Реферат: С. Г. Ильинская Политическое как эротическое

С.Г.Ильинская

Политическое как эротическое

(«Великий Отказ» Герберта Маркузе)


Сегодня борьба за жизнь, борьба за Эрос – это политическая борьба.

Г. Маркузе


В 60-70-е гг. XX века в рамках одной из политико-философских школ произошло практически полное переосмысление традиционных понятия и сферы политического, породившее одну из принципиально новых трактовок данной категории. Автором-вдохновителем нового понимания политического стал фрейдо-марксист и (невольный) идеолог «новых левых» Герберт Маркузе, а его «программными» произведениями: «Эрос и цивилизация. Философское исследование учения Фрейда» (1955), «Советский марксизм» (1958), «Одномерный человек: Исследования по идеологии развитого индустриального общества» (1964), «Конец утопии» (1967), «Психоанализ и политика» (1968), «Опыт об освобождении» (1969).

Почвой для наделения категории политического новым смыслом стала леворадикальная критика «развитого индустриального общества», которая, прежде всего, распространялась на страны западной либеральной демократии, хотя имела отношение и к лагерю планового социализма (оба «мира» были объединены под общим термином). «Критическая теория»1 Маркузе отрицает принципиальное различие между капиталистической и социалистической системами на том основании, что обе они являются модификациями индустриального общества, в котором технический прогресс способствует созданию тотальной системы, базирующейся на мощном развитии производительных сил, стабилизирующих её.

В двадцатом веке на стыке двух влиятельных учений – неомарксизма и неофрейдизма – работали многие яркие авторы. В их числе Вильгельм Райх, Эрих Фромм, которые, впрочем, в большей, нежели Маркузе, степени тяготели к психоанализу. Маркузе, всё-таки, в первую очередь, марксист-экзистенционалист, хотя и активно оперирующий базовыми фрейдистскими категориями (Эрос, либидо, Бессознательное и проч.). Эти категории помогают ему обнаружить новую форму репрессии, исподволь установленную в индустриальном мире, несмотря на исчезновение прежних форм социального и классового подавления. Осознание репрессивности современного общества и борьба против удушения им жизненных инстинктов человека возводятся Маркузе в ранг политической борьбы.
^ Утрата политического
Понятие политического не случайно подвергается сущностному пересмотру в период холодной войны между двумя противоборствующими системами. С одной стороны, биполярная конфигурация Ялтинско-Потсдамской системы международных отношений радикально политизировала мир, провозглашая в качестве повестки дня борьбу с идеологическим противником. Оба лагеря находились в постоянном напряжении: международные отношения трактовались как «игра с нулевой суммой», в которой каждое «достижение» антагониста автоматически воспринималось в качестве собственного поражения. Соразмерность военных потенциалов глобальных противников – СССР и США – заставляла их политические элиты воздерживаться от прямой конфронтации, и ни один из политических кризисов эпохи противостояния двух систем (Берлинский, Суэцкий, Карибский, Конголезский и проч.) так и не перерос в «большую войну». Гегемоны «выясняли отношения» на периферии: военные конфликты при экономической, финансовой, военной и организационной поддержке или прямом участии лидеров соперничающих систем постоянно сотрясали мир после окончания второй мировой войны вплоть до исчезновения Советского Союза с политической карты мира. События в Корее и Афганистане, во Вьетнаме и Чёрной Африке, на Кубе и Ближнем Востоке не сходили со страниц периодической печати, пропагандистские машины обеих систем окрашивали факты в нужные тона и оттенки прямо противоположных цветов. Газетные передовицы носили ярко выраженный международный характер. В СССР выступление руководителей разного уровня по хозяйственным или организационным вопросам нередко начиналось с «доклада о международной обстановке», на предприятиях, в вузах и школах проводились регулярные «политинформации», пионеры и комсомольцы организованно протестовали против сегрегации негров или собирали подписи за освобождение узников тюрем чилийского диктатора Аугусто Пиночета. В США пропаганда имела более «товарный» вид, интегрировалась в кинопродукцию и шоу-программы. Средства массовой информации, выдавая частные интересы за интересы всех разумных людей, низводили политические потребности общества до индивидуальных устремлений, удовлетворение которых служило развитию бизнеса. Но сама развитая индустриальная цивилизация, в которой отсутствовало пространство для самоопределения, оставалась при этом, по определению Маркузе, царством комфортабельной демократической несвободы.

«Одномерное мышление»2 систематически насаждалось «изготовителями политики» в средствах массовой информации. Универсальный язык внедрялся посредством самодвижущихся гипотез, которые, непрерывно повторяясь, превращались в гипнотически действующие формулы и предписания. На Западе «свободными» объявлялись те институты, которые действовали в «Свободном Мире», остальные формы свободы были записаны по определению в разряд анархизма, коммунизма или пропаганды. Любые посягательства на частное предпринимательство (система всеобщего здравоохранения, защита природы от бизнеса или учреждение общественных услуг, чреватых ущербом для частных прибылей) провозглашались «социалистическими». Подобная же тоталитарная логика имела место и на Востоке, где свобода была провозглашена образом жизни, установленным коммунистической партией, в то время как все остальные трансцендентные формы свободы объявлялись либо капиталистическими, либо ревизионистскими, либо левым сектантством. И в том, и в другом лагере оппозиционные идеи воспринимались как подрывные и изымались из обращения.

«Грохочут ракеты, ожидают своей очереди нейтронные бомбы, летят космические корабли, а проблема состоит в том, “как сберечь нацию и свободный мир”»,3 - иронизирует Маркузе. Ради «расширения пространства свободы» на «окраинах цивилизованного мира» нормой становится применение пытки. Но поскольку война опустошала только «слаборазвитые» страны, политическая совесть цивилизованных граждан оставалась не потревоженной. Искалеченные противопехотными минами мирные жители, выжженные напалмом деревни во Вьетнаме вместе с их населением от мала до велика, – таковы последствия военного присутствия в Индокитае США – одного из «победителей фашизма», недавнего участника антигитлеровской коалиции. Главный победитель фашизма – СССР – также принимал активное участие в этом театре абсурда: подавление венгерского восстания, танки Организации Варшавского договора на улицах Праги и другие меры по удержанию контроля над своей сферой влияния и её расширению, – все эти действия тоже, в конечном итоге, были направлены на «защиту свободного мира».

Причём Соединённые Штаты были более последовательны в сложившемся противостоянии. Вектор советской международной политики был существенно скорректирован уже Никитой Хрущёвым в рамках курса по десталинизации (вместо «всемирной победы пролетарской революции» была провозглашена возможность «мирного сосуществования двух систем»), в то время как влияние доктрины Трумэна и политики сдерживания сохраняется в США до сих пор, и современная Россия с точки зрения возможности партнёрских отношений с ней, по мнению американских экспертов и политиков, всё ещё является недостаточно демократичным государством.

В то же время на фоне роста общей озабоченности международной обстановкой существенно снижалось реальное участие граждан в политике как в «империалистическом» лагере, так и в странах социализма советского типа, хотя механизмы данного процесса различались весьма существенно. И если тоталитарный характер командно-административной системы Маркузе и современной ему читающей публикой признавался a priori, тоталитарность индустриально развитого либерализма была философом подробно и аргументировано доказана.

Основные упрёки, выдвинутые западной демократии представителем Франкфуртской школы, сводятся к тому, что в либеральном обществе середины XX века пропадают субъекты политики. Ранее одна из главных либеральных ценностей — толерантность — служила защитой силам освобождения. Однако в изменившихся условиях, по наблюдению разработчика «критической теории», политическая борьба уступила место политическим технологиям. Общество, претендующее на статус терпимого, вытеснило реальных политических оппонентов за границы дозволенного, превращая толерантность в апологетику статус-кво и идеологию подавления. В таком обществе неизбежно наступает утрата реальной политики, политические процессы приобретают черты бессубъектности, безальтернативности и политической однородности. Современные политологи такое положение дел считают нормальным для «малой» политики, по сути своей являющейся политическим торгом и администрированием. Теория политического в леворадикальном исполнении призывает к трансформациям из разряда «большой» политики (или «коллективного исторического творчества»4).

В традиционном марксизме роль преобразователя социальной системы была закреплена за пролетариатом. Однако рост уровня жизни (в том числе и среди рабочего класса в промышленно развитых странах Запада), по наблюдениям Маркузе, приводит к исчезновению прежних социальных противоречий и делает нецелесообразным сопротивление системе. Идеи оппозиционности потеряли смысл, поскольку либеральное общество встроило их в свое функционирование и, наряду с административно-командной системой, тоже стало тоталитарным (в демократическом обществе Маркузе понимает под этим термином экономическое координирование путём формирования ложных потребностей). А при любом тоталитаризме, независимо от его природы (политической или экономической) индивид лишён онтологической и моральной основы для развития своей автономии. Он лишь исполняет предустановленные функции и желает того, что ему положено желать.

Поэтому Маркузе интересует «проблема создания возможности такой гармонии между свободными индивидуумами», которая заключается «не в нахождении компромисса между соревнующимися сторонами» (а также между свободой и законом, общим и частным благополучием и интересами), «но создании общества, где человек больше не является рабом институтов, изначально делающих самоопределение неэффективным. Другими словами, свободу всё ещё нужно создать, даже для самых свободных из существующих обществ».5
^ Единство противоположностей
Отвечая на вопрос, почему происходит «грандиозная унификация» двух различных систем, мыслитель делает ряд радикальных выводов. С его точки зрения, технологический прогресс, который, казалось бы, должен был привести к освобождению индивида, на самом деле ещё больше поработил его. Виной тому стали: потребительское отношение к природе, превращение либеральной демократии в «общество благоденствия», стимулирующее безграничное потребление, и победа рациональности. Рациональность в мышлении, согласно Маркузе, имеет и отрицательную сторону: концентрационные лагеря, массовое истребление людей, мировые войны и атомные бомбы вовсе не «рецидив варварства», а реализация достижений современной науки, технологии и власти. В условиях развитого индустриального общества удовлетворение потребностей всегда связано с разрушением. «Господство над природой идет рука об руку с изнасилованием природы; поиск новых источников энергии связан с отравлением окружающей среды; безопасность связана с рабством; национальные интересы соединены с мировой экспансией; технический прогресс соединяется с прогрессирующей манипуляцией и контролем над людьми.»6

Классовые конфликты, существовавшие на Западе, частично претерпели модификацию, а частично нашли свое разрешение под двойным (и взаимозависимым) влиянием технического прогресса и международного коммунистического движения. План Маршалла, благодаря которому была в кратчайшие сроки восстановлена разрушенная второй мировой войной Европа, позволил США избежать присущих нерегулируемой капиталистической экономике кризисов перепроизводства. Мобилизованное против угрозы извне капиталистическое общество стало стимулировать производство и трудовую занятость, тем самым поддерживая высокий уровень жизни, а военно-ядерный комплекс обеспечил миллионы рабочих мест посредством государственных заказов на вооружение.

Социализм советского типа, в свою очередь, хотя и ценой расточительного потребления природных и человеческих ресурсов, позволил существенно повысить и поддерживать на достаточном уровне жизненный уровень всё большей части населения, несмотря то, что значительный ресурсный потенциал подлежал отвлечению на расширение производства «средств разрушения». Плановое хозяйство способствовало эффективному распределению продуктов производства и потребления. Советская индустриализация, вынужденно осуществлённая в кратчайшие сроки, успешно справлялась с поставленными перед нею задачами удовлетворения первостепенных потребностей одновременно с приоритетными военными задачами. Признавая достижения советской системы, Маркузе в целом оценивает её резко отрицательно за тотальный характер наступления на индивидуальные свободы и политику соревнования с капитализмом.

Мыслитель констатирует: чем в большей степени правящие классы обеих систем способны поддерживать обеспеченность масс товарами потребления, тем крепче становится связь основного населения с их управляющими бюрократиями. Возрастающая производительность труда в индустриальном обществе создает увеличивающийся прибавочный продукт, который обеспечивает возрастание потребления независимо от частного или централизованного способа присвоения и распределения. Такая ситуация снижает потребительную стоимость свободы: нет смысла настаивать на самоопределении, если управляемая жизнь окружена удобствами и даже считается «хорошей» жизнью. В этом заключаются рациональные и материальные основания объединения противостоящих систем и «одномерного мышления» в политике.

Утрата экономических и политических прав и свобод, которые были реальным достижением двух предшествующих столетий, стала казаться незначительным уроном для государства, способного сделать управляемую жизнь безопасной и комфортабельной. «Если это управление обеспечивает наличие товаров и услуг, которые приносят индивидам удовлетворение, граничащее со счастьем, зачем им домогаться иных институтов для иного способа производства иных товаров и услуг?»7, — задаётся вопросом Маркузе. Когда преформирование8 личностей стало настолько глубоким, что в число товаров, несущих удовлетворение, вошли даже мысли, чувства и стремления, им стало незачем хотеть мыслить, чувствовать и фантазировать самостоятельно.

В результате такого анализа наличного состояния общества (путём «метода абстрагирования» или «исторического трансцедирования») критическая теория Маркузе приходит к неутешительным выводам. Развитое индустриальное общество обладает способностью сдерживать качественные перемены в поддающемся предвидению будущем. В этом обществе аппарат производства тяготеет к тоталитарности в той степени, в какой он определяет не только социально необходимые профессии, умения и установки, но также индивидуальные потребности и устремления. Размывается противоположность частного и публичного существования, индивидуальных и социальных потребностей. Технология служит установлению новых, более действенных и приятных форм социального контроля и сплачивания, формирования сходных черт в развитии капитализма и коммунизма.

Более разобщённые общественные условия некогда обладали способностью создавать личное и политическое измерение, в которых могла появиться действенная оппозиция. Технический прогресс, охвативший всю систему господства и координирования, создает формы жизни (и власти), которые примиряют или сметают противостоящие системе силы, всякий протест во имя исторической перспективы свободы от тягостного труда и господства. Для Маркузе очевидно, что современное ему общество будет противодействовать возможности утверждения существенно новых институтов, нового направления производственного процесса или новых форм человеческого существования.

Как технологический универсум развитое индустриальное общество стало политическим универсумом, последней стадией реализации специфического исторического проекта - преобразования и организации природы как материала для господства. По мере развертывания данного проекта культура, политика и экономика при посредстве технологии сливаются в вездесущую систему, поглощающую или отторгающую все альтернативы, а имеющийся у данной системы потенциал производительности и роста стабилизирует общество. Технологическая рациональность становится политической рациональностью.

Права и свободы, игравшие роль жизненно важных факторов на ранних этапах индустриального общества, утрачивают свое традиционное рациональное основание и содержание. Свобода мысли, слова и совести (как и свободное предпринимательство, защите и развитию которого они служили) первоначально выступали как критические по своему существу идеи, предназначенные для вытеснения устаревшей материальной и интеллектуальной культуры более продуктивной и рациональной. Претерпев институционализацию, свободы и ценности утратили своё значение. В той степени, в которой свобода от нужды как предпосылка всякой иной свободы становится реальной возможностью, уничтожаются права и свободы, угрожающие тому государству, которое обеспечило свободу от нужды. Независимость мысли, автономия и право на политическую оппозиционность лишаются своей фундаментальной критической функции в обществе, которое становится все более способным удовлетворить потребности индивидов. Государство считает вправе требовать принятия своих принципов и институтов и стремится свести оппозицию к обсуждению и развитию альтернативных направлений в политике в пределах существующего порядка вещей. Становится, в принципе, безразлично какой системой обеспечивается возрастающее удовлетворение потребностей: авторитарной или неавторитарной. В условиях повышающегося уровня жизни неподчинение системе кажется социально бессмысленным, тем более в случае, когда это сулит ощутимые экономические и политические потери или грозит нарушением бесперебойной деятельности целого.

Рассуждая о «роковой взаимозависимости двух “суверенных” социальных систем», Маркузе невольно предсказывает причины крушения социалистического проекта, который, принимая вызов капитализма, сталкивается с впечатляющими удобствами, свободами и облегчением жизненной ноши, - всем тем, что обещает собственным гражданам после построения коммунизма. Капиталистическая система вызов, предъявленный ей антагонистом (впечатляющее развитие производительных сил после подчинения частного интереса интересам общества), благополучно приняла и интегрировала с помощью законодательных ограничений для бизнеса в сферах защиты труда и окружающей природы, путём внедрения элементов государственного регулирования в рыночную экономику, а также сбрасыванием части конфликтов и вредных производств на периферию мира. Но это не сделало её менее репрессивной. С иронией замечает Маркузе новые тенденции в менеджменте организаций: всё больше стирается грань между синими и белыми воротничками, рабочие крепче иных акционеров связывают себя и свою жизнь с успешным функционированием фирмы и вносят предложения по оптимизации производственного процесса, профсоюзы снимают требования о повышении зарплаты, осознавая необходимость инвестиций, и проч. Но репрессивный характер подобного участия проявляется как только дискриминируемые делают попытку протестовать против публикации фальшивых балансовых ведомостей или проявляют беспокойство о заключенных фирмой невыгодных сделках, «осмеливаясь оспаривать производственные затраты и предлагая меры по экономии средств».9
^ Тотальность деэротизации
Для Маркузе, как для последовательного фрейдиста, существуют два главных человеческих инстинкта: Эрос (влечение к жизни) и Танатос (влечение к смерти). В качестве социолога он доказывает, что организация к миру и организация к войне суть две разные организации, и институты, которые служили борьбе за существование, не могут служить «умиротворению существования». Между жизнью как целью, характерной для доиндустриальной эпохи, и жизнью как средством, практикуемой в развитом индустриальном обществе, существует непреодолимое качественное различие.

Писатель осознаёт, что нерепрессивный порядок возможен лишь в состоянии изобилия: свобода находится за пределами борьбы за существование. Для него очевидно, что сокращению труда предшествует сам труд и что развитию человеческих потребностей и возможностей их удовлетворения должна предшествовать индустриализация. В то же время последующее развитие во многом определяется способом её осуществления. Поэтому задача Маркузе – сформулировать принципы построения «царства свободы в царстве необходимости»10. Ибо самая высокая производительность труда может стать средством для его увековечивания, а самая эффективная индустриализация может служить ограничению потребностей и манипулированию.

Так, например, в индустриальном обществе не всякое время, потраченное на обслуживание механизмов, можно назвать рабочим временем (т.е. лишенным удовольствия, но необходимым трудом), как и не всякую энергию, сэкономленную машиной, можно считать энергией труда. Механизация также «экономит» либидо11, преграждая ему возможности реализации в других формах. Утрата либидозного наполнения в современном мире приводит к качественному различию между туристом и бродячим поэтом или художником, конвейерной продукцией и ремесленной поделкой, фабричной буханкой и домашним караваем, парусником и моторной лодкой... Пусть в доиндустриальном мире жили нужда, тяжелый труд и грязь, служившие фоном всевозможных утех и наслаждений, но в нём существовал и «пейзаж» - среда либидозного опыта, исчезнувшая из мира индустриального.

С исчезновением «пейзажа» целое измерение человеческой активности и пассивности претерпело деэротизацию. Окружающая среда, которая доставляла индивиду удовольствие, с которой он мог обращаться почти как с продолжением собственного тела, подверглась жесткому ограничению, вследствие чего ограничение претерпела и эротическая вселенная индивида. Произошла локализация и сужение либидо, низведение эротического опыта до сексуального удовлетворения.12

Сравнивая занятие любовью на лугу и в автомобиле, прогулку любовников за городом и по Манхэттен-стрит, Маркузе подчёркивает, что в первых примерах окружающая среда становится участником событий, приближает восприятие ситуации к эротическому уровню, благодаря чему происходит процесс нерепрессивной сублимации. В противоположность этому механизированная окружающая среда делает либидо менее способным к эротичности за пределами локализированной сексуальности и приводит к усилению последней.

Уменьшая эротическую и увеличивая сексуальную энергию, технологическая действительность ограничивает объем сублимации, сокращает потребность в ней. Напряжение в психическом аппарате между объектом желания и тем, что разрешено, значительно снижается, а преформирование подготавливает организм к спонтанному принятию предложенного, которое становится первостепенным фактором повсеместного распространения авторитарной личности в наше время.

Развитая индустриальная цивилизация предоставляет бόльшую степень сексуальной свободы, но только в том смысле, что последняя получает рыночную стоимость и становится товаром. Не прекращая быть инструментом труда, тело получает возможность проявлять свои сексуальные качества в мире повседневных и трудовых отношений. Это становится возможным благодаря сокращению грязного и тяжелого физического труда, наличию дешевой и элегантной одежды, культуры красоты и физической гигиены и т.п. «Сексуальные секретарши и продавщицы, красивые и мужественные молодые экспедиторы и администраторы стали товаром с высокой рыночной стоимостью; даже правильно выбранная любовница - что раньше было привилегией королей, принцев и лордов - получает значение фактора карьеры и в не столь высоких слоях делового сообщества.»13

Тенденции низведения эротического к сексуальному способствует индустриальный функционализм. Магазины, рестораны и офисы демонстрируют свой персонал и посетителей через огромные стеклянные витрины, неуклонно снижая количество высоких прилавков и непрозрачных перегородок. В жилых домах массовой застройки и частно-коттеджном секторе происходит коррозия приватности и уединенности: требования к барьерам, ранее отделявшим индивида от публичного существования, существенно снижаются. Такая социализация не противоречит деэротизации природного окружения, а скорее дополняет ее. Интегрированный в труд и публичные формы поведения секс все больше попадает в зависимость от контролируемого удовлетворения. Благодаря техническому прогрессу и более комфортабельной жизни происходит систематическое включение либидозных компонентов в царство производства и обмена предметов потребления. Управляемый индивид получает удовлетворение в качестве покорителя природной стихии, в том числе несясь на катере, управляя мощной газонокосилкой, ведя автомобиль на высокой скорости.

Маркузе обращает наше пристальное внимание на один из самых угнетающих аспектов развитой индустриальной цивилизации: рациональный характер её иррациональности. Её продуктивность, способность совершенствовать и всё шире распространять удобства, превращать в потребность неумеренное потребление, конструктивно использовать дух разрушения, то, в какой степени цивилизация трансформирует объективный мир в продолжение человеческого сознания и тела, - всё это ставит под сомнение само понятие отчуждения.14 Люди узнают себя в окружающих их предметах потребления, прирастают душой к автомобилю, стереосистеме, бытовой технике, обстановке квартиры. Изменились механизмы подчинения индивида обществу, вследствие чего общественный контроль стал осуществляться через новые потребности, обществом же и производимые.

Технология управление либидо путём формирования ложных потребностей служит у Маркузе объяснением предустановленной15 гармонии между индивидуальными потребностями и социально необходимыми желаниями, целями и стремлениями. Технологическое и политическое обуздание трансцендирующего фактора в человеческом существовании, характерное для развитой индустриальной цивилизации, осуществляется благодаря удовлетворению искусственно сформированных потребностей, порождающему уступчивость и ослабляющему рациональность протеста. Поэтому, несмотря на значительное увеличение объема социально допустимого и желательного удовлетворения, с успехом игнорируются все устремления, несовместимые с существующим образом жизни.

В поисках убежища от репрессии Маркузе обращается к эстетическому измерению индустриального общества, поскольку только оно «по-прежнему сохраняет свободу выражения, позволяющую писателю и художнику называть людей и вещи своими именами»,16 и обнаруживает, что современная модификация отчуждения имеет место не только в социальной, но и в культурной сфере. В «дотехнологическую» эпоху «двухмерной» культуре был присущ разрыв между художественной и социальной реальностью: искусство было отчуждено от публики, к которой оно обращалось. Независимо от того, насколько близок или привычен был храм или собор живущим вокруг него людям, он повергал их в состояние благоговейного трепета, неведомого в повседневной жизни, независимо от того, о ком идет речь: крестьянах, ремесленниках или господах.

Искусство содержало в себе рациональность отрицания, которое в наиболее развитой форме становится Великим Отказом - протестом против существующего порядка вещей. «Истинный» мир искусства, отделенный от сферы труда, в которой общество воспроизводило себя и свою увечность, оставался иллюзией и привилегией немногих вплоть до XX века, хотя и претерпевал некоторую демократизацию и популяризацию. «Высокая культура» обладала собственными ритуалами отчуждения. Для создания иного измерения действительности были предназначены салон, концерт, опера и театр, посещение которых требовало праздничной подготовки, помогавшей трансцендировать повседневный опыт.

Левая критика не случайно протестует «против Баха как кухонной музыки, против Платона и Гегеля, Шелли и Бодлера, Маркса и Фрейда на полках магазина среди лекарств, косметики и сладостей».17 Входя в повседневную жизнь, классика лишается своего потенциала остранения,18 тем самым принципиально меняется предназначение произведений искусства. Если раньше они находились в противоречии с объективной реальностью, то теперь это противоречие благополучно сглаживается. Однако культурное равенство в условиях сохранения индустриального господства не приводит к освобождению. Когда-то, упраздняя прерогативы и привилегии феодально-аристократической культуры, общество действительно упраздняло их содержание. Но в репрессивном обществе доиндустриального типа трансцендентные истины изящных искусств, эстетики жизни и мысли по-прежнему оставались доступны лишь небольшому числу состоятельных или получивших образование. По мнению Маркузе, репрессию индустриальной цивилизации нельзя отменить дешевыми изданиями, всеобщим образованием, долгоиграющими пластинками и упразднением торжественного наряда в театре и концертном зале, напротив, именно доступность «высокой» культуры лишает её критического потенциала, низводя до уровня обыденности. «Отчуждение» для Маркузе – «это постоянный и существенно необходимый элемент идентификации, объективная сторона предмета».19
^ Отказ как политический выбор
Для определения альтернативы обществу репрессии Маркузе в своём эстетическом подходе ввёл образы Орфея и Нарцисса, содержанием которых является эротическое примирение (союз) человека и природы, когда порядок становится красотой, а труд - игрой. В условиях современной ему действительности труд, доставляющий удовольствие, по-прежнему являлся редким исключением и был возможен либо за пределами (как «хобби»), либо на периферии мира труда. Более того, он является редким исключением и в наше время. Всеобщая механизация и автоматизация, взамен высвобождения времени, упразднения отчуждённого труда и ликвидации «прибавочного подавления»20 повлекла дальнейшую рутинизацию прежде условно творческих видов работы21 и создание новых видов занятости (в основном, в сфере услуг). Потребность «расслабиться» с помощью предоставляемых культурной индустрией развлечений тоже репрессивна, и ее подавление, с точки зрения Маркузе, является существенным шагом на пути к свободе. Там, где репрессия стала настолько эффективной, что приняла для человека иллюзорную форму свободы, её упразднение может на первый взгляд даже показаться тоталитарным актом.

Осуществляя философскую легитимацию эстетического измерения, Маркузе обращается к философии Канта, в которой оно занимает центральное положение между чувственностью и нравственностью как двумя полюсами человеческого существования. Маркузе предполагает, что эстетическое измерение должно основываться на принципах, значимых для обоих миров. Его философское усилие найти опосредование между чувственностью и разумом в эстетическом измерении предстает как попытка примирения двух сфер человеческого существования, разорванных репрессивным принципом реальности. Такое примирение ведет к усилению чувственности против тирании разума. Т.о. Маркузе формулирует принципы нерепрессивной цивилизации, в которой разум - чувствен, а чувственность - рациональна.

Для утверждения нового порядка, с точки зрения философа, имеются все объективные предпосылки. Автоматизация материального производства и сферы услуг вскоре сделает возможным превращение времени, затрачиваемого на работу, в маргинальное время жизни. «Переход через эту точку означал бы трансцендирование техническим прогрессом царства необходимости, внутри которого он служил инструментом господства и эксплуатации, ограничивая этим свою рациональность; за счет этого технология стала бы субъектом свободной игры способностей, направленной на примирение природы и общества.»22 Такое состояние было предвосхищено понятием Маркса «упразднение труда», взамен которому Маркузе предлагает «умиротворение существования», поскольку последнее кажется ему более подходящим для обозначения исторической альтернативы миру глобального противостояния двух систем.

В новом мире, по мнению Маркузе, люди получат возможность найти собственный путь от ложного сознания к истинному, к их подлинным интересам. Это станет возможно, только если ими овладеет потребность в изменении образа жизни, отрицании позитивного, отказе — потребность, которую существующее общество сумело подавить постольку, поскольку оно способно «предоставлять блага» во всем большем масштабе и использовать научное покорение природы для дальнейшего порабощения человека.

Итак, Маркузе различает потребности истинные и ложные. Первые —это биологические потребности человека, потребность в красоте, «незаслуженном» счастье, жизни с чистой совестью и т.п. Вторыми являются те, которые навязываются индивиду особыми социальными интересами в процессе его подавления: это потребности, закрепляющие тягостный труд, агрессивность, нищету и несправедливость. Утоляя их, индивид может чувствовать значительное удовлетворение, но это не то счастье, которое следует оберегать и защищать, поскольку оно сковывает развитие способности распознавать недуг целого и находить пути к его излечению. Результат - эйфория в условиях несчастья. Большинство преобладающих потребностей (расслабляться, развлекаться, потреблять и вести себя в соответствии с рекламными образцами, любить и ненавидеть то, что любят и ненавидят другие) принадлежат именно к этой категории ложных потребностей.23

Чем более рациональным, продуктивным, технически оснащенным и тотальным становится управление обществом, тем труднее представить себе средства и способы, посредством которых индивиды могли бы сокрушить свое рабство и достичь собственного освобождения. Всякое освобождение неотделимо от в-Разум-ления - осознания рабского положения, вытеснения ложных потребностей истинными и отказа от репрессивного удовлетворения.

Отличительной чертой развитого индустриального общества является успешное удушение тех потребностей, которые требуют освобождения, оно стимулирует потребность в отупляющей работе там, где в ней больше нет реальной необходимости, потребность в релаксации, смягчающей и продлевающей это отупление, потребность в поддержании таких обманчивых прав и свобод, как свободная конкуренция при регулируемых ценах, свободная пресса, подвергающая цензуре самое себя и проч.

Философия Маркузе, не желая быть служанкой подавления, противопоставляет существующему порядку Великий Отказ (отказ Орфея-освободителя) от навяза