Реферат: Разложение и специализация гуманизма. Гуманизм второй половины XV - начала XVII вв.
Роман Манекин
Во второй половине XV — начала XVII вв. произошла специализация и разложение европейского гуманизма. Гуманистическое движение охватило все новые и новые страны Европы: Испанию, Францию, Польшу, проч. Наряду с увеличением влияния идеологии гуманизма происходила его специализация. Традиции «гражданственного гуманизма» (проблематику Человека и Общества) развивали Маттео Пальмиери, Томас Мор (1478-1535), Томазо Кампанелла (1568-1639), Николло Макиавелли (1469-1527), Жан Боцен (1530-1596), Этьен де Ла Боэси (1530-1563), др.; проблематику гуманистической этики — Эней Силивио Пикколомини (папа Пий П.); Анджей Фрыч Мождевский (1503-1572), др.; критику схоластической философии — Людвик Вавес (1492-1540), Хуан Уарте (1539-1592), Пьер Шаррон (1541-1603).
Гуманизм второй половины XV-первой половины XVI вв. находился под влиянием ренессансного неоплатонизма; гуманизм конца XVI — нач. XVII вв. — ренессансной натурфилософии. Примерно к концу XVI в. гуманистический лагерь (та «республика ученых», принадлежностью к которой гордились бы Эразм Роттердамский и Томас Мор) распался: одни гуманисты связали свою судьбу с Реформацией, другие — с католицизмом, третьи — неоплатонизмом, четвертые — с натурфилософией. Во всех случаях компромисс с философами и религиозными идеологиями достигался ценой отхода от основных идей гуманистической философии.
Наиболее знаменитыми фигурами «второй» (вторая половина XV-начало XVI вв.) и «третьей» (вторая половина XVI — начало XVII вв.) волн гуманизма являлись Эразм Роттердамский (1469-1538) и Мишель Монтень (1533-1592).
Эразм Роттердамский
Эразм Роттердамский, подобно Петрарке, Бокаччо и многим другим гуманистам, не занимался специально разработкой онтологических проблем. «Все эти архидурацкие тонкости (средневековой философии — Р. М.) делаются еще глупее благодаря множеству направлений,. существующих среди схоластов, так что легче выбраться из лабиринта, чем из сетей реалистов, номиналистов, томистов, альбертистов, оккамистов, скоттистов и прочих», — писал он. Методу средневекового философствования гуманист противопоставлял принцип сократовской майевтки. «Сократ низвел философию с неба на землю – заявлял Эразм. — Я же низвел ее даже и до игры, до бесед и застолий. Ведь даже и забавы христиан должны иметь привкус философии”
Игра, по Эразму, лучший принцип философствования. „Официальные философы“, выступая с кафедр университетов „играют — по мнению Эразма — в философию“; гуманисты „играя — философствуют“ и тем самым достигают подлинных высот в познании истины.
В философии Эразма нет места аскетическому отрицанию и осуждению мира, Природы и Человека. Мир — по Эразму — сотворен благим и прекрасным. Благим и прекрасным создан и Человек. Сущность подвига Христа состоит в искуплении грехов Человечества. Христос — Человеко-Бог — возродил изначально благую человеческую натуру. Человек суть настоящий и подлинный Бог зримого мира.
Природа в философии Эразма сливается с божественным первоначалом. „Может ли быть зрелище великолепнее, чем созарцание нашего мира? — восклицает один из героев Эразмова “Эпикурейца» Гедоний, — те, кто «зовут природу не матерью, но мачехой», оскорбляют не столько Природу, сколько «по сути того, кто ее создал, если вообще возможно такое понятие — »природа”. Сомнение в правомочности отдельного от Бога понятия Природы, означает ни что иное, как обожествление Природы. Весь дух гуманистической философии Эразма предполагает склоняющиеся к жизнерадостному пантеизму онтологическое обоснование этики. Вот почему враги Эразма (в том числе М. Лютер) не без основания обвиняли его в том, что человеческое в Христе и христианстве значит для него больше, чем божественное. И действительно — жизнерадостный пантеизм — неявная онтологическая основа этической концепции Эразма Роттердамского.
Монтень
Мишель Монтень не был не только профессиональным ученым, философом или богословом, он не был и профессиональным гуманистом: литературные занятия ни в какой мере не определяли его положения в обществе, да он и не считал литературу главным делом своей жизни.
«Опыты» Монтеня — труд, оказавший громадное влияние на его современников и на всю гуманитарную мысль конца XVI-и особенно — начала XVII вв. — мыслился автором отнюдь не как научный трактат, но как свободные размышления конкретного человека о мире, о жизни, о Боге и о Человеке. Подлинный предмет этой книги — сам Монтень, его личность, его мысли, его понимание жизни. «Другие творят Человека, — писал Монтень, — я же только рассказывают о нем». «Прослеживать извилистые тропы нашего духа, проникать в темные глубины его, подмечать в нем те или иные из бесконечных его малейших движений — дело весьма нелегкое, гораздо более трудное, чем может показаться с первого взгляда… Вот уже несколько лет, как все мои помыслы устремлены на меня самого, как я изучают и проверяют только самого себя, а если я и изучают что-нибудь другое, то лишь для того, чтобы неожиданно, в какой-то момент приложить это к себе или,. вернее, вложить это в себя».
Монтень объявлял себя последователем древнегреческого скептицизма («пирронизма»). Он решительно отвергал примат веры над разумом. Вместе с тем Монтень указывал на ограниченность человеческого разума. Так, с одной стороны, он писал: «Но не дерзость ли со стороны философии утверждать, будто самые великие деяния людей, приближающие их к божеству, совершаются ими тогда, когда они выходят из себя и находятся в состоянии исступления или безумия? лишившись разума или усыпив его, мы становимся лучше (? — Р.М.). Исступление и сон являются двумя естественными путями, которые ведут нас в обитель богов и позволяют предвидеть судьбы грядущего… Забавная вещь!» В другом месте говорил: «Наше бодрствование более нелепо, чем сон. Наша мудрость менее мудра, чем безумие. Наши фантазии стоят больше, чем наши рассуждения».
Доказательства «темноты, низменности и невежества» человеческого разума у Монтеня тождественны полному отрицанию доказуемости религии: религия — по Монтеню — не имеет ни разумных, ни вне-разумных доказательств, ибо любые доказательства исходят, в конечном счете, от человеческого разума — единственного «орудия» человеческого познания.
Скептицизм Монтеня направлен на разумную проверку оснований человеческих знаний, Человеческий разум подвергнут им беспощадному анализу — анализу, обращенному на самое себя.
Скептицизм Монтеня неслучаен. Человеческий разум — разум, возвышающий, по Петрарке, Лоренцо Валла, Манетти, Человека до уровня Человека-Бога, разум, исключающий Человека из ценностной иерархии бытия — этот разум лишается, таким образом, разумных аналогических оснований. Возвысившийся человеческий разум обращается на самое себя и не находит оснований своего бытия. Гуманистический антропоцентризм с неизбежностью влечет за собой скептицизм как обращение к поиску «меры всех вещей».
Установив ограниченность человеческого разума, Монтень с необходимостью приходил к отрицанию ренессансного антропоцентризма. «Кто уверил человека, что это изумительное движение несвобода, этот вечный свет, льющийся из величественно вращающихся над его головой светил, этот грозный рокот безбрежного моря — что все это сотворено и существует столько веков только для него, для его удобства и к его услугам»? — писал Монтень в «Апологии Раймунда Себунского». Человек в антропологии Монтеня изымается из предустановленной Богом сверхъестественной иерархии ценностей и возвращается матери — Природе как одно из ее порождений, как ее неразрывная часть. «Когда я играю с кошкой, кто знает, не забавляется ли скорее она со мной, нежели я ею» — таков фундаментальный парадокс Мишеля Монтеня.
Человек — по Монтеню — не более, чем часть Природы. Он не может претендовать на особое попечительство Бога-промыслителя. Богу нет никакого дела не только до судьбы отдельного Человека, но и до судеб Человечества. Только «по суетности воображения» Человек «равняет себя с Богом, приписывает себе божественные способности, отличает и выдает себя из множества других созданий, преуменьшает возможности животных, своих собратьев и сотоварищей”.
В зримом мире вообще нет ценностей иерархии: „все, что существует в подлунном мире, как утверждает мудрец, подчинено одному и тому же закону и имеет одинаковую судьбу“.
Свобода воли Человека трактовалась Монтенем как осознанная необходимость. „Почетнее быть вынужденным действовать по естественной и неизбежной необходимости — и это ближе к божеству — чем действовать по случайной и безрассудной свободе; да и гораздо спокойнее предоставить бразды нашего поведения не нам, а природе“ — полагал он.
Бог у Монтеня находится вне мироздания, вне Природы. Он — сверхприродное начало сущего. Гуманист отвергал не только обожествление Человека, но и очеловечивание Бога. „Что может быть нелепее, чем желать представить себе бога с помощью наших уподоблений и догадок; или пытаться подчинить его и мир нашим законам и мерить их нашими силами; или пользоваться в применении к божеству той крупицей способностей, которые ему угодно было уделить человеческой природе; или желать низвести его на землю и сделать столь же тленным и жалким, как мы сами, только потому, что мы не в состоянии простереть своих взоров до его светлого престола“.
Бог не только не имеет никакого отношения к происходящему в зримом мире; он не имеет отношения и к людским заботам. Прерогатива Бога — инициировать существование мира, далее мир развивается уже самостоятельно по установленным богом законам: „Его рука управляет всем с одинаковой твердостью. Наши интересы не имеют при этом никакого значения, наши побуждения и оценки его (Бога — Р. М.) не трогают“.
В конечном счете, Монтень пришел к выводу о том, что „Бог“ и „природное начало“ — слова-синонимы. „Но кто способен представить себе, как на картине, великий облик нашей матери-природы, во всем ее царственном великолепии; кто умеет читать ее бесконечно изменчивые и разнообразные черты; кто ощущает себя — и не только себя, но целое королевство — как крошечную, едва приметную крапинку в ее необъятном целом, только тот способен оценивать вещи в соответствии с их действительными размерами“.
Борьба с „обожествлением Природы“ и „с очеловечиванием Бога“ привела Монтеня к сознательному повороту от онтологической проблематики к гносеологической, привела к отрицанию мистического, сверхъестественного начала мироздания. Мир в философии Монтеня предстает в плоскостном, механистическом изображении. Если чудеса и существуют, то только потому, что мы недостаточно знаем природу, а вовсе не потому, что это ей свойственно» — считал он.
Философия Мишеля Монтеня знаменовала собой упадок ренессансного гуманизма и становление натурфилософии позднего Возрождения.