Реферат: GUCCI FOR MEN 5 страница

Татарский удвоил скорость. Он позволил себе оглянуться только возле

высокого бревенчатого дома, за углом которого можно было спрятаться, -

бандиты уже не стреляли, потому что к ним бежали охранники Азадовского

с автоматами в руках. Прислонившись к стене, Татарский негнущимися

пальцами вытащил сигареты и закурил. «Вот так оно и бывает, — подумал

он, — именно так. Просто и неожиданно». Следующий раз он решился

выглянуть из-за угла, когда сигарета почти догорела. Азадовский с

компанией рассаживались по машинам; оба бандита с разбитыми в кровь

лицами уже сидели на заднем сиденье джипа с охраной, а старик в

коричневом плаще горячо оправдывался перед равнодушным телохранителем.

Татарский наконец вспомнил, где он видел этого старика, — это был

преподаватель философии из Литинститута. Вспомнил он его не столько по

чертам лица — тот успел сильно постареть, — сколько по этой изумленной

интонации, с которой он когда-то читал свои лекции. «А у объекта нрав

крутой, — говорил он, запрокидывая лицо к потолку аудитории, — он от

субъекта раскрытия требует! И тогда, ежели повезет, может произойти

слияние...»

Слияние, как понял Татарский, наконец произошло. «И так тоже

бывает», — подумал он, достал книжечку и записал придуманный в пивной

слоган:

Diamonds are NOT forever!

[Бриллианты НЕ навсегда (англ.)]

Похоронное бюро братьев Дебирсян

«Наверно, уволят, — подумал он, когда кавалькада машин скрылась за

поворотом. — Куда теперь? Черт его знает, куда. К Гирееву. Он как раз

где-то здесь живет».

Дом Гиреева нашелся неожиданно легко — Татарский узнал его по саду,

над которым поднимался лес неправдоподобно высоких зонтиков, похожих

скорее на маленькие деревья, чем на большие сорняки. Татарский

несколько раз постучал в калитку, и Гиреев появился на веранде. На нем

были обвисшие на коленях штаны неопределенного цвета и майка с большой

буквой «А» в центре радужного круга.

— Заходи, — сказал он. — Калитка открыта.

Гиреев пил, причем не первый день, и пропивал достаточно большую

сумму денег, которая подходила к концу. Такой дедуктивный вывод можно

было сделать на основании того, что у самой стены помещались пустые

бутылки от виски и коньяка дорогих сортов, а те, что стояли поближе к

центру комнаты, были уже от каких-то пристанционных водок осетинского

разлива с романтическими и страстными именами. За время, которое

прошло с последнего визита Татарского, кухня почти не изменилась,

только стала еще грязнее, а на стенах появились изображения

страшноватых тибетских божков. Было еще одно новшество — в углу

светился маленький телевизор.

Сев за стол, Татарский заметил, что телевизор стоит вверх ногами.

На его экране прокручивалась анимационная заставка — вокруг глаза с

длинными ресницами, на которых дрожала черная тушь, летала муха.

Выскочило название передачи — «Завтречко», и в этот же момент муха

села на зрачок, прилипла, и ресницы начали заворачиваться на нее, как

жгутики росянки. Появился телеведущий, одетый в форму майора конвойных

войск, — Татарский догадался, что это оскорбленная реакция копирайтера

с седьмого этажа на недавнее заявление копирайтера с восьмого этажа,

что телевидение в России является силовой структурой. Из-за того, что

ведущий был перевернут, он очень походил на летучую мышь, свисавшую с

невидимой жердочки. Татарский не особо удивился, узнав в нем

Азадовского. Тот был выкрашен под жгучего брюнета с узким шнурком усов

под носом. Придурковато улыбаясь, он заговорил:

— Скоро, скоро со стапелей в городе Мурманске сойдет

ракетно-ядерный крейсер «Идиот», заложенный по случаю

стопятидесятилетия со дня рождения Федора Михайловича Достоевского. В

настоящий момент неизвестно, удастся ли правительству вернуть деньги,

полученные в залог судна, поэтому все громче раздаются голоса,

предлагающие заложить другой крейсер такого типа, «Богоносец

Потемкин», который так огромен, что моряки называют его плавучей

деревней. В настоящий момент «Богоносец Потемкин» движется по

Северному Ледовитому океану к порту приписки. Книжные новинки! -

Азадовский вытащил откуда-то книгу, на обложке которой мелькнула

сакраментальная комбинация гранатомета, бензопилы и голой женщины. -

Добро должно быть с кулаками. Мы знали это давно, но все же чего-то не

хватало! И вот книга, которую вы ждали столько лет, — добро с кулаками

и большим хуем! Похождения Святослава Лютого. Экономические новости:

сегодня в Государственной Думе объявлен новый состав минимальной

годовой потребительской корзины. В нее вошли двадцать кило макаронных

изделий, центнер картошки, шесть килограмм свинины, пальто, пара

обуви, шапка-ушанка и телевизор «Сони Блэк Тринитрон». Из Персии

пишут...

Гиреев выключил звук.

— Ты чего, телевизор пришел смотреть? — спросил он.

— Да нет. Просто странно — чего это он перевернут?

— Долгая тема.

— Что, как с огурцами? Нельзя без посвящения?

— Почему, — пожал плечами Гиреев. — Это открытые сведения. Но они

относятся к практике истинной дхармы, поэтому, если ты просишь, чтобы

тебе про это рассказали, ты тем самым берешь на себя кармическое

обязательство эту практику делать. А ты ведь не будешь, я думаю.

— Может, и буду. Ты расскажи.

Гиреев вздохнул и посмотрел на покачивающиеся за окном зонтики.

— Есть три буддийских способа смотреть телевизор. В сущности, это

один и тот же способ, но на разных стадиях тренировки он выглядит

по-разному. Сначала ты смотришь телевизор с выключенным звуком.

Примерно полчаса в день, свои любимые передачи. Когда возникает мысль,

что по телевизору говорят что-то важное и интересное, ты осознаешь ее

в момент появления и тем самым нейтрализуешь. Сперва ты будешь

срываться и включать звук, но постепенно привыкнешь. Главное, чтобы не

возникало чувства вины, когда не можешь удержаться. Сначала так со

всеми бывает, даже с ламами. Потом ты начинаешь смотреть телевизор с

включенным звуком, но отключенным изображением. И наконец, начинаешь

смотреть выключенный телевизор. Это, собственно, главная техника, а

первые две — подготовительные. Смотришь все программы новостей, но

телевизор не включаешь. Очень важно, чтобы при этом была прямая спина,

а руки лучше всего складывать на животе — правая ладонь снизу, левая

сверху. Это для мужчин, а для женщин наоборот. И ни на секунду не

отвлекаться. Если так смотреть телевизор десять лет подряд хотя бы по

часу в день, можно понять природу телевидения. Да и всего остального

тоже.

— А чего ты его тогда переворачиваешь?

— Это четвертый буддийский способ. Он используется в случае

необходимости все же посмотреть телевизор. Например, если ты курс

доллара хочешь узнать, но не знаешь, когда именно его объявят и каким

образом — вслух скажут или таблички у обменных пунктов будут

показывать.

— А зачем переворачивать-то?

— Опять долго объяснять.

— Попробуй.

Гиреев потер лоб ладонью и снова вздохнул. Похоже, он подыскивал

слова.

— Ты когда-нибудь думал, откуда у дикторов во взгляде такая тяжелая

сверлящая ненависть? — спросил он наконец.

— Брось, — сказал Татарский. — Они вообще в камеру не смотрят, это

только так кажется. Прямо под объективом стоит специальный монитор, по

которому идет зачитываемый текст и интонационно-мимические

спецсимволы. Всего их, по-моему, бывает шесть, дай-ка вспомнить...

Ирония, грусть, сомнение, импровизация, гнев и шутка. Так что никакой

ненависти никто не излучает — ни своей, ни даже служебной. Уж это я

точно знаю.

— А я и не говорю, что они что-то излучают. Просто, когда они

читают свой текст, им прямо в глаза смотрит несколько миллионов

человек, как правило очень злых и недовольных жизнью. Ты только

вдумайся, какой возникает кумулятивный эффект, когда столько обманутых

сознаний встречается в одну секунду в одной и той же точке. Ты знаешь,

что такое резонанс?

— Примерно.

— Ну вот. Если батальон солдат пойдет по мосту в ногу, то мост

может разрушиться. Такие случаи бывали, поэтому, когда колонна идет по

мосту, им дают команду идти не в ногу. А когда столько людей смотрит в

эту коробку и видит одно и то же, представляешь, какой резонанс

возникает в ноосфере?

— Где? — спросил Татарский, но в этот момент у него в кармане

зазвонил мобильный телефон, и он поднял ладонь, останавливая разговор.

В трубке громко играла музыка и слышались невнятные голоса.

— Ваван! — прорвался сквозь музыку голос Морковина. — Ты где? Ты

живой?

— Живой, — ответил Татарский. — Я в Расторгуеве.

— Слушай, — жизнерадостно продолжал Морковин, — мудаков этих

отпиздили, сейчас, наверно, в тюрьму отправим, дадим лет по десять.

Азадовский после допроса так смеялся, так смеялся! Он сказал, что ты

ему весь стресс снял. В следующий раз орден получишь вместе с

Ростроповичем. За тобой тачку прислать?

«Не, не уволят, — подумал Татарский, чувствуя, как приятное тепло

распространяется по телу от сердца. — Точно не уволят. И не грохнут».

— Спасибо, — сказал он. — Я домой поеду. Нервы никуда.

— Да? Могу понять, — согласился Морковин. — Езжай, лечись. А я

пойду — тут труба вовсю зовет. Только завтра не опаздывай — у нас

очень важное мероприятие. Едем в Останкино. Там, кстати, посмотришь

коллекцию Азадовского. Испанское собрание. Все, до созвона.

Спрятав телефон в карман, Татарский обвел комнату отсутствующим

взглядом.

— Меня, значит, за хомячка держат, — сказал он задумчиво.

— Что?

— Неважно. О чем ты говорил?

— Если коротко, — продолжал Гиреев, — вся так называемая магия

телевидения заключается в психорезонансе, в том, что его одновременно

смотрит много народу. Любой профессионал знает, что если ты уж

смотришь телевизор...

— Профессионалы, я тебе скажу, его вообще никогда не смотрят, -

перебил Татарский, разглядывая только что замеченную заплату на

штанине собеседника.

— … если ты уж смотришь телевизор, то надо глядеть куда-нибудь в

угол экрана, но ни в коем случае не в глаза диктору, иначе или гастрит

начнется, или шизофрения. Но надежнее всего перевернуть, вот как я

делаю. Это и значит не идти в ногу. А вообще, если тебе интересно,

есть пятый буддийский способ смотреть телевизор, высший и самый

тайный...

Часто бывает — говоришь с человеком и вроде нравятся чем-то его

слова и кажется, что есть в них какая-то доля правды, а потом вдруг

замечаешь, что майка на нем старая, тапки стоптанные, штаны заштопаны

на колене, а мебель в его комнате потертая и дешевая. Вглядываешься

пристальней, и видишь кругом незаметные прежде следы унизительной

бедности, и понимаешь, что все сделанное и передуманное собеседником в

жизни не привело его к той единственной победе, которую так хотелось

одержать тем далеким майским утром, когда, сжав зубы, давал себе слово

не проиграть, хотя и не очень еще ясно было, с кем играешь и на что. И

хоть с тех пор это вовсе не стало яснее, сразу теряешь интерес к его

словам, и хочется сказать ему на прощание что-нибудь приятное и уйти

поскорей и заняться, наконец, делами.

Так действует в наших душах вытесняющий вау-фактор. Но Татарский,

попав под его неощутимый удар, не подал виду, что разговор с Гиреевым

перестал быть ему интересен, потому что в голову ему пришла одна

мысль. Подождав, пока Гиреев замолчит, он потянулся, зевнул и как бы

невзначай спросил:

— Слушай, кстати, — а у тебя мухоморы еще остались?

— Есть, — сказал Гиреев, — только я с тобой не буду. Извини,

конечно, но после того случая...

— А мне дашь?

— Почему нет. Только здесь не ешь, очень тебя прошу.

Встав со стула, Гиреев открыл покосившийся настенный шкаф и вынул

оттуда газетный сверток.

— Здесь как раз дозняк. Ты где собираешься, в Москве?

— Нет, — ответил Татарский, — в городе меня колбасит. Я в лес

пойду. Раз уж выбрался на природу.

— Правильно. Подожди, я тебе водки отолью. Смягчает. Чистяком-то

сильно по мозгам дать может. Да ты не бойся, не бойся, у меня

«Абсолют» есть.

Подняв с пола пустую бутылочку от «Хеннесси», Гиреев отвинтил

пробку и стал осторожно переливать туда водку из литровой бутылки

«Абсолюта», которая действительно нашлась у него в том же шкафу, где

лежали грибы.

— Слушай, ты как-то с телевидением связан, — сказал он, — тут про

вас анекдот ходил хороший. Слышал про минет с песнями в темноте?

— Это там, где мужик включает свет и видит, что он один в комнате,

а на тумбочке у стены стеклянный глаз? Знаю. На работе самый модный.

Как ты, кстати, полагаешь, этот глаз и тот, что на долларе, — один и

тот же? Или нет?

— Не задумывался, — сказал Гиреев. — А что это ты записываешь? Как

телевизор смотреть?

— Нет, — сказал Татарский, — мысль одна по работе.

«Идея плаката, — записал он в свою книжечку. — Грязная

комната в паутине. На столе самогонный аппарат, у стола

алкоголик в потрепанной одежде (вариант — наркоман,

фильтрующий мульку), который переливает полученный продукт

из большой бутылки „Абсолюта“ в маленькую бутылочку из-под

»Хеннесси". Слоган:

Absolut Hennessy

Предложить сначала дистрибьюторам «Абсолюта» и

«Хеннесси», а если не возьмут — «Финляндии», «Смирнофф» и

«Джонни Уокер»."

— Держи, — сказал Гиреев, протягивая Татарскому сверток и бутылку.

— Только давай договоримся. Ты, когда их съешь, больше сюда не

возвращайся. А то я все ту осень забыть не могу.

— Обещаю, — сказал Татарский. — Кстати, где тут недостроенная

радиолокационная станция? Я по дороге из машины видел.

— Это рядом. Пройдешь по полю, там дорога начнется через лес.

Увидишь проволочный забор — и вдоль него. Километра через три. Ты что,

погулять там хочешь?

Татарский кивнул.

— Не знаю, не знаю, — сказал Гиреев. — Так еще можно, а под

мухоморами… Старики говорят, что там место нехорошее. Хотя, с другой

стороны, где под Москвой хорошее найдешь!

В дверях Татарский обернулся и обнял Гиреева за плечи.

— Знаешь, Андрюха, — сказал он, — не хочу, чтобы это звучало

патетично, но спасибо тебе огромное!

— За что? — спросил Гиреев.

— За то, что иногда позволяешь жить параллельной жизнью. Без этого

настоящая была бы настолько мерзка!

— Ну спасибо, — ответил Гиреев, отводя взгляд, — спасибо.

Он был заметно тронут.

— Удачи в делах, — сказал Татарский и вышел прочь.

Мухоморы взяли, когда он уже с полчаса шел вдоль забора из

проволочной сетки. Сначала появились знакомые симптомы — дрожь и

приятная щекотка в пальцах. Потом из придорожных кустов выплыл столб с

надписью «Костров не жечь!», который он когда-то принял за Гусейна.

Как и следовало ожидать, при дневном свете сходства не ощущалось. Тем

не менее Татарский не без ностальгии вспомнил историю про короля птиц

Семурга.

— Семург, сирруф, — сказал в голове знакомый голос, — какая

разница? Просто разные транскрипции. А ты опять наглотался, да?

«Началось, — подумал Татарский, — зверюшка подъехала».

Но сирруф больше никак не проявил себя всю дорогу до башни. Ворота,

через которые Татарский когда-то перелезал, оказались открыты. На

территории стройки никого не было видно; вагончики-бытовки были

заперты, а с гриба-навеса для часового исчез когда-то висевший там

телефон.

Татарский поднялся на вершину сооружения без всяких приключений. В

башенке для лифтов все было по-прежнему — пустые бутылки и стол в

центре комнаты.

— Ну, — спросил он вслух, — и где тут богиня?

Никто не ответил, только слышно было, как где-то внизу шумит под

ветром осенний лес. Татарский прислонился к стене, закрыл глаза и стал

вслушиваться. Почему-то он решил, что это шумят ивы, и вспомнил

строчку из слышанной по радио песни: «Это сестры печали, живущие в

ивах». И сразу же в тихом шелесте деревьев стали различимы обрывки

женских голосов, которые казались эхом каких-то давным-давно сказанных

ему слов, заблудившихся в тупиках памяти.

«А знают ли они, — шептали тихие голоса, — что в их широко

известном мире нет ничего, кроме сгущения тьмы, — ни вдоха, ни выдоха,

ни правого, ни левого, ни пятого, ни десятого? Знают ли они, что их

широкая известность неизвестна никому?»

«Все совсем наоборот, чем думают люди, — нет ни правды, ни лжи, а

есть одна бесконечно ясная, чистая и простая мысль, в которой клубится

душа, похожая на каплю чернил, упавшую в стакан с водой. И когда

человек перестает клубиться в этой простой чистоте, ровно ничего не

происходит, и выясняется, что жизнь — это просто шелест занавесок в

окне давно разрушенной башни, и каждая ниточка в этих занавесках

думает, что великая богиня с ней. И богиня действительно с ней».

«Когда-то и ты и мы, любимый, были свободны, — зачем же ты создал

этот страшный, уродливый мир?»

— А разве это сделал я? — прошептал Татарский.

Никто не ответил. Татарский открыл глаза и поглядел в дверной

проем. Над линией леса висело облако, похожее на небесную гору, — оно

было таких размеров, что бесконечная высота неба, забытая еще в

детстве, вдруг стала видна опять. На одном из склонов облака был узкий

конический выступ, похожий на башню, видную сквозь туман. В Татарском

что-то дрогнуло — он вспомнил, что когда-то и в нем самом была

эфемерная небесная субстанция, из которой состоят эти белые гора и

башня. И тогда — давным-давно, даже, наверно, еще до рождения, -

ничего не стоило стать таким облаком самому и подняться до самого

верха башни. Но жизнь успела вытеснить эту странную субстанцию из

души, и ее осталось ровно столько, чтобы можно было вспомнить о ней на

секунду и сразу же потерять воспоминание.

Татарский заметил, что пол под столом прикрыт щитом из сколоченных

досок. Поглядев в щель между ними, он увидел черную дыру многоэтажной

пропасти. «Ну да, — вспомнил он, — это шахта лифта. А здесь машинное

отделение, как в комнате, где этот рендер. Только автоматчиков нет».

Сев за стол, он осторожно поставил ноги на доски. Сначала ему стало

страшновато, что доски под ногами подломятся и он вместе с ними

полетит вниз, в глубокую шахту с многолетними напластованиями мусора

на дне. Но доски были толстыми и надежными.

Помещение явно кто-то посещал, скорее всего — окрестные бомжи. На

полу валялись свежерастоптанные окурки папирос, а на столе лежал

обрывок газеты с телепрограммой на неделю. Татарский прочел название

последней передачи перед неровной линией обрыва:

0.00 — Золотая комната.

«Что за передача? — подумал он. — Наверно, что-то новое». Положив

подбородок на сложенные перед собой руки, он уставился на фотографию

бегущей по песку женщины, которая висела там же, где и раньше. При

дневном свете стали заметны пузыри и пятна, проступившие на бумаге от

сырости. Одно из пятен приходилось прямо на лицо богини, и в дневном

свете оно показалось покоробившимся, рябым и старым. Татарский допил

остаток водки и прикрыл глаза.

Короткий сон, который ему привиделся, был очень странным. Он шел по

песчаному пляжу навстречу сверкавшей на солнце золотой статуе — она

была еще далеко, но уже было видно, что это женский торс без головы и

рук. Рядом с Татарским медленно трусил сирруф, на котором сидел

Гиреев. Сирруф был печален и походил на замученного работой ослика, а

крылья, сложенные на его спине, напоминали старое войлочное седло.

— Вот ты пишешь слоганы, — говорил Гиреев, — а ты знаешь самый

главный слоган? Можно сказать, базовый?

— Нет, — отвечал Татарский, щурясь от золотого сияния.

— Я тебе скажу. Ты слышал выражение «Страшный суд»?

— Слышал.

— На самом деле ничего страшного в нем нет. Кроме того, что он уже

давно начался, и все, что с нами происходит, — просто фазы

следственного эксперимента. Подумай — разве Богу сложно на несколько

секунд создать из ничего весь этот мир со всей его вечностью и

бесконечностью, чтобы испытать одну-единственную стоящую перед ним

душу?

— Андрей, — отвечал Татарский, косясь на его стоптанные тапки в

веревочных стременах, — хватит, а? Мне ведь и на работе говна хватает.

Хоть бы ты не грузил.

Золотая комната

Когда с Татарского сняли повязку, он уже совершенно замерз.

Особенно холодно было босым ступням на каменном полу. Открыв глаза, он

увидел, что стоит в дверях просторного помещения, похожего на фойе

кинотеатра, где, судя по всему, происходит нечто вроде фуршета. Он

сразу заметил одну странность — в облицованных желтым камнем стенах не

было ни одного окна, зато одна из стен была зеркальной, из-за чего

освещенный яркими галогенными лампами зал казался значительно больше,

чем был на самом деле. Собравшиеся в зале люди тихо переговаривались и

разглядывали листы с машинописным текстом, развешанные по стенам.

Несмотря на то что Татарский стоял в дверях совершенно голый,

собравшиеся не обратили на него особого внимания — разве что

равнодушно поглядели двое или трое. Татарский много раз видел по

телевизору практически всех, кто находился в зале, но лично не знал

никого, кроме Фарсука Сейфуль-Фарсейкина, стоявшего у стены с бокалом

в руке. Еще он заметил секретаршу Азадовского Аллу, занятую разговором

с двумя пожилыми плейбоями, — из-за распущенных белесых волос она

походила на немного грешную медузу. Татарскому показалось, что где-то

в толпе мелькнул клетчатый пиджак Морковина, но он сразу же потерял

его из виду.

— Иду-иду, — долетел голос Азадовского, и он появился из прохода в

какое-то внутреннее помещение. — Прибыл? Чего у дверей стоишь? Заходи,

не съедим.

Татарский пошел ему навстречу. От Азадовского попахивало винцом; в

галогенном свете его лицо выглядело усталым.

— Где мы? — спросил Татарский.

— Примерно сто метров под землей, район Останкинского пруда. Ты

извини за повязочку и все дела — просто перед ритуалом так положено.

Традиции, мать их. Боишься?

Татарский кивнул, и Азадовский довольно засмеялся.

— Плюнь, — сказал он. — Это все туфта. Ты пока прогуляйся, посмотри

новую коллекцию. Два дня как развесили. А у меня тут пара важных

терок.

Он поднял руку и щелчком пальцев подозвал секретаршу.

— Вот Алла тебе и расскажет. Это Ваван Татарский. Знакомы? Покажи

ему тут все, ладно?

Татарский остался в обществе секретарши.

— Откуда начнем осмотр? — спросила она с улыбкой.

— Отсюда и начнем, — сказал Татарский. — А где коллекция?

— Так вот она, — сказала секретарша, кивая на стену. — Это

испанское собрание. Кого вы больше любите из великих испанцев?

— Это… — сказал Татарский, напряженно вспоминая подходящую

фамилию, — Веласкеса.

— Я тоже без ума от старика, — сказала секретарша и посмотрела на

него холодным зеленым глазом. — Я бы сказала, что это Сервантес кисти.

Она аккуратно взяла Татарского за локоть и, касаясь его голой ноги

высоким бедром, повела к ближайшему листу бумаги на стене. Татарский

увидел на нем пару абзацев текста и синюю печать. Секретарша близоруко

нагнулась к листу, чтобы прочесть мелкий шрифт.

— Да, как раз это полотно. Довольно малоизвестный розовый вариант

портрета инфанты. Здесь вы видите нотариальную справку, выданную

фирмой «Оппенхайм энд Радлер», о том, что картина действительно была

приобретена за семнадцать миллионов долларов в частном собрании.

Татарский решил не подавать виду, что его что-то удивляет. Да он,

собственно, и не знал толком, удивляет его что-то или нет.

— А это? — спросил он, указывая на соседний лист бумаги с текстом и

печатью.

— О, — сказала Алла, — это наша жемчужина. Это Гойя, мотив Махи с

веером в саду. Приобретена в одном маленьком кастильском музее.

Опять-таки «Оппенхайм энд Радлер» не даст соврать — восемь с половиной

миллионов. Изумительно.

— Да, — сказал Татарский. — Правда. Но меня, честно говоря, гораздо

больше привлекает скульптура, чем живопись.

— Еще бы, — сказала секретарша. — Это потому что в трех измерениях

привыкли работать, да?

Татарский вопросительно посмотрел на нее.

— Ну, трехмерная графика. С бобками этими...

— А, — сказал Татарский, — вы вот про что. Да, и работать привык, и

жить.

— Вот и скульптура, — сказала секретарша и подтащила Татарского к

новому бумажному листу, где текста было чуть побольше, чем на

остальных. — Это Пикассо. Керамическая фигурка бегущей женщины. Не

очень похоже на Пикассо, вы скажете? Правильно. Но это потому, что

посткубистический период. Тринадцать миллионов долларов почти, можете

себе представить?

— А сама статуя где?

— Даже не знаю, — пожала плечами секретарша. — Наверно, на складе

каком-нибудь. А если посмотреть хотите, как выглядит, то вон каталог

лежит на столике.

— А какая разница, где статуя?

Татарский обернулся. Сзади незаметно подошел Азадовский.

— Может, и никакой, — сказал Татарский. — Я, по правде сказать,

первый раз сталкиваюсь с коллекцией такого направления.

— Это самая актуальная тенденция в дизайне, — сказала секретарша. -

Монетаристический минимализм. Родился, кстати, у нас в России.

— Иди погуляй, — сказал ей Азадовский и повернулся к Татарскому: -

Нравится?

— Интересно. Только не очень понятно.

— А я объясню, — сказал Азадовский. — Это гребаное испанское

собрание стоит где-то двести миллионов долларов. И еще тысяч сто на

искусствоведов ушло. Какую картину можно, какая будет не на месте, в

какой последовательности вешать и так далее. Все, что упомянуто в

накладных, куплено. Но если привезти сюда эти картины и статуи, а там

еще гобелены какие-то есть и доспехи, тут пройти будет негде. От одной

пыли задохнешься. И потом… Честно сказать — ну, раз посмотрел на эти

картины, ну два, а потом — чего ты нового увидишь?

— Ничего.

— Именно. Так зачем их у себя-то держать? А Пикассо этот, по-моему,

вообще мудак полный.

— Здесь я не вполне соглашусь, — сглотнув, сказал Татарский. — Или,

точнее, соглашусь, но только начиная с посткубистического периода.

— Я смотрю, ты башковитый, — сказал Азадовский. — А я вот не рублю.

Да и на фига это надо? Через неделю уже французская коллекция будет.

Вот и подумай — в одной разберешься, а через неделю увезут, другую

повесят — опять, что ли, разбираться? Зачем?

Татарский не нашелся, что ответить.

— Вот я и говорю, незачем, — констатировал Азадовский. — Ладно,

пошли. Пора начинать. Мы потом сюда еще вернемся. Шампанского выпить.

Развернувшись, он пошел к зеркальной стене. Татарский последовал за

ним. Дойдя до стены, Азадовский толкнул ее рукой, и вертикальный ряд

зеркальных блоков, бросив на него электрический блик, бесшумно

повернулся вокруг оси. В возникшем проеме стал виден сложенный из