Реферат: Вселенная Учитель

Вселенная

Учитель

Проза

Сборник творческих работ участников
Всероссийского интернет-педсовета


Москва

Образ-Центр

2010


Редакционная коллегия сборника: Л.Воропаева, Э.Федюшина (руководитель), В.Новоселов, Т.Шеина.


Произведения печатаются в авторской редакции.


Вселенная Учитель. Проза. – Москва, 2010. – стр., ил.

В сборник вошли прозаимеские произведения участников

^ Всероссийского интернет-педсовета http://pedsovet.org.


© Алексеева М.В. и другие авторы произведений.

© ООО «Образ-Центр», оформление серии.

Оглавление


Зеличёнок Альберт Бенцианович 5

Калабухова Светлана Николаевна 33

Калугина Александра Васильевна 42

Касаткина Ирина Леонидовна 74

Кирилюк Ольга Викторовна 100

Кирякова Вера Николаевна 105

Ковалева Наталия Владимировна 142

Колоскова Елена Васильевна 156

Кривошеина Зоя Витальевна 160

Кузенкова Людмила Александровна 163

Мамонтова Нина Александровна 167

Мантуров Георгий Олегович 172

Мокеева Татьяна Владимировна 182

Павлова Анна Николаевна 192

Петрович Владимир Глебович 201

Письменская Татьяна Александровна 214

Тивикова Светлана Константиновна 221

Ткачева Юлия Геннадьевна 238

Туманова Татьяна Александровна 241

Ульянова Наталья Вячеславовна 271

Ухабина Мария Григорьевна 283

Федюшина Эльвира Евгеньевна 291

Фролов Алексей Алексеевич 301

Шеломина Александра Александровна 307

Щеглова Ольга Сергеевна 310

Щелконогов Михаил Николаевич 312

Юнусова Светлана Александровна 329

Юрганова Елена Владимировна 333

Яковец Елена Викторовна 345



^


Зеличёнок Альберт Бенцианович
Педагог дополнительного образования МОУ «Средняя общеобразовательная школа № 9 с углубленным изучением английского языка Ново-Савиновского района города Казани», Татарстан.
^ В0ЖДИ ОСЕННИЕ
Я Вас люблю, мои вожди

По-моему, есть глубокий смысл в том, что первым месяцем года стал январь. Год должен начинаться с зимы, как жизнь - с небытия, то есть со смерти. Ну, и заканчиваться ею, конечно. Зимой мы не ощущаем време­ни, как будто его нет вовсе. Падают, падают неслышно с неба пушистые хлопья. Всё укрыто снегом, заметено, задушено, шито-крыто, задавлены теплом квартир и холодом улиц прекрасные порывы душ сограждан, и лишь в ночной тишине кольнёт сердце, и приподнимется на кровати женщина, и толкнёт в бок супруга: "Скушно, Вань". Но муж пробормочет своё обыч­ное: "Спи, Валюша, обалдела, что ли, вставать же в шесть", и она по­корно заснёт. А назавтра они пойдут в гости, и там она поболтает с Ир­кой, и обе вздохнут, глядя на портрет Челентано, вырезанный из "Экра­на", и поплачут тихонько, а Ваня выпьет и заснёт в кресле на забытом там полосатом торте "Фидель Кастро", и опять придётся волочь его домой на себе, и стирать ему штаны до часу ночи, а потом она прикорнёт рядом с ним, и снова тишина. А может быть, он интеллигент, и тогда та же ти­шина, но даже без пьянки. Зима всегда кажется навсегда.

А между тем ручьи под снегом уже начинают свою разрушительную ра­боту, диверсантами прорываются наружу подснежники, с треском распахи­ваются окна у самых смелых. Где-то ведьмы варят дьявольское зелье, и воздух наполнен такими ароматами, что голова кружится, и отказывают тормоза, и хочется пойти и совершить что-нибудь... ну хоть что-нибудь. Семьи тасуются, как колода карт, - и уже неясно, кто с кем спит завт­ра. Дети сбегают из дома спасать порабощённую Африку - а там у самих чёрт знает что, и только этих спасителей не хватает. Рабочие уходят в загул - всерьёз и надолго, а служилая интеллигенция ругается вдрызг с начальством - и вскоре трудится на новом месте, где всё то же самое, только зарплата меньше. "Эх, разнести бы всё к чёрту!" - вздыхает в случайном разговоре сосед, и это носится в воздухе, и город уже дро­жит, как потревоженный холодец, и зудит, как бормашина. Берегите друг друга, в особенности весной, когда у всех невроз и авитаминоз, и мало ли что может случиться. А между тем светит солнце, капает с крыш, про­дают мимозу, на улицах и площадях появляются первые вожди. Откуда они нисходят - секрет, который не нам разгадать. Уплотняются ли из весен­них вихрей, склеиваются из тающего снега, самозарождаются в колбах, выводятся из личинок? Лепят ли их лесные ведьмы, подбрасывают косми­ческие родственнички по разуму? Или жил себе человечек спокойно, но осенил его дух - и понеслось? Не знаю. Только однажды утром мы выходим из дому, и людская река подхватывает нас, и ничего не разобрать, лишь крики: "Вот он, вот". Мы идём вместе со всеми, плечом к плечу. Как приятно ощущать рядом верное плечо друга, соратника, и нет ничего луч­ше этого чувства и никого лучше нашего вождя. Но нет, вон другой, ещё любимее, мы летим к нему и с насмешкой оглядываемся на жалкую кучку недоумков, окружавших того, прежнего. С дребезгом рассыпаются подвер­нувшиеся под локти витрины, и как смешно упал на мостовую тот старик, и что нам милицейские дубинки. В милиции - тоже люди, многие из них уже с нами, и в глазах этого сержанта с угрюмым жёстким лицом то же выражение, что и у тебя. Он свой парень, а лицо - что ж, лицо от при­роды, да и жизнь его, как видно, не баловала. Брось, друг, свою дубин­ку, зачем? Не бросает. Ну, ничего, он бросит, он ещё поймёт. А мы уже не чувствуем под ногами земли. Всё кружится и осыпается, как в калей­доскопе. Что на пути - стена? А что Он говорит? Долой стены?! Правиль­но, и крыши долой! Мы разобьем и развеем все преграды. Мелькнёт вдруг мысль: для чего мы из дому выходили, вроде было какое-то дело? Смутно вспомнится унитаз, уже вторые сутки текущий на нижнего соседа, слесарь, не отвечающий на телефонные вызовы... Долой! Долой слесаря! Наш путь - вперёд и вверх, и если нам будет по дороге - заодно починим унитаз. Или он сам как-нибудь починится. Каким-нибудь особенным спосо­бом. А сосед - что сосед? Наверняка он здесь, среди нас, тоже пронзает облака. А если нет - так ему и надо. Пусть тонет в фекалиях! Нам не­когда, нам нужно ввысь, к Солнцу. Сейчас разлетится вдребезги клетка рабства, и Свобода... И тут со всего маху мы ударяемся обо что-то твёрдое и понимаем, что это земля. Что такое, почему, нам же вовсе не сюда?! А это просто кончилась весна, и наступило лето.

Лето... Время отпусков и каникул, пляжей и курортов, голубого не­ба и "цыганских" дождей с солнышком, южных фруктов и местных ягод, зо­лотеющих хлебов, о которых любят писать газеты, и бронзовеющих под солнцем девушек в невесомых нарядах, на которых (девушек) любим смот­реть мы сами. Как гармонирует со всем этим наш вождь! Вот только жаль, что мы так редко видим его среди нас, да и то всё больше на трибуне, а чаще - на постаменте, в газете, по телевизору. В самых высших сферах гордо реет он, наш сокол ясный, и сердце замирает, когда видишь, с ка­кими птичками они ищут друг у друга в перьях блох и трутся клювами. Мы так рады за него, за его простенький костюмчик от лучшего парижского портного, за бриллианты его жены, за личный служебный самолет, который всегда готов доставить их в любую точку земного пара. Вождь весь в за­ботах о нас, даже в отпуске, который он как-то постепенно привык про­водить в Монте-Карло, о чём мы тоже узнаём из газет. Большому кораб­лю - соответствующее плаванье. У нас тут, правда, дела как-то не очень. С работой не совсем, хотя лучше, чем с зарплатой, фрукты всё больше магазинные, с химией, базарных почему-то не хочется. Сосед сни­зу в суд подал, несмотря на то, что унитаз сантехник в конце концов починил. За две бутылки. В общем, так как-то жизнь. Но это ничего, пустяки, зато пернатый наш в порядке. Все говорят, что он наш человек в тех самых коридорах. Его власть - это наша власть, и, наверное, его костюм - это наш костюм. Попросить, что ли, поноситъ? Только разве пробьёшься: милиция вокруг него, как на Сенатской площади, и дубинки наперевес, а бывший сержант, теперь полковник в штатском, стоит за его драгоценной спиной, орясина, головой вертит, будто локатором, и взгля­дом толпу режет, убийц всё ищет, должно быть. А сокол-то ручками.. то есть крылышками помахивает, грудку выпячивает, на трибунку вспархива­ет. А вот и клювом на народ щёлкать начал. Спасибо, кормилец, удосто­ил. Только... дождь что-то накрапывает, пожалуй, нам домой пора.

Осень. Как быстро всё минуло. Льёт с неба, льёт, мерзость, грязь, холод. По дороге ветер несёт листья, волочёт по асфальту ветки, бума­гу, смятую и бессмысленную, как жизнь, Сосед-лабух за стеной репетиру­ет Бетховена, сосед-токарь над головой куёт семейное счастье. И под эту смесь второй симфонии с отбойным молотком по улицам уплывают вдаль тёмные силуэты в калошах, низко надвинутых шляпах и плащах с поднятыми воротниками. Они кажутся близнецами, и лишь когда ветром их подносит вплотную к нашим окнам, мы узнаём их. Вожди покидают нас, их время ис­текло. Они ещё тянут к нам руки, они распластываются по стёклам, цеп­ляются за выступы стен, всматриваются в наши лица. Они ещё на что-то надеются. Поздно. Наши глаза холодны, сердца тверды, как камень. Они со вздохом отлепляются от стёкол, осенний вихрь подхватывает, сминает их, скручивает и уносит за горизонт. Мы садимся в кресла и включаем телевизор. Скоро наступит зима.


^ ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ Как Лёва решил эмигрировать
Вся эта история началась с того, что к нам в контору пришел хасид. Нечего себе такой хасид, хорошо упитанный, глаза горят и в шля­пе. Ну, для чего в трудовой, извините за выражение, коллектив может заявиться раввин или, например, вот этот хасид? Глупый вопрос - естественно, для культурного обмена, и эмиграция тут совершенно ни при чём. Это как с курсами языка иврит: тоже открывали под речи о спасении национальных традиций, а в результате спасать оказалось практически нечего. То есть после завершения обучения традиции вместе с их носите­лями: убыли далеко на юг красивыми самолётами международных линий, в чём, как выяснилось, и состояла культурная миссия данных курсов. Лёву туда тоже приглашали, но он по непобедимой привычке опаздывать посто­янно приходил к концу очередной лекции о зловредности сионизма, како­вая каждый раз имела место после занятий. Делалось это по распоряжении властей из соображений сохранения мирового равновесия, но помогало плохо. Между прочим, среди решивших отправиться из нашего города на землю предков большинство в качестве основной причины отъезда называли сильные впечатления, вынесенные с этих самых антисионистских лекций, каковые, кстати, читал большой друг еврейского народа араб-суннит ро­дом из-под Жлобина, Так и говорили: после двенадцатой лекции этого жлоба страстно захотелось поугнетать борющийся народ Палестины. В об­щем, профилактика не действовала, и только Лёва ввиду вышеупомянутой причины не подвергся влиянию ни курсов, ни лекций и остался чист душой и верен родной стране. Однако визита хасида он не перенёс. Собственно, виноват не экзотический гость, а Самигулла со своей дурацкой привычкой обмениваться головными уборами. У него дома уже большая коллекция, включающая даже помятый гусарский кивер, происхождение коего темно и странно, Короче говоря, хасид отмахивался от тюбетейки, Самиг настаи­вал, тоже применяя при этом руки, а также любимый дедовский кинжал. Куперовский, у которого не вовремя взыграли национальные чувства, рвал на Самигулле халат, а переводчик с криками "шлимазл" и "помогите, то­варищи" метался вокруг вплоть до прибытия ОМОНа, который всех разнял. Скандал погасили, Лёву успокоили, но, видимо, не совсем, и через пят­надцать суток, в течение которых он боролся за чистоту родного города, мы узнали, что он подал заявление. На выезд.
^ Лёва Куперовский и языковый барьер
Левиной репатриацией занималась вся семья. Дядя Исак метался по городу и скупал в комиссионках мелкие, но ценные вещи, которые Лёва должен был впоследствии продать, чтобы ему хватило на первое время. Тётя Злата-Броха писала всем израильским родственникам (где-то там жил дядя Изя, который не давал никому адреса, но у которого имелось за ду­шой несколько лишних шекелей, и даже, по слухам, была своя машина). Заодно она отправила пяток посланий в Америку и Австралию, потому что мало ли как жизнь обернётся. Дед Авраам, обладатель значка "Ветеран ЧК" и шашки с гравировкой "Меткий стрелок" лично от товарища Непоросе­ва, демонстрировал Лёве приёмы джиу-джитсу и самбо, которые должны бы­ли безусловно ему пригодиться при встречах с арабскими террористами. Попутно он проводил с внуком политбеседы, объясняя, что интифада - это мирная борьба палестинцев за свои и без того неотъемлемые права. Дру­гой дед, Моисей, ездил в Москву, где, распушив пейсы и громогласно ут­верждая, что он ветеран семидневной войны и вдобавок из рода Давидова, прорывался без очереди в израильское консульство для совершения соот­ветствующих бюрократических процедур. Мама о бабушкой с утра до вечера пекли пирожки в дорогу, большую часть которых, правда, съедали забре­давшие на кухню домочадцы. И, наконец, дядя Исав занимался самым важ­ным, он втолковывал Лёве премудрости будущего родного языка.

- Английский я тебе преподавать не буду, это примитивный язык, который ты легко изучишь на месте, - гремел он на всю квартиру, грозно тряся черной бородой и взлохмаченной шевелюрой. - Я тебя учу еврейско­му, без которого ты там будешь как без рук.

Титанический труд дяди Исава, надо сказать, увенчался успехом, и к моменту отъезда Лёва свободно произносил всё необходимое и даже мно­го лишнего.

На аэродроме Куперовские прощались так горячо, что вылет пришлось отложить на два часа. В далёком Средиземном море у командира сирийской подводной лодки, который ожидал Левин самолёт с гнусными намерениями и наведёнными ракетами "поверхность - воздух", отказали нервы, и он уб­рался домой. Международного диверсанта Ясера Газавата в Тель-Авиве на посадочной полосе хватил солнечный удар, и он впервые в жизни сорвал задание. Шпионка лёгкого поведения Мотя Харьман не дождалась первого пилота советского лайнера в холле тель-авивского отеля для отдыхающих лётчиков, и он лишился возможности продать Родину за несколько тысяч долларов. И еще множество крупных и мелких происшествий случилось из-за непредвиденной задержки, но мир об этом так и не узнал.

Лёва настолько устал от бурного расставания с домочадцами, что заснул сразу же, едва опустился в своё кресло в самолете, и не видел тарелочку Куперовского-с-Веги, провожавшую его до самого финиша. Ему снился дядя Изя, который перебирал золотые монеты, складывая их в ров­ные, приятные для глаз столбики по десять штук. Окончив счёт, дядя Изя спрятал завёрнутые в полотно цилиндрики в деревянную рамку своей фо­тографии на бабушкиной тумбочке и исчез.

Лева протянул руки к фотокарточке и проснулся. Самолёт уже никуда не летел. Стоящая у выходной двери стюардесса голосила:

- Конечная! Выходьте, Тель-Авив. Вагон дальше не идёт. Счастливо­го пути. Хватит дрыхнуть. Растолкайте того старого хрыча! Слышите, вам говорю - разбудите вашего дедушку, а то я сама за него возьмусь. Покиньте салон!

Лёва ступил на родную землю и ничего не почувствовал. Шагнул ещё раз - опять ничего. Он вздохнул, пожал плечами и пошёл на досмотр.

На таможне почти не проверяли и совсем не разговаривали. Иммиг­ранты текли рекой, и, слегка задержавшись на пороге у таможенной стойки, вливались в застоявшееся болотце перед солидной дверью с таб­личкой "Абсорбция". Здесь пришлось подождать. Только часа через два Лёву пригласили внутрь, в просторный зал, стены которого были увешаны парадными портретами прежних, нынешних и будущих вождей Израиля. Здесь иммигрантов обрабатывали сразу десятками, швыряя им кучи анкет, кото­рые можно было заполнять на английском или на русском языках. Лёва, давно растерявший не только школьный, ко и университетский словарный запас, выбрал второе. Изъяв листки с ответами, Куперовокого провели к столу, за которым сидел солидный лысоватый господин в синем костюме. Лёва вспомнил уроки дяди Исава и бодро произнёс:

- Шолом алейхем.

Господин, не отреагировав на приветствие, спросил на доступном ему русском:

- Вы говорить ин еврейски мова?

- Шолом алейхем, - гордо повторил Лёва, упирая на безупречное одесское произношение и про себя удивляясь тупости чиновника.

- Это есть ин еврейски? - догадался чиновник.

- Конечно, - ответил Лёва на языке прежней родины, поняв, что со­беседник не говорит по-еврейски.

- Импоссибл, - вздохнул господин в синем. Помолчав, он попросил:

- Скажить ещё что-нибудь еврейско.

- Нит гедайген, шлимазл, - произнёс Лёва первое, что пришло в го­лову.

Господин в синем встал, подошёл к Лёве, обнял его и неожиданно зарыдал, роняя слёзы на любимый Левин клетчатый пиджак. При этом он бормотал:

- Двадцать лет. Двадцать лет не слышать идиш. О, ненька Украина! О, кохана Жмеринка!

Периодически он отходил к столу, черкал что-то в своих бумагах, нажимал на клавиши персонального компьютера, звонил по телефону, пере­давал по телефаксу, попутно сквозь слезы объясняя Лёве, что в мире су­ществует два еврейских языка, из коих Лёва с помощью дяди Исава выучил один, а здесь, в Израиле, из-за сложного сцепления обстоятельств в хо­ду как раз другой.

- И сделать ничего нельзя? - с надеждой спросил Куперовский.

- Я уже пробовать, - грустно ответил чиновник. - Нельзя.

Он вручил Лёве пачку шекелей, брошюрку с адресами, по которым следовало обратиться, направление в гостиницу и лично проводил к выхо­ду, который находился строго напротив входа, так что кабинет абсорбции странно напоминал тамбур поезда. Лёвины вещи, которые кто-то уже пере­нёс туда и сложил перед порогом, усиливали это впечатление, Куперовс­кий открыл дверь и вышел в страну, языка которой не знал. За его спи­ной, умиляясь собственной ностальгии, плакал чиновник.
^ Лёва Куперовский - израильтянин
Каждое утро начиналось одинаково, Левин сосед по номеру, здоро­венный хасид из Еревана, поросший диким волосом и похожий на страдаю­щего бессонницей гиббона, с размаху ударял кулаком па кнопке будильни­ка и приветливо рычал Лёве что-то непонятное (он принципиально разго­варивал только на иврите). Потом хасид выносил искорёженные часы в му­сорное ведро, умывался и долго брил щёки, шею и грудь (по пятницам Лё­ва помогал ему брить спину). Окончив утренний туалет, он снимал с пол­ки пудовый талмуд, накидывал на голову желтый платок и истово молился, время от времени заглядывая в книгу. При этом он периодически ударял себя двумя руками по голове или кулаком в грудь, чем опять-таки прият­но напоминал гиббона, которого Лёва увидел как-то раз в телепередаче "В мире животных" и полюбил. Хасид беседовал с Богом так горячо, что соседи по этажу начинали стучать в стены, но ничто не могло заставить его понизить громкость звучания. Наконец он вставал с колен, клал пла­ток и талмуд на место и отправлялся в город делать деньги. Хасидство ему в этом не мешало. Именно он, несмотря на языковый барьер, в первый же день знакомства помог Лёве избавиться от вещей, которые тот привёз на продажу. Объяснялись они при этом с помощью мимики, жестов, рисун­ков и пачки шекелей, которой хасид махал перед Лёвиным носом, порой нарочито задевая его краем купюры.

Примерно через час после ухода соседа поднимался с постели и Ку­перовский. Он продолжительно зевал, сладко потягивался и, предвари­тельно умывшись, позавтракав и прихватив немного шекелей из изрядно потощавшей пачки, также отправлялся в город, У него было четыре часа свободного времени до визита к учителю языка, и Лёва посвящая их зна­комству со страной и погоне за удовольствиями. Работу он не искал, привычно полагая, что она, как рысь в лесу, сама человека найдёт. И она действительно его находила, хотя для объяснений с работодателями приходилось привлекать переводчика из советских репатриантов. Недели три Лева пробыл зазывалой во фруктовой лавке, смачно поедая киви и всем своим видом демонстрируя, как это вкусно и полезно. Хозяин вогнал его, когда обнаружил, что Лева уничтожает фруктов больше, чем удаётся с его помощью продать. Некоторое время после этого он проработал у са­пожника, разнашивая для капризных клиентов тесную обувь. Один раз он снялся в кино и сразу в качестве главного героя - в ролике, реклами­рующем новое слабительное, причём выглядел столь натурально, что бла­годарная фармацевтическая фирма презентовала ему двадцать килограммов препарата и пообещала и в дальнейшем не забывать. Во время выборов в кнессет Куперовский - загримированный (багровый нос, прыщ на лбу, си­няк под глазом), с наклеенной окладистой чёрной бородой и всклокочен­ной шевелюрой (собственной), в косоворотке с пятиконечной звездой во всю грудь, огромных смазных сапогах и тёмно-зелёных галифе, с бутылкой водки в кармане - по заказу блока "Ликуд", конкурента Партии труда, стоял неделю у штаб-квартиры этой партии и хрипло по-русски призывал прохожих отдать ей свои голоса, обещая взамен построить в Израиле ком­мунизм и вернуть на родину Ясера Арафата. Затем Лёва трудился в кибу­це, куда его устроил троюродный племянник мамы, но через месяц его изгнали, потому что, глядя на Куперовского, слишком многие начали при­ходить на поле к обеду, съедать половину собранных овощей и фруктов, а главное - отказываться изучать труды основоположников научного сиониз­ма. Список прегрешений Лёвы был широк: он шатался по деревне после от­боя, игнорировал общий подъём, смотрел по телевизору не рекомендован­ные в кибуце передачи, за столом начинал есть раньше старейшины и не захотел донашивать рубашку племянника раввина (это и стало последней каплей).

Но лучшее место, которое за всё это время получил Лёва, - это должность субботней обезьяны. Дело в том, что правоверным евреям (а Лева таковым, увы, не был) по субботам запрещено работать. То есть настолько запрещено, что даже нельзя, к примеру, включить свет, очис­тить яблоко или спустить воду в туалете, не говоря уже о чём-нибудь ещё. Для всего этого следует иметь учёную обезьяну, которая и должна трудиться вместо хозяина. Между тем дрессированных обезьян мало, стоят они дорого и вдобавок частенько неправильно истолковывают распоряжения хозяина, что может привести к смешным и нелепым ситуациям. Вот Лёва и заменял вышеописанное животное в одной богатой семье: его услуги обхо­дились дешевле, он был явно сообразительнее и, по словам хозяйки (я с ней решительно не согласен), даже внешне очень похож на шимпанзе. В этом семействе Лёва подрабатывал более полугода, и все настолько при­выкли к нему, что дети и женщины рыдали, когда он брал расчёт, но всё же пришлось с ним расстаться, потому что никто из хозяев уже просто не мог выносить его красный пиджак в крупную зелёную клетку с золотым крылатым драконом во всю спину, а Лёва положительно не мог обходиться без него - пиджак напоминал ему любимую некогда девушку, которая, собственно, и покинула Лёву из-за этого пиджака - ну, и широкого лило­вого галстука с пальмой.

Так протекали трудовые будни Куперовского, но где бы он ни рабо­тал, ровно в четырнадцать часов должен был прибывать к преподавателю языков. За опоздание уменьшали пособие, поэтому Лёва никогда не опаз­дывал более, чем на час, Учителем был пожилой японец, то есть японский еврей - щупленький, желтолицый, узкоглазый и по-восточному вежливый. Встречая Куперовокого, он кланялся, Лёва кланялся в ответ, японец кла­нялся ещё ниже, Лёва -тоже, и так далее до тех пор, пока учитель, взглянув на свои "Сейко", не спохватывался, что уже минут двадцать, как пора начать урок. Японец был очень терпелив. Восемь месяцев он настойчиво вдалбливал в голову ученика иврит, но окопавшийся там идиш упорно не желал допустить конкурирующий язык на свою территорию. За это время Лёва как-то незаметно освоил японский, но всё, чего он дос­тиг в иврите, - это научился правильно произносить "Израиль", "Тель-Авив" и "Менахем Бегин". Отчаявшийся японец попытался обучить Куперовского хотя бы второму из государственных языков - английскому, но и здесь они почему-то потерпели фиаско, хотя, сравнительно с иври­том, продвинулись дальше: Лева запомнил три фразы - "Ду ю спик инг­лиш?", "Ай доунт спик инглиш" и "Май нэйм из Лев Куперовский". В конце концов преподаватель проявил восточную сообразительность и нашёл вы­ход: он вспомнил, что орангутанга за шесть недель удаётся обучить язы­ку глухонемых. Возможно, на эту идею его натолкнул сам Куперовский, разболтавший про свой субботний приработок, но, во всяком случае, мысль оказалась плодотворной, и всего за восемь с половиной недель Лё­ва блестяще освоил язык жестов. Теперь он, наконец, мог общаться с ко­ренными израильтянами - по крайней мере, с глухонемыми. А если доба­вить сюда иммигрантов из нецивилизованных стран, среди которых многие помнили идиш или русский, то Лёвина аудитория расширяется, и все пути открыты для него. Так напутствовал Куперовского освободившийся от уче­ника японец, прощаясь. Напоследок он признался Лёве, что никогда не сможет его забыть.

Теперь, если ему нужна была помощь, Лёва бросался к прохожим или к полисмену и принимался быстро жестикулировать, комментируя свои пас­сы по-русски или на идише. Порой встречные пугались и убегали, но большинство относилось к нему благожелательно и пыталось помочь. В ма­газинах ему продавали товары дешевле, в кинотеатры часто пускали без билета. Кстати, Лёва кино очень любил и посещал почти каждый день, но из-за понятных затруднений лингвистического порядка вынужден был огра­ничиться триллерами и фильмами ужасов, в которых текст не играл особой роли, Он мог бы, конечно, включить в своё меню ещё и кинопорнографию, где осмысленная речь и вовсе отсутствует, но стеснялся.

Газет Лёва не покупал. По вечерам он читал мамины письма. Мама писала часто, и из её посланий Лёва узнавал обо всём, что происходило в Израиле. "Ну как ты там, сынок? Слышали по телевизору, что у вас прошли выборы, и победила Авода. Говорят теперь улучшатся отношения с арабами. Ты ходил голосовать, Лёва? Надо непременно участвовать в по­литической жизни, у вас так принято. Всегда голосуй за ту партию, ко­торая победит, это тебе поможет по службе. Тётя Лея писала, что у вас жарко, одевайся полегче, а то вспотеешь, продует - простудишься. Ешь больше фруктов. Кстати, где ты их покупаешь? Мы говорили по телефону с тётей Розой и дядей Борухом, я им продиктовала твой адрес, они зайдут. Дядя Борух очень толстый, не пугайся, они не будут у тебя есть, они дома поедят. Розочка сказала, что в трёх кварталах от тебя есть фрук­товая лавочка Рейзена, там дёшево и очень вкусные эти - гири, что ли, я знаю? У вас там каменные полы, не ходи босиком. Недавно под Хайфой палестинцы взорвали автобус, столько жертв. Никогда не езди на автобу­сах, особенно за город, И что это делается, как это кнессет разрешает? Учти на следующих выборах, Лёва, за нынешних не голосуй, выбирай дру­гих. Дядя Борух сказал, что эта Авода всё равно скоро сломает себе шею - нечего на них и ставить. Фира из Хайфы обижается, что ты её не навещаешь. Съезди к ней, сынок, она уже старенькая, адрес в моём прош­лом письме. Только не на автобусе. Держись подальше от палестинцев, они тебя обидят, ты у нас доверчивый. Пиши чаще. Целую. Мама".


^ Куперовский борется о интифадой, или Лев пустыни
Денег стало катастрофически не хватать, и Лёва переехал в другую гостиницу, подешевле, а затем и вовсе снял комнату у одного местного, родители которого приехали ещё из польского Львова. У Лёвы был отдель­ный вход, и хозяева ему особенно не докупали, появляясь лишь за кварт­платой.

Как-то раз, гуляя по городу, Лёва заметил за квартал впереди себя старика, показавшегося ему смутно знакомым. Память услужливо вытолкну­ла на поверхность картинку: Лёвушке два года, и к ним в гости регуляр­но заходит будущий миллионер дядя Изя, который потряс детское вообра­жение большим животом, длинной бородой и шикарным жёлтым портфелем крокодиловой кожи. И хотя с тех пор богатый родственник похудел и сбрил бороду, но портфель был с ним, и Куперовский его сразу узнал. В этот момент старик перешёл на другую сторону проспекта,

- Дядя Изя, - закричал Лёва, - дядя Изя!

Старец вздрогнул и с не присущей его возрасту прытью кинулся бе­жать. Лёва бросился ему наперерез сквозь поток машин,

- Дядя Изя, стойте! Я ваш племянник Лёва Куперовский из России, я вас искал!

Ревели моторы, выли тормоза, скрежетал металл, слышались прокля­тия на всех языках мира. Падали телеграфные столбы, стучали по асфаль­ту просыпавшиеся из грузовика апельсины, летели над проспектом утиль из перевернувшегося мусоровоза и доллары из самопроизвольно раскрывше­гося банковского броневика, гулко детонировали мины в трёх врезавшихся друг в друга малолитражках палестинских, сирийских и ливийских терро­ристов, соответственно (так Лева вновь, сам не зная того, спас сотни человеческих жизней), громко кудахча, разбегались из расколовшегося рефрижератора размороженные куры. Когда Лёва достиг противоположной сторона проспекта, миллионер как раз сворачивал за угол.

- Дядя Изя, подождите! - отчаянно возопил Лёва, и в это мгновение его схватили за руки двое полицейских.

- Мистер Куперовский? - спросил один из них.

Запыхавшийся Лёва только кивнул. Полисмен стал ему что-то гово­рить на иврите, но быстро почувствовал, что Куперовский ничего не по­нимает. Перешёл на английский - вновь неудача. Тогда полицейский пока­зал Лёве его фотографию, посмотрел на неё сам, обвёл всю округу преу­величенно внимательным взглядом, стал на четвереньки, понюхал земли, зарычал, обежал вокруг Лёвы, поднялся на ноги, ткнул Лёву в грудь пальцем, потом отошёл от него на несколько шагов, прицелился в Купе­ровского из воображаемого ружья и нажал невидимый курок. После этого он потёр руки и удовлетворённо улыбнулся. Теперь Лёве всё стало ясно. Посадят в лагерь или расстреляют...

- За что? - закричал Куперовский и потерял сознание.

Очнулся он спустя несколько часов в лагере для новобранцев. Ока­залось, что пантомиму Лёва понял неправильно. Просто ему пришло время служить в армии, а поскольку новый адрес Куперовского властям не был известен, на него объявили розыск. Всё это объяснил Лёве капрал, гово­рящий по-русски. Он же рассказал, что таких безъязыких, как Лёва, здесь много, из них даме сформирована особая часть - рота, которую местные остряки называют Красной Армией, а майора, её командира - со­ответственно, Будённым, хотя на самом деле это бывший провизор Семён Муравейчик из Жмеринки. Сейчас новичкам предстоит закончить курсы мо­лодого бойца - их в данный момент проходит даже один пятидесятилетний профессор филологии, не получивший своевременно в Союзе должной воен­ной подготовки - а потом их отправят в пустыню прикрывать собой мирные израильские города от отрядов палестинских террористов.

Больше трех недель Лёву обучали стрелять из автомата, бросать гранату, голыми руками обезвреживать вооруженного до зубов диверсан­та - но он так ничего и не освоил. То есть стрелять-то он стрелял - дело нехитрое - но не попадал. Или попадал, но не туда, куда следова­ло. Однажды таинственным образом угодил в склад боеприпасов, находив­шийся у него за спиной, хотя целился, конечно, вовсе не туда, а, нап­ротив, в майора, прогуливавшего дога правее стрельбища. Несколько се­кунд все в ужасе ждали детонации, но её, к счастью, почти и не случи­лось. Разве что крышу в штабе снарядом снесло. Ну, и остальные успехи Куперовского были на уровне. К концу месяца на его имя в часть пришла медаль "За бесстрашную борьбу с терроризмом" - награда за памятный случай на проспекте. Начальство очень обрадовалось и, поздравив Лёву перед строем, спешно присвоило ему звание сержанта и досрочно выпихну­ло с курсов. После этого Куперовский служил очень недурно, исчезая из части после утреннего построения и возвращаясь только к отбою, - весь день он проводил в близлежащем городке. Вскоре, однако, беззаботная жизнь кончилась - пришёл приказ выступить на борьбу с интифадой. Рота была окончательно сформирована, и под началом у Лёвы неожиданно для него оказалось отделение - десять человек.

Перед отъездом Будённый выстроил Красную Армию и произнес речь:

- Новобранцы и опытные бойцы! Сегодня нам предстоит отправиться в доход на защиту нашей горячо любимой родины - Израиля - от арабских бандитов и убийц. Теперь от нас зависит, будут ли соотечественники спать спокойно. Главное - дисциплина и организованность, и тогда побе­да неизбежна. Но если всё-таки придётся отступать - надо это делать без паники, не бежать, пропускать старших по званию вперёд и сохранять достоинство, чтобы вашим седым отцам не было стыдно за вас. И, во вся­ком случае, хоть оружие не бросайте - вы за него материально ответст­венны, будут вычитать из зарплаты. Если понадобится, в первую очередь избавляйтесь от гранат - они дешевле, к тому же, может быть, взор­вутся, арабы испугаются и отстанут. Помню, в Жмеринке, когда мы вече­ром дружинили возле танцплощадки, навстречу вышел знаменитый на всю округу хулиган Яша Лимончик, так мы сразу сообразили, как поступить, и... Впрочем, это неважно. Автомат вешайте на шеи, чтобы не потерять на бегу. Если попадёте в плен, сразу объясните, что ничего не знаете. И не бойтесь - террористы вас долго держать не будут, предпочтут обме­нять на что-нибудь ценное, В случае чего вас отобьют коммандос, и если уж не вы, то, по крайней мере, ваши тела вернутся к безутешным семьям. И пусть наши враги так живут, как мы дадим им надругаться над вашим дорогим прахом. Итак, вперёд, мои орлы, грудями прикроем от супостата нашу новую родную землю!

Военный городок, в котором разместили роту, располагался в пусты­не и защищал с юго-востока собственно Израиль от оккупированных терри­торий, на которых всё ещё жили арабы. Со всех сторон, насколько доста­вал глаз, простирался тот самый песок, на котором, по преданию, был построен Тель-Авив. Кое-где на горизонте смутно виднелись поселения палестинцев, от которых можно было ожидать различных. гадостей. В тылу осталось несколько небольших городов, в той или иной степени охвачен­ных интифадой, По земле ползали ядовитые змеи. С неба в любую минуту могли посыпаться ракеты "Скад" - привет от иракского народа, а заодно и родного советского, который Ираку эти игрушки поставил. В общем, ку­рорт. Неделю просто скучали. Укладываясь спать, солдаты каждый раз не­добрыми словами поминали прародителя Авраама, столь удачно выбравшего евреям местожительство. Постоянно хотелось пить. Наглый варан едва не утащил Лёвину медаль - вместе с Лёвой, который был к ней прицеплен.

Наконец поступило распоряжение выехать в соседний город, где па­лестинцы разынтифадились вконец. Предвидя грядущие свершения своих ор­лов, майор лично проинструктировал солдат, напомнив, что, хотя пули пластиковые, а граната всего лишь со слезоточивым газом, испытывать их на своих товарищах всё-таки не следует.

Рота Будённого, перегородившая проспект, казалась маленькой и жалкой по сравнению с надвигавшейся тысячеголовой толпой. Людская мас­са ползла от края до края улицы, слизывая деревья, проглатывая и пере­варивая автомобили, выдавливая стекла ж выедая аппетитное содержимое магазинов. Она ругалась по-арабски, размахивала дубинами и кинжалами, зажатыми в сотнях конечностей, плевалась камнями и бутылками с зажига­тельной смесью. Лёве стало тревожно. Он расстегнул клапан на кармане и вынул мамину фотографию, чтобы в последний раз перед смертью посмот­реть на неё. В этот момент шальной порыв ветра вырвал карточку ^ Калабухова Светлана Николаевна
Учитель русского языка и литературы, заместитель директора по ВР МОУ «Захаровская СОШ», Волгоградская область.

Работаю в школе 16 лет. Очень нравится общаться с детьми, помогать им в развитии их творческих способностей. С 2006 года в нашей школе создана редакция газеты "Школьная жизнь", руководителем которой я являюсь. Участвуя и побеждая в конкурсах школьных издательств, ребята из редакции трижды побывали в ВДЦ «Орленок» (г. Туапсе) на профильных сменах «Сто классных газет», дважды – в Москве, на Днях школьной прессы. А это новый опыт, преодоление себя, преодоление внешних препятствий, стремление двигаться только вперед и в ногу со временем! В свободное время люблю читать, вязать, готовить (особенно печь). Играю