Реферат: Германия начинает терять позиции центра мировой науки о языке, а страны, ранее находившиеся на периферии ее развития, начинают выдвигать крупных ученых

АНТУАН МЕЙЕ И ЖОЗЕФ ВАНДРИЕС

К началу XX в. Германия начинает терять позиции центра мировой науки о языке, а страны, ранее находившиеся на периферии ее развития, начинают выдвигать крупных ученых. В это время одной из ведущих лингвистических стран становится Франция, где долгое время определяю­щее значение для развития лингвистики имела деятельность А. Мейе и Ж. Вандриеса. Эти ученые прямо принадлежали к школе Ф. де Соссюра: А. Мейе непосредственно учился у него и посвятил учителю свою самую известную книгу, а Ж. Вандриес был учеником А. Мейе. Тем не менее они, восприняв ряд соссюровских идей, остава­лись учеными более традиционного склада, компаративистами по пре­имуществу.

Антуан Мейе (1866—1936) был признанным главой французской лингвистики первой трети XX века, долгое время он оставался непре­менным секретарем, то есть фактическим руководителем, Парижского лингвистического общества. Библиография его трудов включает 24 книги и 540 статей. В большинстве они посвящены разным аспектам индоев­ропеистики. А. Мейе был компаративистом широкого профиля, авто­ром исследований почти по всем группам индоевропейских языков. Совместно со своим учеником М. Коэном он был главным редактором фундаментального коллективного издания «Языки мира», содержащего очерки большого количества известных науке того времени языков; в предисловии к изданию А. Мейе изложил принципы классификации языков. В книге «Языки современной Европы» он затрагивал пробле­мы социолингвистики. Есть у него и публикации общетеоретического и методологического характера. Еще при жизни А. Мейе стал как бы эталоном видного и авторитетного в мировой науке языковеда, а для ниспровергателей традиций вроде Н. Я. Марра — образцовым предста­вителем «старой» науки. Показательно и то, что на русском языке из­даны четыре книги А. Мейе, вероятно, больше, чем какого-либо другого западного лингвиста, а самый знаменитый его труд, «Введение в срав­нительное изучение индоевропейских языков», выдержал с 1911 по 1938 г. три русских издания (во Франции при жизни автора книга вы­ходила семь раз).

А. Мейе не был чужд научного новаторства, но в целом его деятель­ность во многом была завершением и подведением итогов лингвистики XIX в., в основе которой лежал сравнительно-исторический метод. Дея­тельность Ф. Боппа, Р. Раска, Я. Гримма, А. Шлейхера, младограмматиков и других ученых, создававших и совершенствовавших этот метод, была в основном завершена и обобщена А. Мейе. Его «Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков», впервые изданное в 1903 г. и перерабатывавшееся при переизданиях, в четкой и доступной форме излагало ре­зультаты, полученные индоевропеистикой XIX в. Даже сейчас, когда в его фактической стороне кое-что устарело, оно не потеряло значения, остава­ясь хорошим введением в индоевропеистическую проблематику. В книге также подробно обсуждаются проблемы метода компаративного исследо­вания.

В целом А. Мейе сохранял как общую направленность компаратив­ных исследований, выработанную его предшественниками, так и совокуп­ность рабочих приемов компаративистики, накопленную за столетие. В большинстве случаев А. Мейе следует за младограмматиками как в об­щем понимании истории языков, так и в конкретных вопросах. Однако ряд младограмматических идей он довел до большей последовательности, а по некоторым вопросам отошел от младограмматической точки зрения.

Он в полной мере сохранял общее для всей компаративистики XIX в. понимание языкового родства и сформулированное А. Шлейхером понятие индоевропейского праязыка (индоевропейского языка, как его на­зывает А. Мейе): «Чтобы установить принадлежность данного языка к числу индоевропейских, необходимо и достаточно, во-первых, обнаружить в нем некоторое количество особенностей, свойственных индоевропейско­му, таких особенностей, которые были бы необъяснимы, если бы данный язык не был формой индоевропейского языка, и, во-вторых, объяснить, ка­ким образом в основном, если не в деталях, строй рассматриваемого языка соотносится с тем строем, который был у индоевропейского языка». То есть здесь индоевропейский язык понимается как реально существовав­ший язык. Однако несколькими страницами ниже автор завершает пер­вую, общетеоретическую главу книги фразой, где «индоевропейским язы­ком» называется нечто принципиально иное: «Здесь мы будем рассматривать только одно: соответствия между различными индоевро­пейскими языками, отражающие древние общие формы; совокупность этих соответствий составляет то, что называется индоевропейским языком». То есть индоевропейский язык — не реальный язык, а конструкт, создава­емый компаративистами, неизбежно отличающийся от когда-то существо­вавшего языка.

От прямолинейных представлений А. Шлейхера, искренне считавше­го праязык «нам совершенно известным» и написавшего на нем басню, отошли уже младограмматики. Но они еще не решались прямо сформу­лировать противоположную точку зрения. Это сделал лишь А. Мейе. Реальный праязык существовал, и в то же время мы ничего о нем ска­зать не можем, а работают компаративисты лишь с системами соответ­ствий. Тем самым представление о действительном праязыке оказыва­ется и не очень нужным, сохраняемым как бы по традиции. Здесь, безусловно, позитивизм науки конца XIX — начала XX вв. был доведен до крайности.

Сходным образом видоизменяется у А. Мейе и понятие языкового закона. Если у младограмматиков, особенно в их раннем «Манифесте», оно имело принципиальное значение и сохраняло связь с понятием за­кона в естественных науках, то у А. Мейе оно вступает в полное согла­сие с принципами позитивизма: «Что обычно называется фонетическим законом, это, следовательно, только формула регулярного соответствия либо между двумя последовательными формами, либо между двумя диа­лектами одного и того же языка» (впрочем, к подобному пониманию закона под конец пришли и младограмматики). Опять-таки предлага­лась формулировка, в большей степени учитывавшая реальную слож­ность объекта, но и знаменующая отказ от каких-либо широких и все­объемлющих построений. Само понятие закона, как и понятие реального праязыка, как бы оказывалось сохраняемым лишь по традиции. А. Мейе, как и все его предшественники, безусловно, считал, что деятельность компаративиста связана с реконструкцией того, что происходило на самом деле (представление о науке, в частности о лингвистике, как о чистой игре появилось лишь в XX в.), но вопрос о связи с реальностью все более отходил на задний план, сменяясь вопросами, связанными со строгостью и тщательностью процедур.

А. Мейе во многом учел критику младограмматизма со стороны «диссидентов индоевропеизма». Реально существовавший праязык по­нимался им не как нечто цельное, а как совокупность существовавших с самого начала диалектов, поэтому реконструкции его могут оказаться и не составляющими единой системы: где-то реконструируются черты одного диалекта, где-то — другого. «Возмущающие факторы», ограни­чивающие действие звуковых законов, у него не сводятся к одной толь­ко аналогии, как это в основном получалось у младограмматиков. Он учитывал и наличие «слов, имеющих особое произношение», вроде дет­ских слов, формул вежливости, которые «отчасти не подчиняются дей­ствию фонетических соответствий». Еще важнее наличие заимствова­ний из близкородственных языков и диалектов, которые трудно отличить от исконных слов, но которые нарушают регулярность соответствий. Наконец, большое значение А. Мейе придавал проблеме субстрата и выделял особо среди типов изменений языка ситуацию, «когда населе­ние меняет язык», что также усложняло выработанную младограмма­тиками схему.

Но в наибольшей степени А. Мейе расходился с младограмматика­ми во вопросу о соотношении индивидуального и социального в языке, здесь его точка зрения близка к точке зрения Ф. де Соссюра (отметим, что данная книга А. Мейе появилась раньше «Курса общей лингвисти­ки» Ф. де Соссюра, однако обе книги могли отражать общие беседы и обсуждения проблем двумя их авторами, к тому же у них был общий источник идей — популярная в те годы во Франции социологическая теория Э. Дюркгейма). Если для младограмматиков единственной реальностью была индивидуальная психика, а язык как общественное достоя­ние — абстракция, конструируемая лингвистами, то А. Мейе, как и Ф. де Соссюр, подчеркивал социальный характер языка. По взглядам А. Мейе, языковая система «составляет принадлежность каждого челове­ка и не встречается в совершенно тождественном виде у прочих людей, но она имеет свою ценность лишь в той мере, в какой другие члены той социальной группы, к которой принадлежит данное лицо, располагают примерно схожими системами; в противном случае это лицо не было бы понято и не могло бы понять другого... Язык, будучи, с одной стороны, принадлежностью отдельных лиц, с другой стороны — навязывается им; благодаря этому он является реальностью не только физиологической и психической, но и прежде всего социальной. Язык существует лишь по­стольку, поскольку есть общество, и человеческие общества не могли бы существовать без языка».

Младограмматики (Г. Пауль) не могли последовательно удержаться на чисто индивидуалистической точке зрения там, где речь шла о языко­вых изменениях, и поэтому прибегали к особому понятию узуса, который в отличие от языка коллективен. Точка зрения А. Мейе давала возмож­ность более простым и непротиворечивым образом объяснить процесс изменений в языке. Фактически в неявном виде здесь А. Мейе подходит к противопоставлению языка и речи; недаром, когда Ф. де Соссюр его сформу­лировал, А. Мейе вполне его принял.

Говоря о процессе изменений в языке, автор «Введения в сравни­тельное изучение индоевропейских языков» вполне в соответствии со взглядами младограмматиков подчеркивал эволюционность, непрерыв­ность развития языка, соответствующий раздел так и называется «Линг­вистическая непрерывность». Однако подчеркивается, что так происходит лишь при нормальном, спонтанном развитии языка, когда сохраняется «естественная преемственность поколений». Однако непрерывность нарушается в особых ситуациях, которые уже упоминались выше, когда население меняет язык, перенимая «язык победителей, иноземных ко­лонистов или язык более цивилизованных людей, пользующийся осо­бым престижем». Такая смена не только нарушает регулярность зву­ковых изменений, но и представляет собой случай дискретных изменений в языке.

В ряде случаев концепция А. Мейе обнаруживает близость к кон­цепции Ф. де Соссюра. Близко у них соотношение между неизменностью и изменчивостью в языке, фактически говорит А. Мейе и о произвольно­сти знака. Однако одно принципиальное положение соссюровской кон­цепции А. Мейе никогда не принимал: он не мог согласиться с разделе­нием синхронии и диахронии и тем более с жестким разграничением синхронной и диахронной лингвистики. Понимание языкознания как исторической науки у него сохранялось, хотя он иногда, как в упомяну­той книге о языках Европы, писал и о современных языках. Отметим и значительный интерес А. Мейе к социальным условиям функционирова­ния языка, а в связи с этим и к тому, что Ф. де Соссюр называл «внешней лингвистикой». Идея сосредоточения усилий лингвистов на внутренней синхронной лингвистике, объективно следовавшая из концепции Ф. де Соссюра, не могла быть близкой А. Мейе.

Ученик А. Мейе Жозеф Вандриес (1875—1960), близкий к нему по взглядам, стал как бы его преемником в качестве признанного лидера французского языкознания. По главной специальности он также был индоевропеистом, однако более всего он известен как автор книги «Язык», впервые опубликованной в 1921 г. По жанру книга близка к учебнику введения в языкознание, она популярна и доходчива, но в то же время на хорошем научном уровне разъясняет читателю основные положения науки о языке. В 1937 г. появился ее русский перевод по инициативе и под редакцией Р. О. Шор с содержательными комментариями П. С. Куз­нецова. Как и упомянутая выше книга А. Мейе, книга Ж. Вандриеса, написанная уже довольно давно, не потеряла своего значения. В связи с этим подготовлено новое русское издание книги «Язык»,которое недав­но вышло из печати.

Книга «Язык» содержит очерк сравнительно-исторического языкоз­нания, описывает основные принципы фонетики, грамматики и семантики, однако наибольший интерес представляют разделы книги, посвященные социальному функционированию языка и социальным причинам линг­вистических изменений. Здесь Ж. Вандриес выступает как один из пред­шественников тогда еще не выделившейся в особую дисциплину социо­лингвистики. Книга писалась уже после появления «Курса» Ф. де Соссюра и содержит в себе ряд соссюровских формулировок вроде того, что язык — система знаков. Однако, как и у А. Мейе, у Ж. Вандриеса нет ни строгого разграничения синхронии и диахронии, ни жесткого противопоставления внутренней и внешней лингвистики. Как раз в области внешней лингви­стики автор наиболее оригинален. В то же время Ж. Вандриес уже не понимает лингвистику как чисто историческую науку, и синхронные про­блемы занимают в ней немалое место.

Как и А. Мейе, Ж. Вандриес понимал язык как общественное явле­ние: «В любой общественной группе вне зависимости от ее свойств и величины язык играет важнейшую роль. Он — самая крепкая связь, соединяющая членов группы, и в то же время он — символ и защита группового единства». В связи с этим Ж. Вандриес оценивает и столь немодную в его время проблему происхождения языка: «Язык образо­вался в обществе. Он возник в тот день, когда люди испытали потреб­ность общения между собой. Язык возникает от соприкосновения не­скольких существ, владеющих органами чувств и пользующихся для своего общения средствами, которые им дает природа». Тем самым ученый продолжал концепцию происхождения языка от «общественно­го договора», идущую от Ж.-Ж. Руссо (он сам это признавал). Однако, разумеется, Ж. Вандриес не пытался предлагать какие-то конкретные схе­мы происхождения и доисторического развития языков. Ж. Вандриес был одним из последних ученых (не считая, конечно, пытавшегося повернуть языкознание вспять Н. Я. Марра), еще уделявших внимание проблеме про­исхождения языка, затем она полностью выпала из поля зрения лингвистов, и лишь в самые последние годы стал наблюдаться некоторый интерес к ней.

В связи с интересом к социальному функционированию языка Ж. Вандриес рассматривал и еще две немодные для того времени проб­лемы: языковой нормы и прогресса в языке. Впрочем, следует учиты­вать, что для Франции, где традиции времен «Грамматики Пор-Рояля» сохранялись больше, чем в других странах, такого рода интерес не был неожиданным.

Проблема нормы, имевшая первостепенную важность для лингви­стических традиций и сохранявшая значение для А. Арно и К. Лансло, ушла на периферию науки о языке с формированием сравнительно-истори­ческого метода. В XIX в. научная лингвистика по самому своему предмету была жестко отграничена от нормативной, а формирование структурной парадигмы не привело к какому-нибудь появлению интереса к норматив­ным проблемам (исключение, как будет дальше показано, составляли совет­ская лингвистика, где такой интерес стимулировался практической рабо­той по языковому строительству, и во многом Пражский кружок). Более того, если на ранних стадиях компаративизма еще сохранялось противопо­ставление более престижных языков культуры и письменности и более «примитивных» языков, то младограмматики окончательно покончили с таким делением, а сосредоточение послесоссюровской науки на внутренней лингвистике привело к идее о принципиальном равенстве всех языковых систем: литературных, диалектных, просторечных, индивидуальных и т. д. Тем самым позиция лингвиста резко разошлась с позицией носителя язы­ка (как писал один современный западный социолингвист, «языки равны только перед Богом и лингвистом»).

Ж. Вандриес в связи с социальным, групповым характером язы­ков обращается к вопросу о норме. Он писал: «У каждого члена группы есть ощущение, что он говорит на определенном языке, который не яв­ляется языком какой-либо из соседних групп. Таким образом, язык приобретает реальное существование в ощущении, общем у всех говоря­щих на нем. Это определение, на первый взгляд совершенно субъектив­ное, опирается на тот факт, что к ощущению общности языка присоеди­няется у говорящих стремление к известному языковому идеалу, который каждый из говорящих старается осуществить в своей речи. Между членами одной и той же группы как бы существует установившееся молчаливое соглашение поддерживать язык таким, как это предписы­вается нормой». Важно и такое указание Ж. Вандриеса: «Каждый член данной языковой общины... всегда инстинктивно и бессознательно со­противляется произволу в употреблении языка. Всякое нарушение обыч­ного употребления языка со стороны отдельного говорящего сейчас же исправляется; смех наказывает виновника и отнимает у него желание повторить ошибку». Норма понимается Ж. Вандриесом шире, чем это принято в традиции: он подчеркивает, что норма существует не только в стандартных языках, но в любом диалекте и говоре. Более того, при отсутствии фиксации на бумаге она тем строже: если литературные языки допускают вариативность, то «говорящие на говорах почти ни­когда не колеблются».

В то же время любая норма не абсолютна, а относительна. Ж. Ванд­риес приходил к такому выводу: «Правильный язык — идеал, к которо­му стремятся, но которого не достигают; это — сила в действии, опреде­ляемая целью, к которой она движется; это — действительность в возможности, не завершающаяся актом; это — становление, которое никогда не завершается».

С проблемой нормы тесно связана и проблема прогресса в языке, также к началу XX в. исключенная из активного рассмотрения в языко­знании. Отказ от стадиальных концепций, ни одну из которых не уда­лось доказать, в сочетании с позитивистским взглядом на мир привел ученых к этому времени к представлению о том, что вообще невозмож­но установить какие-либо общие закономерности в развитии строя язы­ков. А. Мейе, как и И. А. Бодуэн де Куртенэ, не признавал каких-либо классификаций языков, кроме генетической. С ростом знаний о так называемых «примитивных» языках, в частности индейских, стало окон­чательно ясно, что они ни по фонетике, ни по грамматике, ни даже по лексике принципиально не отличаются от языков «передовых» наро­дов. Все это привело к представлениям о том, что вопрос о прогрессе или регрессе в языке, о степени развития того или иного языка вообще выходит за рамки науки. Здесь, как и по вопросу о норме, позиция линг­вистов стала явно расходиться со «здравым смыслом» носителей языка.

Ж. Вандриес, обсуждая данный вопрос, занимает по нему чуждую крайностей и в целом разумную позицию. С одной стороны, он реши­тельно отверг всякую стадиальность и всякие попытки связать прогресс или регресс в языке с языковым строем. Также он выступает против смешения языковых и внеязыковых критериев: «Эстетическая и ути­литарная ценность языка не должны приниматься во внимание при оценке прогресса языка». Подвергает он сомнению и попытки вводить оценки на основании степени трудности того или иного языка для про­изношения и прочих квазиточных критериев, указывая на то, что такие критерии на деле достаточно субъективны. В целом не согласен Ж. Ван­дриес и с делением языков на «развитые» и «примитивные», хотя неко­торые различия подобного рода он все же признает: «В этих языках (языках дикарей. — В. А.) представлено лингвистическое состояние, на котором не отразилось почти совсем или в очень небольшой степени то, что мы называем культурой. Они изобилуют конкретными и частными категориями и этим отличаются от языков культурных народов, в кото­рых все меньше частных категорий и все больше категорий общих и абстрактных». Последующие более объективные исследования семантики «языков дикарей» не подтвердили такого рода точку зрения.

Но, с другой стороны, Ж. Вандриес против того, чтобы полностью от­казаться от идеи прогресса в языке вообще. Он пишет: «Об абсолютном прогрессе, очевидно, не может быть речи... Некоторый относительный про­гресс в истории языков все же можно отметить. Различные языки в раз­личной степени приспособлены к различным состояниям культуры. Про­гресс языка сводится к тому, что данный язык по возможности лучше приспособляется к потребности говорящих на нем». Говорить что-либо более конкретное по этому поводу ученый не берется.

Отметим еще одно место в книге Ж. Вандриеса, где некоторые идеи, идущие от А. Шлейхера, включаются в контекст антиномий сос-сюровского типа. В качестве «закона всякого развития языка» выделяет­ся борьба двух противоположных тенденций к дифференциации и унифи­кации языков. Дифференциация языков понимается вполне традиционно в соответствии с концепцией родословного древа. Однако Ж. Вандриес указывает на естественный предел такой дифференциации: «Уменьшая все сильнее объем групп, общению которых язык служит, эта диффе­ренциация лишила бы язык права на существование; язык должен был бы уничтожиться, став непригодным для общения между людьми. Поэ­тому против стремления к дифференциации беспрерывно действует тен­денция к унификации, восстанавливающая нарушенные отношения». Эту тенденцию не надо понимать в смысле образования смешанных языков в духе И. А. Бодуэна де Куртенэ или тем более Н. Я. Марра. Речь идет о вытеснении многих получающихся систем (говоров, диа­лектов, целых языков) теми или иными более престижными системами. Данная формулировка показывает, что Ж. Вандриес в большей степени, чем его учитель А. Мейе, имел склонность к формулированию общих законов языкового развития.

Книга Ж. Вандриеса «Язык» затрагивала широкий круг проблем. Ее автор стремился рассмотреть в ней все три главных вопроса языко­знания: «Как устроен язык?», «Как функционирует язык?» и «Как раз­вивается язык?». Но появилась книга уже тогда, когда после издания «Курса» Ф. де Соссюра лингвистика временно сосредотачивалась на рассмотрении только первой из данных проблем. Многое из проблема­тики книги надолго ушло на периферию науки о языке, что, конечно, не означает того, что сами проблемы от этого перестали существовать.

ЛИТЕРАТУРА

Сергиевский М. В. Антуан Мейе и его «Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков // Мейе А. Введение в сравнительное изуче­ние индоевропейских языков. М., 1938.

Кузнецов П. С. Комментарии // Вандриес Ж. Язык. М., 1937.

^ РАЗВИТИЕ КОНЦЕПЦИИ Ф. ДЕ СОССЮРА. В. БРЁНДАЛЬ. А. ГАРДИНЕР. К. БЮЛЕР

После Первой мировой войны европейская и американская лингви­стика развивается прежде всего в рамках структурализма и под знаком обсуждения проблем, затронутых в «Курсе общей лингвистики» Ф. де Соссюра. В разных странах складывается несколько школ, в той или иной мере развивавших новую лингвистическую парадигму. Поми­мо этого работали ученые, не создавшие школы, но также выступавшие как продолжатели того направления, которое впервые проявилось в книге Ф. де Соссюра. Именно о них и пойдет речь в этой главе.

Наше рассмотрение уместно начать, несколько нарушив хроноло­гические рамки, со статьи датского ученого Вигго Брёндаля (1887— 1942) «Структуральная лингвистика», появившейся в 1939 г. Ее автор, специалист по общему и романскому языкознанию, опубликовал несколь­ко книг, в частности изданную посмертно монографию по общей теории предлогов, но более всего он известен как автор рассматриваемой здесь статьи, по-русски изданной в составе хрестоматии В. А. Звегинцева. К 1939 г. структурализм уже занял прочные позиции в мировой науке о языке и стали достаточно ясны его основные черты, противостоящие языкознанию предшествующей эпохи, в первую очередь младограмма­тическому. Статья В. Брёндаля интересна четким и ясным суммирова­нием основных черт, разграничивающих два направления в науке о языке, а также попыткой связать изменения в методологии лингвисти­ки с изменениями в общенаучных представлениях и подходах, наметив­шихся в то же время.

Если несколько по-иному сгруппировать положения статьи В. Брён­даля, то можно выделить по крайней мере пять основных параметров, по которым он противопоставляет два указанных направления.

Во-первых, наука XIX в. «прежде всего исторична. Она изучает пре­имущественно происхождение и жизнь слов и языков, и ее внима­ние сосредоточено главным образом на этимологии и генеалогии». В лингвистике же XX в. «понятия синхронии языка... и структуры обна­ружили свою необычайную важность». При этом В. Брёндаль обращает внимание на определенную противоречивость соссюровского понятия синхронии, которое может пониматься двояко. Он склонен считать, что «время... проявляется и внутри синхронии, где нужно различать стати­ческий и динамический момент». Однако возможно и другое понима­ние синхронии, для которого В. Брёндаль предлагает иные термины: «Может возникнуть и другой вопрос: нельзя ли предложить наряду с синхронией и диахронией панхронию или ахронию, т. е. факторы общечеловеческие, стойко действующие на протяжении истории и дающие о себе знать в строе любого языка».

Во-вторых, наука XIX в. (фактически, о чем В. Брёндаль не упомина­ет, лишь второй его половины) была «чисто позитивистской. Она интере­суется почти исключительно явлениями, доступными непосредственному наблюдению, и, в частности, звуками речи... Всюду исходят из конкретно­го и чаще всего этим ограничиваются». Господствовал интерес «к мельчай­шим фактам, к точному и скрупулезному наблюдению». В XX в. появилась «новая точка зрения, известная уже под названием структурализма, — название, которое подчеркивает понятие целостности». «Она удачно избе­гает трудностей, свойственных узкому позитивизму», центральное место в ней занимает понятие структуры. В. Брёндаль указывает, что не только в лингвистике, но «почти везде приходят к убеждению, что реальное должно обладать в своем целом тесной связью, особенной структурой»; приводят­ся примеры из физики, биологии, психологии.

В-третьих, наука XIX в. стала «наукой законополагающей». Цент­ральное место в ней занимает понятие закона. «Этим законам припи­сывается абсолютный характер: с одной стороны, полагают, что они не имеют исключений... а с другой — в них видят истинные законы линг­вистической природы, непосредственное отображение действительности». В лингвистике XX в. стараются не приписывать такую значимость от­дельным изолированным законам: «Изолированный закон имеет только относительную и предварительную ценность. Закон, даже общий, не что иное как средство для понимания, для объяснения изучаемого предмета; законы, которые нужно рассматривать только как наши формулировки, часто несовершенные, всегда вторичны по отношению к необходимым связям, к внутренней когерентности объективной действительности». Иными словами, речь идет не столько о законах, сколько о моделях, которые как-то отражают действительность, но не столь непосредствен­но, как это предполагали в отношении законов А. Шлейхер и младо­грамматики.

В-четвертых, позитивистская лингвистика считала, что «единственно ценным методом является метод индукции, т. е. переход от частного к общему, и что за этими голыми фактами и непосредственными явления­ми ничего не скрывается». Однако представление о том, что индуктив­ные обобщения основаны целиком на наблюдаемых фактах, иллюзор­но: «Опыт и экспериментирование покоятся на гипотезах, на начатках анализа, абстракции и обобщения; следовательно, индукция есть не что иное, как замаскированная дедукция». Лингвистика XX в. это открыто признала и основывается на дедукции.

В-пятых, во многом под влиянием общенаучной парадигмы своего времени лингвистика XIX в. считала, что «всякий язык постоянно из­меняется, эволюционирует», а изменения в языке рассматривались как непрерывные. Но «нужно, наконец, признать очевидную прерывность всякого существенного изменения». Лингвистика XX в. учитывает «преры­вистые изменения» и «резкие скачки из одного состояния в другое». Та­кие изменения в представлениях В. Брёндаль также связывает с общена­учным контекстом, указывая на понятие кванта в современной физике, понятие мутации в современной генетике.

Сопоставляя две научные парадигмы в языкознании, датский ученый отдает безусловное преимущество новой, позволяющей более правильно и адекватно понимать природу языка.

Другим ученым, рассматривавшим новую, структуралистскую проб­лематику, был английский языковед Алан Гардинер (1879—1963). По ос­новной специальности египтолог, он также является автором двух общете­оретических книг «Теория речи и языка» (1932) и «Теория имен собственных» (1940). В первой из них, а также в статьях он рассматривал одну из важнейших проблем, поставленных Ф. де Соссюром, связанную с разграничением языка и речи.

А. Гардинер уточняет и делает более последовательной точку зрения Ф. де Соссюра. Он не склонен был рассматривать язык как систему чис­тых отношений. Также не считал он основополагающим для разграниче­ния языка и речи противопоставление коллективного и индивидуального, поскольку язык может быть тем и другим: «Существует английский язык Шекспира, Оксфорда, Америки и английский без всяких уточнений». Бли­же А. Гардинеру также содержащееся у Ф. де Соссюра понимание языка как объективной реальности, хранящейся в мозгу людей. А. Гардинер считает языком «собрание лингвистических привычек»; это «основной капитал лингвистического материала, которым владеет каждый, когда осуществляет деятельность "речи"».

Главный пункт расхождений А. Гардинера с Ф. де Соссюром связан с пониманием речи. Если для Ф. де Соссюра речь — во многом остаточное явление, от изучения которого можно и должно отвлекаться, то для анг­лийского ученого речь не менее важна, чем язык; показательно уже назва­ние его книги, в котором речь вынесена на первое место. Как говорится в статье «Различие между "речью" и "языком"», речь «в своем конкретном смысле означает то, что филологи называют "текстом"». «Речь... есть крат­ковременная, исторически неповторимая деятельность, использующая сло­ва». Подчеркиванием необходимости изучать речевую деятельность А. Гар­динер продолжал традиции В. фон Гумбольдта, от которых во многом отказался Ф. де Соссюр.

Согласно А. Гардинеру, речь складывается из трех компонентов: го­ворящего, слушающего и вещи (предмета), о которой идет речь; к ним необходимо добавляется четвертый — относящееся к языку слово, обозна­чающее вещь. Такая концепция сходна с концепцией К. Бюлера, о которой будет сказано ниже. Особо подчеркнута роль слушающего, который вовсе не является лишь пассивным воспринимателем высказываний: это рав­ноправный участник «драмы в миниатюре», которую представляет собой каждый акт речи. В связи с ролью как минимум двух участников акта речи выявляется социальность как необходимое свойство речи. В отличие от Ф. де Соссюра А. Гардинер считал, что язык содержится в речи и может быть вычленен из нее; после такого вычленения получается некоторый остаток, который является чисто речевым.

Эта концепция поясняется на примере предложения. А. Гардинер считал предложения сами по себе относящимися к речи. К языку же относятся, во-первых, слова, из которых строятся предложения, во-вторых, «общие схемы, лингвистические модели». Впрочем, А. Гардинер признает и принадлежность языку таких комбинаций слов, «которые язык так тес­но сплотил вместе, что невозможны никакие варианты их», — то есть фразеологизмов. Но, как уже говорилось выше, в связи с психологически­ми основами лингвистических традиций как раз слова, устойчивые соче­тания слов и модели предложений и хранятся в мозгу человека, тогда как конкретные предложения каждый раз создаются заново. Тем самым кон­цепция А. Гардинера глубинно психологична даже в большей степени, чем об этом прямо пишет автор.

Идеи А. Гардинера оказали определенное влияние на ряд лингвистов, в том числе на К. Бюлера, В. Брёндаля, а также на советского языковеда А. И. Смирницкого, см. его брошюру «Объективность существования язы­ка», М., 1954. В целом, однако, вопрос о том, насколько реально существова­ние языка в соссюровском смысле, оказался с 30-х гг. на периферии интере­сов структурализма: для многих ученых важнее было выявить внутренние свойства языковой системы и выработать собственно лингвистические методы в отвлечении от какого-либо психологизма.

Еще одним видным ученым, стоявшим вне основных школ струк­турализма, был немецкий психолог и лингвист Карл Бюлер (1879—1963). Помимо Германии, где он начинал свою деятельность, К. Бюлер с 1921 г. работал в Вене; именно там он написал труд, о котором дальше будут идти речь. После фашистской оккупации Австрии К. Бюлер эмигриро­вал в США, где жил до конца жизни; там он не создал ничего значитель­ного. По основной специальности К. Бюлер был психологом, и соответ­ствующим вопросам посвящено большинство его публикаций. Но в 30-е гг. логика научного исследования привела его к трудам в области языкознания; с 1932 по 1938 г. он публикует ряд содержательных линг­вистических работ, из которых самой крупной и известной является книга «Теория языка», изданная в 1934 г. В 1993 г. книга впервые появилась в русском переводе (ранее по-русски издавались и некоторые из психоло­гических трудов ученого).

В книге К. Бюлер пытался рассмотреть очень широкий круг вопро­сов. Трудно, однако, говорить о какой-либо последовательной лингви­стической теории, им созданной, скорее это совокупность размышлений ученого по многим проблемам, часто в виде спора с предшественниками; такие размышления не всегда складываются в целостную картину. Наря­ду с общими принципами науки о языке, которым посвящена первая глава книги, он рассматривает и ряд более конкретных проблем, в частности вопросы указательных слов и дейксиса, артиклей, метафоры и т. д.

Что касается принципов науки о языке, то также нельзя говорить о построении теории, охватывающей всю общелингвистическую проблема­тику. К. Бюлер высказал лишь некоторые, но важные компоненты такой теории, представляющие несомненный интерес. Отвлекаясь от конкрет­ных особенностей языков, ученый стремился «выявить исследовательские установки языковеда-практика, способствующие его успешной работе, и точно — насколько это возможно — фиксировать их в теоретических терминах». Испытав несомненное влияние Ф. де Соссюра, К. Бюлер стре­мился уточнить и сделать более последовательными его идеи.

В основу своих построений К. Бюлер положил аксиоматический метод. В его время значительное влияние имела теория аксиоматического построения математики, разработанная Д. Гильбертом; по ее образцу пред­принимались попытки аналогичной разработки основ и других наук. Та­кая теория предполагает, что выделяется ограниченное количество исход­ных аксиом, а все остальное может затем выводиться из них по определенным правилам. Сам по себе аксиоматический метод существо­вал в математике издавна, но попытки построения на его основе всех осно­ваний математики и тем более его применение к другим наукам состави­ли специфику первой половины XX в. Вслед за Д. Гильбертом К. Бюлер считал, что такая «закладка фундамента», продвигающаяся вглубь по мере развития соответствующих исследований, возможна и необходима во всех науках, в том числе, разумеется, и втгаукео языке.

К. Бюлер ограничился формулировкой аксиом, которых, по его мне­нию, четыре, не пытаясь как-то выводить из них те или иные положения языкознания. Из его четырех аксиом две — вторая и четвертая — в основ­ном повторяют положения, существовавшие до К. Бюлера. Вторая аксио­ма вслед за Ф. де Соссюром говорит о знаковой природе языка. Четвертая аксиома в соответствии с общепринятыми со времен становления европей­ской традиции представлениями выделяет две основные единицы языка, не совпадающие по свойствам — слово и предложение — и соответственно два типа языковых структур. В формулировке двух других аксиом автор книги, оставаясь в круге затронутых Ф. де Соссюром проблем, весьма ори­гинален.

Первая аксиома предлагает «модель языка как органона» (органон — философский т