут-Бич. Похоже, это как раз то место, где можно пожить какое-то время. И даже осесть. Что ж, она уже давно об этом говорила, но пока этого не случилось. Однако ведь можно же девушке помечтать?

Субботний вечер был богат на улов, а вот пятница разочаровала, поэтому Кэнди и решила поболтаться тут еще ночку – последнюю. Вечер в пятницу начался как нельзя лучше – она надела блузку на бретельках и коротенькие шорты, и все парни, чтобы привлечь ее внимание, е буквальном смысле швыряли деньгами, но вот появился Эби и все испортил. Он уселся за стол – при этом выглядел совсем больным, пот лился с него градом, словно он только что вылез из сауны – и полчаса пялился на нее безумными глазами.

Она уже видела это выражение собственника-параноика на его лице, которое в пятницу вечером стало еще более угрожающим, чем обычно. И Кэнди не могла дождаться, когда кончится вечер. Ей казалось, что Эби вот-вот выкинет какую-нибудь штуку, может быть, даже очень опасную. В тот вечер ее не покидала уверенность, что он затеял нечто такое, и он обязательно выполнил бы задуманное, но, к счастью, ему позвонили на мобильный, и он поспешно покинул бар. Кэнди боялась, что в субботу утром он будет поджидать ее у двери дома или вечером в баре, но он, как ни странно, не появился. К великому облегчению Кэнди, он не показывался вплоть до сегодняшнего дня. И это хорошо, поскольку нагруженная машина выдала бы ее планы, которые не слишком обрадовали бы Эби. Кэнди очень боялась Эби, хотя и не хотела в этом признаваться. В пятницу вечером он распугал полбара. Стоило ему войти в заведение, народ сразу же стал расходиться, потому-то иссяк поток ее чаевых. И даже после ухода Эби бар заполнялся с трудом.

Но все уже почти позади. Еще одна смена – и только ее и видели. Ориентал, как и все прочие места, где она когда-то жила, вскоре станет не более чем воспоминанием.

Алан Боннер всегда в воскресенье немного впадал в меланхолию, поскольку выходные заканчивались. А работа, как он уже понял, не такая замечательная штука, как о ней говорят.

Впрочем, выбора у него практически не было. Мать просто спит и видит, чтобы он «выбился в люди», или как там она еще выразилась, и это досадно. Вот бы ей взять его к себе управляющим на завод, где он сидел бы себе в офисе с кондиционером, писал бы приказы да следил за производством, вместо того чтобы развозить по магазинам закуски. Но ничего не поделаешь, мать – начальник, и она приберегала это местечко для его сестры Эмили, которая в отличие от него закончила колледж.

Но конечно же, не все так плохо. Благодаря матери у него есть свое жилье, и оплачивается оно за счет фруктового сада, поэтому почти все, что он зарабатывает, тратит на себя. Имея свое жилье, он может приходить и уходить, когда ему вздумается, а это большой прогресс по сравнению с тем временем, когда он жил в семье. И потом, работать на маму даже в офисе с кондиционером было бы не так просто. Во-первых, если бы он на нее работал, они постоянно находились бы вместе, а это ни ему, ни ей не понравилось бы. И учитывая тот факт, что мать очень требовательна к ведению документов, что никогда не являлось его сильной стороной, лучше уж пусть все идет так, как идет. Вечера и выходные принадлежали исключительно ему, и он почти всегда мог делать то, что ему заблагорассудится и когда ему заблагорассудится.

В пятницу вечер выдался особенно удачный: в «Тайдуотере" было совсем не так многолюдно, как обычно. По крайней мере после того, как там появился Эби. Весь народ моментально разбежался. А вот он остался в баре, и какое-то время это казалось чертовски… приятным. Он мог разговаривать с Кэнди, и то, что он говорил, по-видимому, ее искренне интересовало.

Она, конечно, флиртует со всеми парнями подряд, но он как-то почувствовал, что нравится ей, и надеялся, что в субботу дело продвинется, но заведение превратилось в зоопарк. В баре народ стоял в три ряда, и все до одного столика были заняты. Он и мыслей-то своих почти не слышал, не то что слов Кэнди.

Зато всякий раз, подходя за выпивкой, он видел, как она улыбалась ему поверх голов, и это внушало ему надежду на сегодняшний вечер. Обычно в воскресенье народу бывает не много, и он все утро собирался с духом, чтобы пригласить ее куда-нибудь. Согласится она, не согласится, что он теряет? Ведь она не замужем, верно?

В трех часах езды в западном направлении от дома Фрэнк стоял на грине перед тринадцатой лункой и пил пиво, пока Роджер готовился к патту. Роджер играл хорошо, гораздо лучше Фрэнка. Сегодня Фрэнк, хоть ты тресни, никак не мог загнать мяч в лунку. Его драйвы шли по касательной, его чипы не достигали цели, и о патте ему даже думать не хотелось.

Он напомнил себе, что находится здесь не для того, чтобы переживать из-за счета. Гольф – это возможность сбежать из кабинета и провести время с лучшим другом, подышать свежим воздухом и расслабиться. Однако самоуговоры не помогали. Все знали, что истинное наслаждение гольфом в том, чтобы сделать тот самый замечательный удар, тот дальний драйв на фервей или чип, останавливающийся в двух футах от лунки. А он до сих пор не сделал ни одного приличного удара, а на восьмой лунке делал патт пять раз. Пять! С таким же успехом он мог, послав мяч поверх ветряной мельницы, угодить им в рот клоуну на местной площадке для мини-гольфа, уж так хорошо он сегодня играет. Даже тот факт, что Аманда возвращается домой, его не радовал. Из-за того, что все так пошло, ему после всего даже игру смотреть не захотелось. Никакого удовольствия.

Он одним большим глотком опустошил пивную банку и подумал, что поступил предусмотрительно, взяв с собой кулер. День обещал быть долгим.

Джаред был рад, что мама в отъезде: можно гулять сколько хочешь. И вообще, являться домой вечером ко времени смешно. Он все же учится в колледже, и никого там не заставляют приходить домой к определенному часу. Но мама, как видно, об этом не слышала. Пусть она только вернется из Ориентала, он ее просветит.

Впрочем, в эти выходные все это не имеет значения. Отец, как уснет – считай, умер для мира, а значит, можно приходить домой когда заблагорассудится. Вот в пятницу вечером он гулял до двух ночи, а вчера пришел домой в четвертом часу, а отец даже ничего и не понял. А может, понял, но Джаред об этом не мог знать, поскольку еще до того, как он сегодня утром поднялся, отец уже отчалил на поле для гольфа со своим другом Роджером.

Однако ночные загулы даром не прошли. После налета на холодильник Джаред решил, что, пожалуй, стоит еще немножко вздремнуть у себя в комнате. Иногда нет ничего лучше, чем поспать днем. К тому же младшая сестра в лагере, Линн на озере Норман и родители в отъезде. Иными словами, в доме покой и тишина, или по крайней мере так тихо, как еще никогда не бывало летом.

Потянувшись, лежа в постели, Джаред подумал, не выключить ли мобильник. С одной стороны, не хочется, чтобы побеспокоили, а с другой – вполне может позвонить Мелоди. Они с ней гуляли в пятницу вечером, а вчера вместе ходили на вечеринку. Встречались они недолго, но она ему нравилась. Вообще-то даже очень.

Оставив телефон включенным, Джаред залез в кровать. И через несколько минут уснул.

* * *

Тед проснулся от чудовищной головной боли. Казалось, его череп вот-вот разорвет на части.

Но, несмотря на хаос в его сознании, отрывочные образы постепенно стали складываться в общую картину. Доусон, его сломанный нос, больница. Загипсованная рука. Вчерашний вечер, ожидание под дождем, и Доусон, который пока оставался в недосягаемости, вроде как играл с ним…

«Доусон. Играет. С ним».

Тед осторожно сел в постели. В голове стучало, живот крутило. Тед поморщился. Но даже это движение причинило ему боль, а когда он дотронулся до лица, боль стала и вовсе нестерпимой. Нос распух до размеров картофелины, волнами подступала тошнота. Ему хотелось отлить, но он сомневался, что дойдет до туалета.

Он вспомнил про железяку, разбившую ему лицо, вспомнил ночь, проведенную под дождем, и снова начал закипать от гнева. Из кухни донесся визгливый детский плач, который сразу же заглушил звук телевизора. Тед зажмурился, безуспешно пытаясь отгородиться от этого шума, и наконец с трудом поднялся с постели.

В глазах потемнело. Он ухватился за стену, чтобы не упасть, сделал глубокий вдох и, скрежеща зубами, подумал: почему, черт возьми, Элла не заткнет продолжавшего верещать ребенка? И почему так громко орет телевизор?

Покачиваясь, он направился в ванную, но на выходе, стараясь удержаться на ногах, слишком быстро поднял загипсованную руку, и его пронзила такая боль, словно к руке был присоединен электропровод. Он вскрикнул, и дверь спальни распахнулась перед ним.

Детский плач резанул уши словно ножом, и Тед увидел сразу двух Элл и двух детей.

– Сделай же что-нибудь с ребенком, не то я сам, – прорычал он. – И заглуши этот треклятый телевизор.

Элла попятилась. Тед, развернувшись, закрыл один глаз, пытаясь отыскать «глок». В глазах постепенно перестало двоиться, и он заметил пистолет, лежавший на столике у кровати, возле ключей от пикапа. Взять его у него получилось лишь со второй попытки. Все выходные Доусон одерживал над ним верх. Пришло время положить этому конец.

Широко раскрыв глаза, Элла смотрела, как он выходит из спальни. Она успокоила ребенка, но про телевизор забыла, и его звук тяжелыми ударами отдавался в голове Теда.

Пошатываясь, он прошел в тесную гостиную и опрокинул телевизор на пол. Трехлетний ребенок вновь пронзительно заплакал. Ему стала подвывать и Элла, державшая малыша на руках. Выйдя из дома, Тед почувствовал, что его вот-вот вывернет, к горлу подступила тошнота.

Он перегнулся через перила крыльца и сблевал. Затем, вытерев рот рукой, сунул пистолет в карман и, ухватившись за перила, осторожно спустился с лестницы. Он направился к пикапу, который выглядел для него мутным пятном.

Нет, на сей раз Доусону не уйти.

Эби наблюдал из окна своего дома, как Тед тащился к пикапу. Ему было ясно, куда направляется Тед, пусть даже тот вилял то влево, то вправо, не в состоянии идти по прямой.

Как ни отвратительно чувствовал себя Эби прошлой ночью, наутро впервые за несколько последних дней ему стало лучше. Наверное, ветеринарные пилюли все же подействовали: температура прошла, и хоть к ране на животе все еще было больно прикоснуться, она выглядела уже не такой красной, как вчера.

Не сказать, чтобы он чувствовал себя на все сто. Вовсе нет. Но гораздо лучше, чем Тед, это уж точно. И меньше всего ему хотелось, чтобы остальные родственники видели состояние Теда. Эби уже слышал разговоры о том, что Доусон снова одолел Теда, и это плохо. Потому что люди могут задуматься, а не удастся ли и им тоже одержать над Тедом верх, и уж чего-чего, а этого ему сейчас совершенно не надо.

И кто-то должен пресечь это на корню. Открыв дверь, Эби направился к брату.

Отмыв грязный после дождя «стингрей», Доусон положил шланг и пошел на зады дома Така, к реке. Днем потеплело. Кефаль уже не прыгала над водой – для этого стало слишком тепло, – и речная гладь выглядела абсолютно безжизненной и гладкой, как стекло. Доусон поймал себя на том, что вспоминает последние проведенные с Амандой минуты.

После того как она оставила его, он еле удержался, чтобы не броситься вслед за ней, не попытаться еще раз уговорить ее остаться с ним. Хотелось еще раз сказать ей, как сильно он ее любит. Но вместо этого он просто стоял и смотрел ей вслед, в глубине души сознавая, что видит ее в последний раз. Как, черт возьми, так вышло, что он снова упустил ее?

Не стоило ему возвращаться в родные края. Он тут чужой, и всегда был чужим. Ему больше нечего тут делать, пора уезжать. Доусон знал, что, оставаясь здесь так долго, он искушает судьбу. Развернувшись, он прошел вдоль дома к своей машине. Нужно было сделать еще одну, последнюю, остановку в городе, и после этого он покинет Ориентал навсегда.

Аманда не знала, как долго просидела 8 комнате наверху. Час, два, может, дольше. Всякий раз, выглядывая из окна, она видела сидящую внизу на веранде с открытой книгой на коленях мать. Еда была прикрыта от мух салфетками. С тех пор как Аманда вернулась домой, мать ни разу не поднялась наверх, посмотреть, как там Аманда, но та этого и не ждала. Они достаточно хорошо знали друг друга, чтобы понимать: Аманда сама спустится, когда будет готова.

Чуть раньше звонил с поля для гольфа Фрэнк. Он был лаконичен, но Аманда почувствовала, что он выпил. За десять лет она мигом научилась его распознавать. Разговаривать ей не хотелось, но он этого не заметил. Не потому, что был пьян – а он был пьян, – а потому, что, несмотря на ужасное начало игры, в итоге ему удалось загнать мяч в четыре лунки, не превышая пар. Наверное, впервые Аманда была рада, что он набрался: к ее возвращению он так устанет, что скорее всего уснет, прежде чем она ляжет в постель. Уж чего-чего, а сексуальных поползновений с его стороны ей совсем не хотелось. Этого она сегодня просто не вынесет.

Спуститься вниз, однако, она была не готова. Вместо этого она поднялась с кровати и отправилась в ванную, где, порывшись в аптечке, нашла пузырек «Визина». Она закапала несколько капель е свои красные, распухшие глаза и расчесала волосы. Внешность от этого не улучшилась, но ее это мало волновало: она знала, что Фрэнк ничего не заметит.

А вот Доусон заметил бы. И при нем ей было бы небезразлично, как она выглядит.

Пытаясь не давать волю чувствам, она снова вернулась мыслями к нему, как делала это постоянно с тех пор, как вернулась домой. Бросив взгляд на свои вещи, она заметила угол конверта, который выглядывал из ее сумочки. Вытащив его, она заметила на нем свое имя, нацарапанное дрожащей рукой Така. Снова опустившись на кровать, Аманда открыла конверт и достала оттуда письмо, отчего-то будучи уверенной, что Так знал все ответы на интересующие ее вопросы.

«Дорогая Аманда!

Читая это письмо, ты скорее всего будешь находиться перед самым трудным в своей жизни выбором, когда кажется, что твой мир распадается на части.

Не удивляйся, что я об этом знаю. Ведь я за последние годы очень хорошо тебя узнал и переживал из-за тебя, Аманда. Но письмо не о том. Не мне давать тебе советы, и вряд ли я смогу тебя утешить. Вместо этого мне хотелось рассказать тебе историю. О нас с Кларой. Ты этой истории не слышала – я не знал, как тебе все это сказать. Мне было неловко, а еще больше я боялся, что ты сочтешь меня лгуном и перестанешь навещать.

Клара для меня не была призраком. Я ее отчетливо видел и слышал, поэтому не могу сказать, что этого не было. Все, что я написал вам с Доусоном в письме, правда. Я увидел ее в тот день, когда вернулся домой из коттеджа, и чем старательнее я ухаживал за цветами, тем более живым становился для меня ее образ. Любовь способна многое одушевить. На самом деле в глубине души я, конечно, понимал, что Клары нет. А видел и слышал ее я, потому что хотел этого, потому что тосковал по ней. Она, безусловно, являлась только в моем воображении, не более того, хотя мне очень хотелось обмануть себя, поверить в ее существование.

Наверное, ты удивишься: зачем я говорю тебе об этом сейчас? Поэтому перейду к делу. Мы поженились с Кларой, когда мне было семнадцать, и прожили вместе сорок два года. Наши жизни, да и мы сами за это время переплетались, сливались воедино, образовав одно нераздельное целое. Те двадцать восемь лет, которые я прожил после ее смерти, так измучили меня, что многие, кто знал меня, в том числе и я сам, решили, будто я совсем свихнулся.

Ты еще молода, Аманда, хотя, возможно, и не ощущаешь этого, но для меня ты сущее дитя, и тебе еще жить да жить. Послушай меня, вот я жил и с реальной Кларой, и с призрачной. Одна наполняла мою жизнь радостью, а другая была лишь ее бледным отражением. Если ты сейчас отвернешься от Доусона, то с тобой будет жить лишь призрак того, кто бы мог принадлежать тебе реально. Имей в виду, что от наших решений неизбежно страдают невинные люди.

Назови меня старым эгоистом, но я никогда не хотел, чтобы ты страдала.

Так».

Аманда снова спрятала письмо в сумку. Она сознавала, что Так прав. Она настолько остро почувствовала справедливость его слов, что ей стало трудно дышать.

В каком-то отчаянном порыве, суть которого она сама не вполне понимала, Аманда собрала вещи и спустилась с ними вниз. Обычно она оставляла их у двери до тех пор, пока Аманда снова спрятала письмо в сумку. Она сознавала, что Так прав. Она настолько остро почувствовала справедливость его слов, что ей стало трудно дышать.

В каком-то отчаянном порыве, суть которого она сама не вполне понимала, Аманда собрала вещи и спустилась с ними вниз. Обычно она оставляла их у двери до тех пор, пока окончательно не будет готова ехать. Теперь вопреки обыкновению она нажала на ручку двери и сразу проследовала к машине.

Забросив вещи в багажник, она обошла вокруг автомобиля и лишь тогда заметила, что мать наблюдает за ней, стоя на веранде.

Аманда не произнесла ни слова. Мать тоже. Они просто молча смотрели друг на друга, и Аманда каким-то сверхъестественным образом почувствовала, что мать знает о происходящем с ней и о том, куда она собралась. Но все это не имело никакого значения – у Аманды в ушах звучали слова Така. Она знала одно: нужно найти Доусона.

Вряд ли она застанет его у Така: помыть машину недолго, а учитывая, что за ним охотятся его двоюродные братья, он надолго 8 городе не останется.

«Он, кажется, говорил еще об одном месте, куда может заехать…» – внезапно, сами собой в сознании у Аманды возникли слова, и она села за руль, точно зная, где может найти его.

На кладбище Доусон вышел из машины и коротким путем направился к могиле Дэвида Боннера.

Раньше он всегда приезжал на кладбище, выбирая самое безлюдное время, стараясь соблюдать анонимность и как можно меньше бросаться людям в глаза.

Сегодня это оказалось невозможно. В выходные на кладбище всегда много народу, и между могилами бродили многочисленные посетители. Никто, казалось, не обращал на Доусона внимания, но он тем не менее шел, не поднимая головы.

Добравшись наконец до места, он заметил, что цветы, оставленные им в пятницу утром, сохранились, только переставлены на другую сторону – скорее всего смотрителем, косившим траву. Опустившись на корточки возле могильного камня, Доусон поднял несколько выпавших из букета длинных колосьев.

Его мысли вернулись к Аманде, и его вновь охватило чувство безысходного одиночества.

Наверное, он проклят с самого рождения, подумал Доусон. Закрыв глаза, он помолился про себя за упокой души Дэвида Боннера, не обратив внимания, что к его тени только что присоединилась еще одна. Что кто-то стоит за его спиной.

Автомобиль Аманды, выехав на главную улицу, пересекавшую весь Ориентал, остановился на перекрестке. Свернув налево, она проедет мимо пристани, мимо дома Така, затем свернет направо и выедет на загородное шоссе, ведущее к ее дому. Впереди, за кованой оградой, располагалось самое большое в Ориентале кладбище, где покоился доктор Боннер. Аманда вспомнила, что Доусон хотел заехать туда по дороге домой.

Кладбищенские ворота оказались открыты. В поисках арендованного Доусоном автомобиля Аманда окинула взглядом полдесятка машин на стоянке и, когда наконец его заметила, у нее перехватило дыхание. Три дня назад, подъехав к дому Така, Доусон припарковал эту машину рядом с ее. А сегодня утром она, Аманда, стояла возле этой машины, когда Доусон в последний раз ее поцеловал.

Доусон здесь.

«Мы еще молоды, – говорил он ей. – У нас еще есть время все исправить".

Нога Аманды стояла на педали тормоза. Прогрохотавший по главной дороге в сторону центра минивэн загородил Аманде обзор. В остальном дорога была пуста.

Надо только пересечь дорогу и припарковаться, и она его обязательно найдет. Аманда вспомнила слова Така, годы тоски и отчаяния, прожитые им без Клары, и поняла, что совершила бы ошибку, расставшись с Доусоном, – она не представляла себе жизни без него.

Аманда представляла, как они встретятся сейчас, что скажут друг другу. Вот она видит Доусона у могилы доктора Боннера и говорит ему, что их расставание невозможно. Она, зная, что они созданы друг для друга, уже представляла, как будет счастлива, когда он обнимет ее.

Если она решит остаться с Доусоном, то всегда и везде будет следовать за ним. Или он за ней.

Однако чувство долга все же не отпускало Аманду. Она медленно убрала ногу с педали тормоза и вместо того чтобы проехать прямо, вдруг повернула руль. Сдерживая рыдания, Аманда направилась к главному шоссе в сторону дома.

Она начала набирать скорость, все дальше и дальше удаляясь от кладбища, вновь пытаясь убедить себя, что приняла единственно верное решение.

– Прости меня, Доусон, – прошептала Аманда, жалея, что он не слышит ее, жалея, что ей приходится говорить эти слова.

Шорох за спиной вывел Доусона из задумчивости и заставил подняться. Он тут же ее узнал, но от неожиданности не мог произнести ни слова.

– Вы здесь, – констатировала Мэрилин Боннер. – У могилы моего мужа.

– Простите, – извинился Доусон, опустив глаза. – Мне не следовало приходить.

– Но вы все равно пришли, – проговорила Мэрилин. – И совсем недавно были тут. – Доусон ничего не ответил, и она кивком указала на цветы. – Я после церкви всегда захожу сюда. В прошлые выходные цветов не было, к тому же они совсем свежие, а значит, появились здесь совсем недавно. Стало быть… в пятницу?