Реферат: Буквы философии

Александр Акулов


БУКВЫ ФИЛОСОФИИ


Второе измененное издание


Санкт-Петербург

2010


УДК 111+130.3

ББК 84.Р7

А 14

Александр Акулов. Буквы философии. Издание второе измененное. СПб., 2010. — 605 с.


© Ал. Акулов. Буквы философии. 2001,2003.2010


Акулов Александр Сергеевич. Буквы философии. Философский труд.

Первое издание: Т. 1 (Части 1–2) — СПб., 2001; Т. 2 (части 3 — 7) — СПб., 2010

ISBN 5 – 88407 – 069 – 1

ISBN 5 – 88407 – 110 – 8


Технический редактор: С. Ефимова

______________________________________      Подписано в печать 05.05.2010. Формат 60 х 84/16. Усл. печ. л. 38,4. Тираж 21 экз. Зак. 55.




SUMMARY
"The Letters of Philosophy" by A. S. Akulov is a philosophical work which is not a monograph or a historically-philosophical study. The books concepts lie most­­ly outside the Rus­sian, European or any other traditions.

The book considers four principles of philosophy. Two of these principles are related with subjective conditions, the other two — with reduction-developed objective limits.

The author establishes a strict demarcation line bet­ween the "ideal" and the "phenomenal", performs non-pos­tulative trans­census, infers the structu­relessness of objective being in its own right, invents an idea of "clo­sed-up" and "warped" subjectivities — buffers bet­ween the pure objective and the here/now permeable subjective. This makes the commonplace and scientific visions of the universe appear as inferior (mou­lage) displays.

The final sections of the book represent more than fourty various paradoxes (used in the preceding statement as a pecu­liar kind of "empirical material") and a detailed term voca­bulary.


^ RESUME SOMMAIRE
Le livre de A. S. Akoulov "Lettres de philosophic" est une oeuvre philosophique qui ne représente aucune mono­gra­phic ou étude historico-philosophique. La con­cep­­tion du livre est, en géné­ral, hors de la tradition rus­se, européenne ou d’autre.

Dans le livre sont vues quatre origines de philo­sophie. Deux de ces origines sont liees avec les con­ditions subjectives, deux autres avec les limites objec­ti­ves introduites d’une façon objec­tive.

L’auteur délimite nettement "idéal" et "phéno­mé­­nal", pro­duit un transensus sans postulat, fait la con­clu­sion con­cer­nant l’être objectif indépendant, introduit l’image des subjec­tivités "claqué­es", "enve­lo­ppées" — tampons entre purement objec­tif et ici — maintenant transparent sub­jectif. Les visions du monde ordinaire et scientifique dans ce cas deviennent des déve­loppements inférieures (de moulage).

Les derniers chapitres du livre c’est la description de plus de quarante paradoxes différents (utilisées dans la description pré­cédente comme une "matiére em­pi­rique" spéecifique) et un voca­bulaire détaille de termеs.


^ КРАТКАЯ АННОТАЦИЯ

Книга А. С. Акулова "Буквы философии" — фи­ло­­­­софский труд, не представляющий собой обыч­ную мо­но­графию или историко-философское ис­сле­до­ва­ние. Кон­цепции книги находятся в основ­ном вне рус­ской, европейской или иной традиции.

В книге рассмотрены четыре начала философии. Два из этих начал связаны с субъективными усло­ви­ями, два — с редуктивно выводимыми объ­ек­тив­ны­­ми пре­де­ла­ми.

Автор резко разграничивает "идеальное" и "фено­ме­­наль­ное", производит беспостулативный транс­­­­цен­зус, приходит к выводу о бесструк­тур­нос­ти само­сто­­я­тель­ного объек­тивного бытия, вводит представ­ление о "схлоп­нутых", "завернутых" субъ­ек­­­тив­нос­тях — буфе­рах между чистым объек­тивным и здесь-те­перь про­ни­ца­­емым субъективным. Обыденные и на­уч­ные вúденья мира при этом оказываются непол­ноценными (му­ляж­ны­ми) раз­вертками.

Заключительные разделы книги — описание более сорока различных парадоксов (используемых в пре­ды­ду­щем изложении как своеобразный "эмпи­ри­чес­кий ма­те­риал") и подробный словарь терминов.


^ ПРЕДИСЛОВИЕ 1991 ГОДА


Прошло ровно 20 лет со времени написания ос­нов­­ных разделов книги. Несмотря на расширение объ­ема и другие изменения, главный метод, приме­няемый в ней, — метод ментально-логического пог­ру­­­­жения — не претерпел сущест­венных из­ме­нений. По структуре и содержанию книга не является ни обыч­ной моно­графией, ни циклом трактатов. Можно заявить, что читателю пред­ложена новая фи­ло­соф­ская система, если не понимать пос­ледний термин в классическом смысле.

К сожалению, история философии (как ди­сцип­ли­на) по-прежнему доминирует над самой философией. Но содержанием последней может быть только фи­ло­­­­соф­ствование на основе нового увиденья, неза­ви­симо от достижения или обхода ста­рых ин­тел­­лек­ту­альных вершин. Их вид и ракурс не может быть повторенным, в этом — сходство философии с искусством.

Легко ответить на вопрос о том, почему именно приходится представлять "систему" и начинать ее с условно-методического нуля. В прошлом философии можно видеть по крайней мере два критических момента: появление логических апорий и открытие субъ­екта. Логические апории до сих пор не нашли для себя должного применения и объяснения в фи­ло­со­фии и математике, и это вызывает сомнения и насто­роженность по отношению к названным об­лас­тям. Если приоритет в формулировании первых до­шед­ших до нас апорий принадлежит элеатам, то собственно открытие субъекта — Новой евро­пей­ской фило­софии. Указания на мотивы последней от­прав­ной точки в античности — непро­дук­тивны. По­добный антич­ному субъективизм пол­ностью под­ры­ва­ется сох­ра­нением наивного мате­риа­лизма (или на­ив­­­ного реализма), а также — синк­ретизмом.


Наглядности ради, можно было бы обозначить субъективизм принципом Декарта-Юма, но тогда при­­­ш­­­лось бы заинтересоваться ролью менталиста Ма­­­­ха, а также спросить: «Почему этот принцип так да конца и не сформулирован? Почему до сих пор упорно смешивают феноменальное и идеальное? Разум и соз­нание? Почему такие нефилософские термины, как "личность" и "текст", сейчас в моде у философов?»

Приходится оглядываться назад и начинать ин­вен­таризацию философских представлений как бы за­ново. Благодаря этому, возможный круг чи­та­те­лей расширяется. Книга "Буквы философии" не только вы­ражает ряд новых идей, но и является своего рода философским букварем. Букварь не мо­жет не быть трудным.

^ Необходимое добавление

Используемое в тексте местоимение "мы" соот­ветствует не "мы" научных статей и не стадному "мы", но двум субъектам: автору и читателю. Это "мы" доста­точно условно, поскольку здесь-теперь при­­сут­ст­ву­е­­мость того и другого может быть различ­ной и фор­маль­но возможна картинка с несколькими или мно­ги­ми читателями.

Дифференцировано написание слов (есть сноски или пояснения): "космический" и "космонический", "экзи­стенциал" и "экзистенционал", "психическое" и "пси­­­хейное", "длительность" и "дленность", "сновид­ное" и "сновиденийное".


^ 1. МЕТАТЕОРИЯ — 1

1.0 ПРЕДИСЛОВИЕ


Всякий текст содержит не смысл, но опре­де­лен­ную возможность его появления. Эта книга под на­зва­­нием "Буквы философии" предполагает связанное с чтением смысловое разворачивание, соответству­ющее некоторому редуктивному мировоззрению.

Предположим, что не исключена вероятность текс­­та (хотя бы условно представляемого), смыс­ло­вая де­шиф­ровка которого дает пресло­вутое един­ствен­но верное мировоззрение. Подоб­ное пред­по­ло­же­ние порождает вопросы: "Может ли существо­вать един­ственно верное мировоззрение как таковое?", "Воз­можно ли вообще понимание текста, содер­­­жа­­щего знаковые кор­реляты такого ми­ро­воззрения?", "Возможен ли адаптированный для человека сокра­щен­ный вариант изложения такого мировоззре­ния?"

Заведомо идет речь не о мировоззрении как инди­ви­ду­ально-индивидуализированном явлении (рели­ги­оз­ном, политическом, житейском или иного то­лка), а об универсальном экспландуме-эксплансе бытия, переведенном на индивидуальный (не обя­за­тель­но вербальный) язык. Иными словами, это миро­воз­зре­ние гипотетично человечно по своей форме и нечеловечно по содержанию. Сокращенный вариант по­доб­ного мировоззрения (назовем его Кар­ди­нальным мировоззрением) представляет собой не зна­ние всего и даже не общую теорию всего, а предельно общую трактовку мироустройства. В дан­ный момент мы не видим какой-либо пара­док­саль­но­сти Кардинального мировоззрения или его произ­вод­ных, хотя даже абстрактная наличность его не может не вызвать сомнений. Среди подобных сомне­ний: раз­вен­чан­­ность объективизма и максимализма, много­ва­ри­ант­ность подстановок субъекта-наб­лю­да­те­ля, не­­­­фи­­­­зи­чес­кие смыслы соотношения неопределенностей, неожи­данность неожиданного и т. п. Так тезис о заведомой нелепости и невозможности Кардиналь­ного мировоззрения нисколько не вредит многим концептуально замкнутым воззрениям. Кар­ди­наль­ное мировоззрение вполне мо­жет оказаться рядовым объектом рядового философского рассмот­ре­ния с возможными ракурсами: Кар­динальное миро­воз­зре­ние (КМ) как таковое, контакт с КМ, сканирование КМ, обладание КМ, послед­ствия обла­дания КМ, соот­ношение КМ с прочи­ми ми­ро­воз­зре­ниями, с наукой и т. п.

Значение введения такого объекта, как КМ, — в теоретической фильтрации индивидуальных и обще­че­ловеческих дефектов умственного зрения, непол­но­ты и изначальной заведомой несообразности умст­­венного восприятия и, наконец, в необходимом са­­­мо­­релятивизме обычного философского мировоз­зре­ния, взятого по отношению к КМ. КМ выполняет фун­кцию осознанного или неосоз­нан­ного эталона, центра, вокруг которого располагается вся аберрация человеческой мысли. Сюрпризы наив­ности не­ис­по­ве­ди­мы, мыслитель, полно­стью лишенный ее подвохов, — ирреален. Отсюда, даже при гносеологической несо­сто­ятель­ности Карди­наль­­­­­­­ного мировоз­­зрения как такового, некоторый его суррогат ока­­зывается желательным. Пусть это будет не некое абсолютное КМ, а КМ человечества определенной эпохи, человечества или мыслящего существа вообще.


Учтя всё вышеизложенное, мы можем отбросить такие одиозные дефиниции, как "единственно вер­ное", "истинное", "научное" и дать определение КМ как максимально реалистичному мировоззрению.

Предполагается реализм не только содержания, но и эпистемологической данности на наличный момент, предстающих в условной форме предположения и дополненности. Мировоззрение, излагаемое в данной книге, мы можем назвать только мировоззрением ориентированным на реализм. Новость такой ориентации не в направленности, а в способе направленности. Исходя из того факта, что не-реализм свойствен всем человеческим сферам, в том числе науке, эту направленность мы делаем редуктивной, убирая из активной базы философского аппарата конъюн­ктурно-кон­вен­­цио­наль­ные прописные истины приня­тых способов рассмотрения вещей. Один из пороков этих принятых способов — зараженность фикциями. Другой порок — некорректируемые аномалии представлений, связанные с введением абстрактного. Следовательно, редуктивно-реали­стичная философия не может быть абстрактной. Я утверждаю, что в философии значение абстракции должно быть узко ограниченным. В этом плане вполне мож­но было бы использовать субъ­ективный психологизм (если бы существовал подходящий психологизм такого рода) и локацию объективного (если бы ее кто-то провел). За их отсутствием приходится заново искать точки отсчета, исходные пункты философии, параллельно наблюдая элиминацию таких ква­­зиобъектов, как "рассудок" и "разум". Редукция уничто­жает и то и другое. И "разум", и "сознание-неощу­ще­ние" оказываются всего лишь абстракциями, причем лишними абстракциями. В поле видения нацеленной на реализм схватываемости может быть только наличность, но не исторически сложившийся модус сведения и указания. Кредо данного изложения: только наличность и неабстрактная сущность за наличностью, если эта сущность выводима и доказуема. Наша задача — описание предельно сущностных каскадов бытия, вскрытие одного каскада за другим, но не зацикливание на иерархии категорий, сугубо бухгалтерских закономерностей, вторичных по своей природе и умственно непродуктивных.

Философии в равной степени вредят как издер­жки индивидуальных форм здравого смысла, так и издержки наукообразности, накопившиеся за историю цивилизации порочные традиции в манере философствования и в науке. Преодоление первых осложнено невозможностью и нежелательностью без­­­­лич­­ного или условно-безлич­ного изложения, пре­о­доление вторых — неполнотой класса умопостиганий, ведущих к необходимым переоценкам. В любом случае важен метатеоретический поиск несопря­женностей и противоречий.

Как бы ни был странен тот или иной эмпирический факт в естествознании, он будет принят, и соответствующая теоретическая структура будет изменяться до тех пор, пока этот факт в нее не впишется. В реалистично ориентированной философии не менее важным, чем в естествознании — эмпирические факты, является поиск неявных допущений и неправильного сопряжения ключевых пониманий и представлений в интеллектуальной сфере. Одна из задач философии и заключается в том, чтобы искать несообразности в человеке и его видении мира. Уже один перечень фундаментальных несообразностей, причем действительных несооб­разностей, а не мнимых антиномий — вполне философичен.

Ссылки, имеющие место в данном тексте, представляют собой ссылки на старые или новые парадоксы. Большинство парадоксов приведено в послед­нем разделе книги. Этот раздел только текстуально может считаться заключительным, так как имеет некоторое опорное значение для ряда разделов предыдущего изложения.

Как правило, в изложении мы избегаем каких-либо экскурсов в историю философии. Автоматичный мыслительный ритм как бы коррелирует автоматизму самовытекания содержания. Этот автоматизм совершенно иной, чем в сфере художественного, поскольку предполагает попытку следования не за новосозданной, а за предсуществующей рядоположенностью и создание условий для такого сле­до­ва­ния.


^ 1.1 ГРАНИЦЫ ДОДАННОСТИ

И ПЕРВЫЙ ИСХОДНЫЙ ПУНКТ

ФИЛОСОФИИ


Попытки начала философии, исходящие из инвентаризации и сравнения предыдущих философских сис­тем, отдельных теорий или исторически сло­жив­ших­ся интеллектуальных ситуаций, неизбежно оказываются литературными и стихийными, подобно тому, как стихиен случайный набор разнородных мнений. Никакой необходимости в создании очеред­ной философской системы не было бы, если бы существовала возможность взять уже готовую или изготовить ее путем компиляторства. Мысль о том, что всякая философия есть модернизированное закрепление древнейших ошибок, сдобренное самооправдвниями-саморазоблачениями кон­­­­­­­­­крет­­­ного фи­­­­­­­­­­­­­­ло­­­­­­софа, к сожалению, в большинстве случаев верна, но не является исчерпывающей. Упорство в повторении старых ошибок знаменательно (см. раздел 6. 29) и лишний раз доказывает (если оставить в стороне эмоции) неспособность человека как биологического вида к философии. Сами по себе интеллектуальные возможности человека достаточно велики, а указанная неспособность вытекает, с одной стороны, из близости философии и психологии, малоэффективности психологии, также из различных психологических недоопределенностей, а с другой стороны, объясняется выпадением философии из прагматики, тем, что философия, в отличие от науки, не может поверяться прагматической кажимостью; ины­­­­­­ми словами, прагматически оправдываемые надуманности, неточности, парадигмы, характерные для науки, для философии совершенно неприемлемы. Рудименты первобытного мышления поч­ти не вредят науке, в которой главное — конвенционально выверенные методики, алгоритмы, интеллектуальная машиноподобность вообще, условно стоящая над психологическими тонкостями и особенностями, аль­­­тернативными правомерными ва­риантами истолкования эмпирии. Первобытное мыш­ление в искусстве, его возрождение, следует одобрить. В философии подобное мышление только создает очередной миф. Главными признаками современного дикарского мыш­ления мы считаем фетишизацию субъективных явлений и следовых эффектов, которые они оставляют. Философия должна отделить себя не только от областей естественнонаучного знания, но и от культурологий, герменевтик, семиологий и про­чих гуманитарных способов "познания", причем отделить фун­даментально. Под фетишизацией субъ­ек­тив­ностей мы понимаем не само их рассмотрение, а их объективизацию, овеществление. В устройстве субъ­ективного мира немало тонкостей, но феноменология и психология оказываются неспособны к их прояснению, выделению; предпочитают оперировать довольно не­уклюжими абстракциями и во многом чисто бытовыми представлениями. В своем совершенно правильном функционировании человек поль­зуется массой ошибочных суждений, заключений, обозначений. Час­то подобные ошибки впол­не допустимы и в науке, но, переходя в область собственно философской феноменологии, мы оказываемся тет-а-тет с закрепленными практикой нелепостями.


* * *

Некоторое остранение-остраннение1 самого философа и его отстранение от собственного мышления в принципе возможно, но эта возможность обычно отрицательно продуктивна из-за обреченной на провал математизации. Тем не менее, вполне вероятен метатеоретический аппарат, освобождающий сис­­­тему от предубеждений и других мненийных искажений, пусть не в деталях и подробностях (полностью налет гуманитарности из философии удалить невозможно), но хотя бы в краеугольных положениях. Несколько интуитивных находок, конечно, могут прорисовать контуры такой метатеории, помочь найти еще ряд недостающих элементов, но не более, — все это близко к пределам человеческих возможностей. Неформально требуется развитие особого философского сенсибилитета, острого философского чутья, а формально — составление реестра всех действительных парадоксов, таких, какие не вытекают только лишь из неудачного сопряжения представлений или недостаточно обоснованных тезиса и антитезиса. Парадоксы, имея связи друг с другом, образуют тот мировоззренческий массив, который замыкает сферу комплементарности исходной метатеории. Взаимодействие в этом плане ясно: бóльшая исходная непроясненность дает больше условий для последующего расщепления интеллектуальных пред­­­ставлений и возникновения противоречий. Кроме того, помощь в релятивизации и очистке мировоззрения оказывает наличие "вечных вопросов": наивность доводов в пользу того или иного решения этих вопросов, проявленная в прошлом, позволяет легче увидеть наивность современных мудрецов. Подобных автоматических от­сле­жи­ва­ний, обратных связей между отдельными ша­гами в развитии концепции можно найти немало.


Начала философии приходится искать вне самой философии, вне теоретических миражей. Здесь и возникает апрагматический и непростой вопрос о том, что именно следует считать реальностью. Чисто риторически этот вопрос может быть продолжен. Можно, например, заинтересоваться количеством ре­аль­ностей, а также той реальностью, которую необходимо брать в качестве исходно-первичной либо по отношению к субъекту, либо абсолютно. Даже если реальность одна, то она не всегда и не во всем предстоит полностью и тем самым разбивается на каскады реальности (не уровни!). Рассуждая далее, можно спросить: "Частичная реальность или вырванность из реальности — также реальность?" Чтобы говорить о предполагаемых неявных реальностях, нужно увидеть явную. Казалось бы, непосредственная реальность — это все то, что я сам вижу, слышу, осязаю, обоняю и т. п.; точнее говоря, непосредственная реальность — это все то, что непосредственно предстоит, непосредственно дается, независимо от своей "внутренней" или "внешней" представленности. Так бы и было, если бы непосредственная данность не изменялась и предстояла однозначно, если бы на нее не распространялись факторы времени и иллюзии. Ввиду примативности реальности, всякое ее философское определение порочно, как порочно и философское определение философии.

Действительное, данное, существующее, наличное по отношению к реальности даются в определениях через тавтологии. Определения через негацию денотатов антонимичного не лучше, так же, как и через негацию небытия, ничто, идеального. А чувственные конструкции человека не вписываются ни в какие психологические классификации, оказываются своего рода живыми организмами. Они как бы выходят за резонансы как осмысленного, так и всякого иного схватывания и фиксирования. Это техническое слово "резонанс" очень здесь подходит, в том числе для оконкречивания и переиначивания известного выражения Протагора "Panton chre met­ron anthropos" ("Мера всех вещей есть человек"). Тем не менее, ударение следует ставить на словосочетании "как бы выходят" — оконтуривание массива кажимости происходит, скорее всего, не из самого контура, не из непосредственной данности.

Обыденно и необыденно метавербальное просле­живается через соотнесенность указательных пред­­­­­­ставлений. Можно видеть три ступени таких пред­­ставлений:

1) ступень, указывающую на непосредственное здесь-теперь;

2) указывающую на потенциальное или бывшее здесь-теперь;

3) указывающую на то, что вообще не может быть непосредственностью.

Это гносеологическое расслоение реальности уже несколько уплотняет ее понимание, но, тем не менее, требует уточнений. Бывшее здесь-теперь уже не есть непосредственное здесь-теперь. То, что не мо­жет быть непосредственностью, в одних случаях претендует, а в других — не претендует на статус реальности, но претендующее все еще нуждается в своем гносеологическом проведении-обосновании. Возникает очередной вопрос: "Не является ли реальность относительной?" Если сновидение реально, то только в качестве сновидения; если иллюзия реальна — то только в качестве иллюзии; если число "четыре" нереально, то его реальные основы даны не в качестве чисел и не в качестве вещей-предметов... Этот разноречивый список лучше продолжить в более специальных рассмотрениях. Существо некой неотносительной, абсолютной реальности, на данный момент нашего изложения, не определено по отношению к этому изложению, независимо от затекстуальных основ изложения и текста, которые также пока не определены. Возникает необходимость в разграничении между реальностью и истинностью, что вытекает из того факта, что реальности, как правило, приписывают гораздо больший объем охвата, чем он даже условно может быть. По крайней мере необходимо отграничить реальность относительно здесь-теперь (любую) от истинности по отношению к здесь-теперь (любую). Пусть галлюцинация действительно имела место или действительно имеет место — ее нельзя противопоставлять пресловутой действительности. Ясно, что не-здесь-теперь галлюцинация уже не есть по отношению к здесь-теперь галлюцинации в качестве самой себя — это только галлюцинация истинная в качестве галлюцинации. Та­кова компарация и непосредственного мира. Для человека-сознания не может быть строгой действительности. Действительность — компаративная условность, а рамки выхода за пределы условности весьма жестки. Речь не идет об абстрактно-по­ня­тий­ных условностях. Некая грубо-зримая условность для экстраполятивного выхода за ее рамки требует обед­няющего рафинирования. Возникает и иной вопрос: "Есть ли непосредственный мир для человека-сознания, то есть, точнее говоря, существует ли непосредственный мир для самого этого непосредственного мира?" Этот вопрос почти подобен вопросу "Можно ли и один раз вступить в одну и ту же реку?" Нужно ли в таком случае считать инерцию непосредственного мира самим непосредственным ми­ром? И мир ли это вообще? По крайней мере, субъективное прошлое уже нельзя считать непосредственной и явной реальностью, но что тогда считать реальностью, если почти все, что кажется данным, пусть немного, но меняется, не является застывшим? Может ли философия брать одним из своих начал столь неустойчивое и непрочное, компаративно сни­ма­емое? Подобное распространяется и на реальное мышление, если иметь в виду собственно мышление, а не очередную абстракцию. Абстракция не может быть началом, вследствие своего отсутствия в фактуальном мире. Непосредственно даются не только восприятия пред­метов, но и мысли. То, что я мыслю, я вполне ощущаю в качестве мысли же, иначе мне не казалось бы, что я мыслю. Дальше мыслей — ощущений смысла стоят всякого рода "идеи", какие уже ощущать невозможно. Подразделение на ощущения, восприятия, сознания, чувства для нас неприемлемо. Фундаментальность и посюсторонность акта ощущения оказалась подспудно вымытой из современной психологии. В частности, это стало возможным из-за разноликих и неубедительных значений, придаваемых термину "сознание". Мож­но сколь угодно долго говорить о непсихологичности современной психологии, склонности ее к псевдообъективным "черным ящикам" и рудиментам архаических концепций во всем том, что этими ящиками еще не охвачено. Подобная критика нам не нуж­на. Для нас важно то, что не существует субъективного цвета как только цвета, не существует субъективной формы как только формы. Самое квазиэлементарное из ощущений есть всегда и восприятие, причем самовосприятие, и сознание, и самосознание... Любой осколок субъективного мира обладает многими свой­­ствами целого субъективного мира. В этом субъективном мире нет никаких наблюдателей — любое из ощущений предстает как самоощущение. Самые высшие из ощущений — соощущения, интегративные ощущения только кажимостно паразитируют на прочих ощущениях, но находятся в той же плоскости, что и все остальные. Более того, самые интегративные и высшие из ощущений по некоторым данным могут быть рассмотрены и, наоборот, как самые низшие и первичные, как всего только материал для дифференциации на квазиэлементарное. Все эти преждевременные и вынужденные заявления мы делаем с той целью, чтобы рассеять возможные недоразумения, связанные с употреблением привычных слов. Нужно также добавить, что непосредственной реальностью мы называем не толь­ко "столы" и "стулья", но и соматические ощущения, эмотивные ощущения2, представления и т. п. Непосредственная реальность — это весь субъективный мир неопределенного настоящего, настоящего, границы которого не совсем определены.


   Термин "субъективное сознание" мы будем применять в двух значениях: 1) субъективное сознание в широком смысле — это вся та же непосредственная реальность; 2) субъективное сознание в узком смысле — это осознанность, осознавание, осознаваемость как функция посюсторонней связности, это же и псевдоэлементарное ощущение, отдельное ощу­щение как самоосознавание себя в себе; соощущение двух таких псевдоэлементарных ощущений — это всего лишь третье ощущение. Соощущения всех ощущений, соощущения всех соощущений, разумеется, есть — иначе бы наступила настоящая, а не медицинская деперсонализация и мир бы рассыпался, но во всех этих "со" нет никакой патрональности, всякое "со" — это только еще одно сознание, простой цемент, а не мастер. Таким образом, человеческое сознание мы представляем как суперсознание, "стра­ну" сознаний, топологию сознаний. В этом суперсознании можно обнаружить отдельные пласты, слои, сферы, среды и т. п. Между всеми этими подразделениями могут быть отношения коррелирован­ности, но отнюдь не управления. На последнее не указывает даже упреждение одного в другом. Не­рас­шифрованная последовательность сле­дования фе­но­менов не может выдаваться за опричиненность, полная же расшифровка не может предстоять. Все это нуждается в более подробном и последовательном рассмотрении и, собственно, при­мы­кает не к первому, а ко второму началу философии.

Как уже говорилось, мысли, представления не менее неустойчивы, чем видимость; но если мысли и представления обладают некоторым нежестким ста­тусом реальности, пусть этот статус инерционен — тем или иным способом мысли и представления (представления в узком смысле) вполне можно ощу­щать как таковые, то на абстракции можно только ссылаться или полагать их. Если я полагаю равнобедренный треугольник, то это вовсе не означает, что такой треугольник существует реально. Кажущиеся опорные пункты ума — абстракции коренятся в полагании и ссылании на них. Независимо от статуса их реальности и статуса их означенности, они могут быть заданы так, что окажутся вполне устойчивыми, но можно ли задать абстракцию непосредственной реальности? Задав ее, мы уйдем в изложении в абстрактную же плоскость, которой, собственно, нет. Если мыслить непосредственными соотнесенностями, опираясь не на идеи, а на конкретную непосредственность, то все равно мы будем, описывая все это, употреблять выражения, несущие некоторый привкус идеального (идеального-в-на­шем­-смысле = нереального). Само выражение "непо­средственная реальность" не несет ли в себе оторванности от самой этой реальности? Брать за основу конкретную сиюминутную реальность невозможно из-за ее размывания, а опираться на обычные идеальности означает уйти в фиктивную плоскость. Действительной опорой изложения могут быть только умственные пропозиции3. Они достаточно устойчивы при всяком новом их использовании и, в то же время, содержат в себе реально ощущаемый смысл, интегрирующий те или иные соотнесенности. Пропозициональным является, например, выражение: [Мне кажется, что я присутствую в некотором мире]. Это высказывание схватывает в себе действительную кажимость, но на строгое начало философии оно еще не претендует. Подобная пропозиция, как и пропозиция [Мне кажется, что я ощущаю мое "я"], может быть и просто констатацией, тогда как далеко не всякая констатация является пропозицией. Например, констатация "сегодня, в шесть часов сорок восемь минут, я вижу черную собаку, перебегающую дорогу перед самым капотом красного автомобиля" уже не может быть про­по­зи­цией.

В практической деятельности человек опирается на всякого рода несуществующие практические среды, играющие роль функциональных аккумуляторов и функциональных карт. Сама положенность этих сред и отношение к ним диктуются рефлексологической, мнестической, идеомоторной и тому по­доб­ной натасканностью, переносом образов реально отсутствующего или выбывшего на опростран­ствен­ное небытие. Если бы законы мира внезапно измени­лись, то человек (останься он при этом невредим) недолго бы недоумевал, приспособился бы к ним, несмотря на всю их странность, а саму эту странность перестал бы замечать. Однако при последовательном умственном рассмотрении до­­­статочно стран­но и то, что уже есть, и понять эту странность можно, только обратив внимание на пробелы импульсивного мировоззрения. Во всякой про­из­во­ди­мой операции, например в поиске потерянного предмета, сама субъективная реальность имеет значение всего лишь окна-иллюминатора, а главное в этой опе­рации составляют масса заранее выработанных и не всегда осознаваемых "шаблонов", цепи "навыков", мно­жест­во инертных полуумозаключений, не проходящих через словесное оформление, типа: если предмет не уносили, то он не исчез сам собой, вероятнее всего, он там, а не там и т. д. Эти умозаключения реальны, но важна не степень их реальности, а соотнесенность с задачей. Вся приспособитель­ная человеческая оболоч­ка оказывается при­­бо­ром, нацеленным не на некую реальность, а на выполнение тех или иных действий, соотносящихся или не соотносящихся с ясными или смутными задачами. Все то, что излишне для прагматического, как правило, выбивается из сигнально-рациональной оболочки сознания, отфильтровывается, остается незамеченным.


Сигнально-рациональная оболочка — это та часть приспособительной оболочки, какая еще может диагностироваться и констатироваться в самом сознании. Полный расчет координации движения, например, в сигнально-рациональную оболочку сознания (СРОС) не входит. СРОС — это только одна из границ человеческого сознания. К таким фикциям, как способности, умения, знания, память, язык, СРОС имеет только частичное отношение: во-пер­вых, потому что перечисленный ряд незначительно посюсторонен, то есть незначительно находится по эту сторону наглядной данности, а, во-вторых, СРОС — это не сами феномены: образы будущего, образы прошлого, смещения сосредоточений и т. п., а границы этих феноменов, то есть СРОС — это вся структура сознания, как мегаструктура, так и микроструктура до предела разрешимости включительно. Если подходить к данному вопросу неформально, то становится ясным, что СРОС не может быть полностью отчленена от сознания и выделенность СРОС относительна, чаще касается конкретных феноменов, но не всей тотальности осознаваемого, при всем том, что СРОС по отношению к сознанию примерно то же самое, что эндоплазматическая сеть и мембрана — для клетки. СРОС — это не выделяемый полностью из сознания скелет сознания обычно-человеческого типа. Сигнальность СРОС, носящая характер близкий к мгновенным воспоминаниям, и возможна благодаря тому, что отрыв СРОС от чисто качественной феноменальности полностью не проведен. Вполне можно представить, что СРОС образуется за счет наслаивания частичности прошлых сознаний на сознания настоящие. СРОС не есть некое надсознание или "главное сознание"; наоборот, СРОС — это в достаточной степени разрушитель целостности сознания, гаситель интенсивности и дифференциатор. Чем структурированнее сознание, тем ниже его интенсивностная емкость и проницаемость. Этому правилу сопутствуют несколь­­ко исключений.


Одновременно с сигнально-рациональным в сознании присутствует и нечто иное — мало­рацио­наль­ное, а, мо­­жет быть, и вовсе не рациональное. С этим нечто коррелируют такие неусловности и условности, как степень возбужденности, активитет (не име­ет значения, произвольный или непроизвольный), степень напряженности, спонтанность, импуль­сивность и аналогичное. Феномены наподобие удовольствие-неудо­вольствие сюда не входят, но само впадение в состояние с наличием удовольствия или неудовольствия с этим рядом связано. Обозначим все эти малорациональные изнутри сознания явления рефлексивно-рефлексологическим или — для большей нейтральности и отдифференцированности от чисто бихевиористских ассоциаций как рефлексивно-реф­лек­с­­ное4.


СРОС и рефлексивно-рефлексное ограничивают и формируют сознание с различных сторон и в то же время выступают в синтезе. Один из примеров такого синтеза связан с тем, что принято называть "долговременной памятью". Сама СРОС представляет только инертные воспоминания, воспоминания, дик­туемые непосредственными ассоциациями, и мгно­вен­ные воспоминания, то есть воспоминания, связанные прямо со СРОС, — это воспоминания привычки и последовательности, воспоминания пер­северативно-ассоциативные, фоновые и фоново-ассо­ци­а­тивные. Только феномен новизны и долгое отсутствие в привычной обстановке позволяют в какой-то степени снять с сознания этого спрута. Освежение обыденного приводит на другом полюсе к ностальгическим ощу­щениям. Невзирая на фактуальность воспоминаний, мы отказываемся от рассмотрения каких-либо хранилищ информации в виде памяти — последние на метафилософском и чисто философ­ском уровнях считаться существующими уже не могут, независи­мо от обнаружения каких-ли­бо мо­лекулярных структур па­мя­ти на соответствующем естественнонаучном уровне.


Непосредственную реальность, какая собственно дается человеку, мы называем областью психического схватывания. Все то, что в эту область не входит, но достаточно близко к ней, назовем психейным. Психейное уже не есть явная реальность. Более чем неуместно дробить психейное на всякого рода элементы типа способностей, памяти, установок и т. п. Единственное, что мы можем заявить: психейное есть подложка психического, то есть психейное — это метапсихическое, то метапсихическое, которое наиболее близко к психическому. Термин "психическое" мы дифференцировали и под психическим понимаем только реальность ощущений. В этом понимании психического термины "установка", "темперамент", "характер" относятся не к психическому как к мимолетной и эфемерной непосредственной реальности здесь-теперь, но являются вынужденными искусственными ярлыками, которые привязываются к попыткам фиктивно объяснить психейное и смоделировать его.


Не следует выяснять здесь принципы работы фотоаппарата и зрительного анализатора. Многие специалисты знают эти принципы, но, тем не менее, остаются наивными реалистами, считая, что непосредственно тот предмет, какой дается в субъективном, сам субъективным уже не является. Более продвинутый наивный реалист, являющийся одновременно и натурфилософом, будучи последовательным, должен был бы абсурдно считать, что за потолком, какой он видит, за небом, какое он видит, находится гигантская кора его собственного мозга, а на определенном удалении от этой коры — предмет-ве