Реферат: Казбек. Есть такая гора, есть сорт папирос, но в этой небольшой повести это кличка моей собаки. Она дожила до шестнадцати лет. Для собак это глубокая старость

КАЗБЕК

Казбек. Есть такая гора, есть сорт папирос, но в этой небольшой повести это кличка моей собаки. Она дожила до шестнадцати лет. Для собак это глубокая старость. Отец привез щенка, когда мне было шесть лет. С Казбеком связаны годы моего детства и юности.

Родился я на Крайнем Севере. Отец мой по нацио­нальности юкагир, а мать якутка. Если о якутах многие знают, то о юкагирах — единицы. Юкагиров осталось около четырехсот человек, а говорят на юкагирском языке и того меньше. Юкагиры своей письменности не имеют. Как это ни парадоксально, представление о языке и истории своего народа я получил в Москве, проделав огромный путь от берегов Колымы до столицы.

В первое время я не понимал, зачем людям изучать язык, на котором через сто лет никто и говорить не будет, и с неохотой отправлялся в Институт русского языка на Волхонке, чтобы произносить слова и предложения на юкагирском языке профессору. Как дотошный врач, обследуя больного, простукивает, прослушивает его, осматривает язык, выворачивает веки, так же и профессор ощупывал каждое юкагирское слово. Он заставлял меня выговаривать слово по слогам, нараспев, скороговоркой, понижая и повышая интонацию. От скуки я начинал перевирать слова, безнаказанно выдумывать новые. "Все равно этот язык отжил свое и нужны ему эти процедуры, как мертвому припарки", — думал я.

Но после серьезного разговора с профессором я резко изменил свое отношение к языку. В один весенний теплый день, когда я от скуки опять прибегнул к совершенно неоправданным новообразованиям в юкагирском языке (ни один юкагир бы меня не понял), профессор вдруг выругался по-юкагирски и, астматически дыша, прочитал целую лекцию.

—Молодой человек, вы весьма несерьезно относитесь к своему языку. Видите вот эти стопочки карточек,— он показал жестом. — Три из них — это слова, которые вы
мне более или менее правильно произнесли, а вот самая большая стопка — это ваша дикая фантазия.

Я с удивлением просмотрел указанную стопку. Там были аккуратно записаны все слова, которые я навыдумывал. Меня это поразило, и я с уважением посмотрел на про­фессора.

—Вы считаете, что ваш язык никому не нужен, и вы глубоко ошибаетесь. Это один из языков, происхождение которого — загадка, и отнесение его к определенному
семейству языков спорно. Я его отношу к уральской группе языков, и, вероятно, юкагирский язык близок к праязыку финно-угорской группы. Профессор подошел к карте СССР, висевшей на стене.

—Ареал финно-угорской семьи, надеюсь, вы знаете. Теперь смотрите, — он сделал широкое движение рукой от Москвы до Колымы. — Как этот язык очутился здесь? По
моей теории — это странствующий язык. Когда-то народ, владеющий этим языком, вторгся в Сибирь и завоевал какие-то живущие там народы, эти народы стали говорить
на языке завоевателя. Может быть, от завоевателя ничего не осталось, все первоначальные носители языка умерли, но язык жив. Происходит следующий этап: эти народы дальше отодвигаются к востоку, завоевывают другие народы и навязывают им этот язык. Таким образом, язык дошел до Крайнего Севера, но при этом претерпел множество
влияний и изменился до неузнаваемости. Но некоторые внутренние структуры, корни дают возможность полагать, что этот язык родственен более древним языкам финно-угорской семьи. Можно выдвинуть более смелые гипотезы. Вы живете в зоне вечной мерзлоты, но когда-то там были тропики, жили мамонты и другие давно вымершие
животные.

Вполне возможно, что десять тысяч лет назад там жили люди, говорившие на древнеюкагирском языке. Началось наступление ледников — тропические животные сбежали или погибли, а люди частью ушли, частью остались. В этом случае язык переместился с востока на запад. Испытывая влияние, заимствуя слова из других языков, меняя народы, язык дошел до вас...

При его словах о мамонте я вспомнил, как мы с отцом нашли на косе реки Ясачной бивень мамонта. С большим трудом перетащили его к дому и бросили во дворе. Хотя он, казалось бы, никому не мешал, мы все каждодневно спотыкались об него. Мать грозилась сжечь бивень, отец хотел его утопить в самом глубоком месте реки Ясачной, бабушка все собиралась порубить на кусочки. Я же все предлагал его нашему школьному музею, городскому музею, но музеи были переполнены большими костями мамонтов и бивнями всех размеров. Наиболее предприимчивые из гостей заявляли категорично, что, выбрав ночку потемней, непременно выкрадут наш бивень и найдут ему подходящее место. Каждый раз мы с надеждой внимали этим обеща­ниям, но, видно, ночи были недостаточно темны.

Как ни крути, мы были собственниками и, ругаясь, перетаскивали бивень с места на место в поисках укромного уголка, но всякий раз он оказывался на чьей-либо излюб­ленной тропе. Где только этот бивень ни побывал — в сарае, амбаре, на крыше, в подвале, и по сей день он где-то валяется во дворе.

Я уже в Москве многим пообещал привезти эту семей­ную реликвию. Воодушевленный речью профессора, я решил привезти ему во что бы то ни стало наш "глубоко обожаемый" бивень.

— Вот, например, — перебил мои мысли профессор, — о заимствованиях из другого языка. Скажите мне, молодой человек, слово "собака" на вашем языке... Да, правильно, на вашем языке будет "тока". В XIX веке юкагиры называли собаку "тобака", и сейчас некоторые так называют. Раньше носители вашего языка плохо выговаривали "с". Дальше происходит явление редукции, "ба" выпадает, и получается "тока". Значит, слово "собака" у вас заимствованное. Можно привести много других примеров. Но эти заим­ствования говорят о культурных связях с другими нацио­нальностями, помогут создать историю вашего народа...

С тех пор мое отношение к языку изменилось и много еще интересного я узнал о юкагирском языке, об истории моего народа от профессора.

Вскоре профессор довольно-таки сносно стал говорить по-юкагирски. Беседы с ним навели меня на мысль написать о современной жизни северян, это соответствовало желанию рассказать о моей собаке. Одно не противоречит другому: собаки в охотничьих семьях разделяют с людьми все радости и беды.


Наше село Нелемное стояло в ста километрах от Зырянки, находящейся на месте впадения реки Ясачной в Колыму. Летом к нам по половодью приходил небольшой катер с баржей, привозил продукты. И это всегда было большим событием в селе. Колхоз имел несколько мотор­ных лодок — трехсильных, шестисильных, двенадцати­сильных. От Зырянки до Нелемного они поднимались день, а то и два, в зависимости от силы мотора и объема груза. И даже приход каждой моторки был событием в моно­тонной жизни села. Обычно все жители высыпали на берег и живо обсуждали, кто едет, что везет, еще даже не видя моторки, которая натужно тарахтела за поворотом.

Моя бабушка была необычайно подвижна. Много испытаний выпало на ее долю: она помнила времена, когда охотились юкагиры из луков, кочевали в пятидесятигра­дусные морозы по большому снегу, помогая собакам тащить нарты. Это были времена, когда охотники расплачивались за железный топор, чай, соль горкой лисьих, соболиных шкурок. От постоянных кочевий у бабушки выработалась походка человека, всю жизнь прошагавшего на широких охотничьих лыжах, обитых оленьей шкурой.

Советская власть помогла юкагирам осесть, построить село на русский манер. Организовали колхоз, привезли коров, свиней, кур. Бабушка стала активной колхозницей и сильно привязалась к курам. "Это домашние куропатки", — думала она и мечтала наловить живьем диких куропаток и этим увеличить куриное поголовье. Куры доставляли колхозу много хлопот, поэтому их раздали колхозникам в виде награды. С тех пор куры жили зимой с нами в избе, а летом — в сенях. Бабушка сделалась знатоком кур, к ней приходили советоваться насчет ухода за ними. По утрам бабушка с гордым видом ощупывала каждую курицу на предмет яиц. Куры охотно доверяли бабушке свои зады, озабоченно кудахтая. Я, тогда маленький, попытался, подражая бабушке, тоже пощупать курицу, но пойманная мной рябая пребольно ударила меня крылом по лицу и расцарапала руку своими когтями. С тех пор я возненавидел кур, а с петухом у нас шла тайная война: если я пытался поймать какую-нибудь глупую курицу, то он тут же с воинственным видом наступал на меня, при этом шел он как-то боком, ибо один глаз был у него подбит в драке. Его потрепанный вид и зловещие маневры обращали меня бегство. С подселением кур и петуха у нас началась "би­вачная" жизнь. С пяти часов утра петух начинал кричать, как заведенный, оповещая о приходе солнца, которое в зимние дни едва удосуживало нас своим посещением к одиннадцати часам, а летом вовсе не садилось. Больше всех любил петушиное пение отец. Он тогда работал в правлении колхоза.

—Революция началась, вставайте! — весело кричал отец. В доме все приходило в движение: вставали, одевались, а я, полусонный, придумывал против петуха самые раз­личные козни. В шесть часов утра во всех домах вспыхивал электрический свет, который подавала недавно построенная электростанция.

—Вот еще революция! — радовался отец. — Вставай! (Это уже относилось ко мне).

Спорить не приходилось: на столе уже фыркал чайник и стояли фарфоровые чашки — мамина гордость. Мама моя с восемнадцати лет пасла телят и ухаживала за коро­вами. Ей правление за хорошую работу подарило теленка, которого мама назвала Дочкой. Это не понравилось моей сестре Тамаре.

—Я твоя дочка, а не теленок, — плаксиво говорила она маме.

—И ты тоже моя дочка, — смеялась мама, а скоро попив чаю, отец убегал по колхозным делам, а бабушка и мама еще долго пили чай и разговаривали. Иногда они ссорились, и тогда каждая из них выкладывала свой основной козырь.

Ты никогда не сможешь определить, с яйцом эта кури­ца или без яйца, — наступала бабушка.

А ты, — защищалась мама, — не пасла в восемнадцать лет сорок телят. Это очень трудно. Они все разбегаются.

—А ты не умеешь шить торбаса! — торжествовала бабушка

—А ты — доить корову! — парировала мама. Рассерженные, они расходились и с особым рвением принимались за свои дела: бабушка демонстративно сади­лась шить сотые торбаса для отца, а мать отправлялась чистить и без того ухоженную Дочку. Я в эти минуты был у них за связного.

Скажи матери, что пора готовить обед (хоть мать иногда находилась тут же в избе и слышала это прекрасно).

Спроси у бабушки, что приготовить на обед. Но как бы ни ссорились они, мама всегда слушалась бабушку. Да и ссоры быстро проходили, и они опять усаживались пить чай. Все стены нашего дома были увешаны торбасами разных размеров, которые нашила бабушка для всех нас. Она не любила сидеть без дела. Зрение ее начало сдавать, и она звала то меня, то Тамару, а то и саму маму, чтобы мы вдели нити, сделанные из оленьих жил, в иголку. Она даже наперсток редко снимала с пальца. Когда она читала мне нравоучения, то стучала наперстком по столу, а иногда легонько щелкала им по лбу. Неизменно она носила иголки, приколов к воротнику платья. Я часто укалывался об эти иголки, укладываясь с бабушкой слушать ее сказки.

—Жил-был хитроумный зайчик, — начинала она, — у старика со старухой. Особенный был заяц, хитроумный, заменял им сына. Пришла холодная и длинная зима. Рыба кончилась, нечего стало есть старикам. Вот и говорит старичок старухе: "Кончилась нельма, чир, съели послед­ него чебака, хоть и жалко зайчишку, давай-ка съедим его завтра, а пока пусть поиграет". Утирает старуха слезы и говорит: "Что ж, ты — хозяин, тебе видней". А заяц все понимает. Легли старик со старухой спать. Заяц надевает дедовскую шапку и рукавицы, встает на лыжи и идет в лес. А на небе бог зажег высокие облака (северное сияние), да и в лесу от снега светло. Видит заяц — дикий олень стоит по грудь в снегу, до самой земли копытом снег раскопал и ягель ест. Почуял олень чужой запах и увидел, как кто-то маленький скользит по лесу в огромной шапке из оленя и
в рукавицах оленьих. Помчался прочь что есть духу, но разве есть кто быстрее зайца! Да и снег глубокий. Заяц бежит следом за оленем и нарочно направляет его туда, где глубже. Часа два гонял и пригнал его, еле живого, к жилищу стариков. Встал олень перед домом, а дальше ноги отказываются идти. Подбежал зайчик к нему и в самое ухо как крикнет: "Ха!" У оленя от страха сердце и разорвалось. Ведь от бега оно становится огромным, так и хочет вырваться из груди и убежать. Просыпаются утром старик со старухой. Старик начинает точить нож, старуху посылает нега в котел набрать, а сам посматривает на зайца. Тут вбегает старуха и кричит: "Погоди, старик, бог земли нам оленя прислал..."

После некоторого молчания раздается сонное посапывание бабушки. Взволнованный сказкой, я бужу бабушку и нетерпеливо говорю:

— А дальше что же, бабушка?


— Дальше, дальше, — сердится бабушка. — Ведь оленя
съесть надо. На это уйдет целый месяц. Потому подожди,
пока они не съедят оленя.

Через месяц я спрашивал бабушку:

— А что дальше?

— Что дальше?

— Месяц-то прошел, оленя съели.

— Какого оленя?

— Того, что заяц пригнал.

— А... так заяц второго пригнал только что, и они опять будут есть его месяц.

Если же я приставал к маме с просьбой рассказать сказ­ку, она отвечала:

— Не знаю я сказок, кроме одной. Это наша жизнь —
сказка.

Очень любила мама своих телят. А они, озорники, все время разбегались, и маме приходилось их часто искать. Вот и привыкла она вытягивать шею и таращить глаза, как будто выискивает среди кустов теленка, и спина неесте­ственно прямая. Очень маме полюбились кирзовые сапо­ги, покупала она их размера на два больше, чтобы побольше навертеть портянок или надеть заячьи чулки в холодное время.

— Вот это обувь! — хвалила она. — В них можно и за
телятами гоняться, и в клуб сходить.

Идет она в своих сапогах, а хлюпанье за версту слышно. Отец посмеивается над ней:

— С тобой на охоту ходить нельзя, всех зверей распу­гаешь, подумают, что мамонт на них идет.

А мать ворчит:

Мне это и надо. Я в лесу боюсь и, чтобы звери меня
боялись, громко пою.

Что же ты поешь? — удивляется отец.

Да вот, якутскую песню, которую я знаю: "Землю
обойдя, я тебе скажу: нет такой земли, как моя земля".

Э... — говорит отец, — плохо ты знаешь зверей. Эта
песня задушевная, она успокаивает, и наоборот, все звери
будут к тебе сбегаться.

Что же тогда петь? — пугается мать.

Ты пой революционные песни, например: "Вставай,
проклятьем заклейменный..."

Поверила-таки мама. Как-то я лакомился ягодами в лесу возле дома и слышу — кто-то тонким голосом, дрожащим от страха, поет: "Вставай, проклятьем заклейменный..." И выходит из-за кустов мама в больших кирзовых сапогах с веткой в руке, гонит впереди ленивого теленка.

— Ты что в кустах ищешь? — рассердилась мама. — А я думала — медведь. Вот и ору во весь голос.

Послушать беседу матери с бабушкой со стороны, пожа­луй, покажется она странной. Бабушка с мамой говорит по-юкагирски, а мама отвечает по-якутски. Папа с бабу­шкой говорит по-юкагирски, с мамой — по-якутски и по-русски. Вообще-то бабушка знает все языки Севера — нау­чила кочевая жизнь по всей Колыме: приедут эвены — говорит по-эвенски, коряки — по-корякски, чукчи — по-чукотски, русские — по-русски. Настоящий полиглот.

...Июньским днем к берегу причалила моторная лодка. Приехал на этой лодке и наш отец. Мы с сестрой нетер­пеливо ждали его вот уже три дня, гадая, какие же гостинцы он нам привезет из Зырянки. С не меньшим нетерпением ждали его бабушка и мама.

Еще не кончился сезон охоты, а в доме не было ни одной утки, да и рыба свежая кончилась. Но так уж, видно, повелось издревле среди юкагиров — помогать друг другу, кто-нибудь да пришлет парочку уток и свежую рыбину. Бабушка с утра по-юкагирски ругалась на наседку, по вине которой, якобы, долго не вылуплялись цыплята. А наседка, напыщенная и важная, сердито смотрела на меня. Я тайком от бабушки дразнил ее: подсовывал ей под самый клюв палец и моментально убирал, так что удар рассерженной наседки приходился по воздуху. Мать, ворча, прибирала в сенях охотничьи вещи отца: приходя домой, отец имел обыкновение разбрасывать свои вещи по разным углам.

Тарахтенье моторки услышали в деревне еще за два поворота. Мать, как фокусник, извлекла откуда-то утку, а бабушка принялась растапливать железную печурку во дворе. Летом мы в избе не топили.

От реки еще веяло холодом прошедшего ледохода. Отец был без шапки, в фуфайке, подпоясанной тяжелым патрон­ташем. Он был небрит и навеселе. Мы с сестрой первыми подбежали к нему. Левой рукой он придерживал ушанку у груди. Ушанка странно подергивалась, как будто хотела выскочить из руки.

— На, тебе подарок, будет твоим помощником, — сунув мне ушанку в обе руки, сказал отец.

Ушанка заурчала и стала тихонько потявкивать, из нее выглянула забавная серая мордочка щенка с подернутыми слизью глазами. Видно было, что только недавно прозрел.

Тут к нам подошел Спиридончик, одногодок и товарищ отца. С его лица никогда не сходила лукавая улыбка, будто бы он с ней и родился.

— Смотри, какого щенка приобрел у старика Миная, — похвастался отец, сунул руку в ушанку, схватил щенка за хвост и поднял к верху.

Щенок молча выгнулся и стал перебирать передними лапками, словно хотел, цепляясь за воздух, принять го­ризонтальное положение. Тамара, моя сестра, заканючила:

— Папа, не надо, ему больно.

Меня это не удивило, я не раз видел, как охотники так выбирают себе щенков. Молчит — хороший будет пес.

— Это еще что! — похвастался отец. — Смотри.

И он швырнул щенка в холодную воду. Сестра ахнула. На секунду щенок исчез под водой, но вскоре появилась его серая голова, мокрая, со свернутыми ушами и безумными глазками. Он, отчаянно высоко задирая голову, забарабанил по воде передними лапками, относимый сильным течением, тем не менее медленно подплыл к берегу.

Отец, в высоких болотных сапогах, сделав два шага в воду, выхватил щенка из потока и опустил на берег. Щенок двинулся было в мою сторону и, пытаясь встряхнуть воду, как это делают взрослые собаки, зашатался.

Спиридончик одобрительно молчал, его лукавые глаза оценивающе рассматривали щенка.


Крупная будет собака, на лайку вроде не похожа. Э, ты не видел его отца, не пес, а волк настоящий, одни мускулы. Мать, правда, лайка некрупная.

Мне стало жалко дрожащего щенка, и я сунул его обратно в ушанку, пропахшую псиной. Поднимаясь вверх по реке, охотники обычно не упускали возможности поохотиться на уток, летающих еще небольшими стаями по реке, и обычно за день или полтора набивали каждый не меньше десятка. Мать и бабушка уже потащили вещи отца и мешок с утками и рыбой. Сестре отец купил цветной платок, и она, обрадованная, тащила на берег большого гуся, волоча его хвост и красные лапки по гальке.

Распределением уток и рыбы ведала бабка, она всегда хорошо помнила, кто и когда нам присылал рыбу или утку, не забывала и тех, у кого в это время мужчины были на охоте, а дома не было свежей дичи. Оставив гуся, несколько селезней и рыбин* все остальное бабка велела растащить по соседям и точно указала, кому что отнести.

Будучи уже взрослым, я как-то в разговоре с одним приятелем упомянул о дележе добычи женщинами в нашем селе.

— Послушай, — сказал он удивленно, — так у вас матриархат. Это очень редкое явление в наше время, когда в Европе и Азии царит патриархат.

Тогда я не задумывался над этим вопросом и не знал, согласиться с ним или возразить. А сейчас я полагаю, что это всего лишь элемент матриархата. Да и мужчины считали ниже своего достоинства заниматься распределением до­бычи и вообще домашней работой при женщинах. В тайге — другое дело: мужчина там сам чинит свою одежду, готовит пищу, занимается хозяйством.

В шестилетнем возрасте мне было далеко до таких проблем, и я волочил по несколько уток в каждой руке, ухватив за шейки. При такой "носке" клювы всех уток широко раскрываются, как будто они просят пить. Мне было весело от того, что в каждом доме я с гостинцем буду желанным гостем: где угостят конфеткой, дадут вкусный "кёрчех" (якутская еда, взбитые сливки), а где просто погладят по головке. Хотя я, конечно, предпочитал кон­феты.

Вернувшись с полными карманами конфет, я попытался ими угостить щенка, но бабушка строго сказала:

— Не давай конфет собаке, испортишь.

Охотники считают, что собака не должна есть соленое и сладкое, иначе у нее испортится нюх и, вообще, "из­балуется". Но я в щенке видел хорошую игрушку, товарища и, когда бабушка вышла на улицу посмотреть, не сварилась ли уха, я подсунул ему карамельку. Щенок недоверчиво лизнул ее. Видно, ему понравилось, и он взял карамельку, но у него не было еще зубов, и карамелька долго моталась в пасти, пока он ее не проглотил.

Потом я решил устроить ему жилье. Я часто видел, как сестра возится со своей куклой, сооружая ей постельку. Вскоре я перетащил свое зимнее пальтишко за печку, где высиживала цыплят наседка. "Хруп, хруп", — тревожно закудахтала наседка и клюнула в нос любопытного щенка, который, зацепившись передними лапками за край ящика, пытался узнать, кто это издает такие таинственные звуки. Щенок жалобно заскулил и бросился прочь от ящика. Тут вошла мать и весь мой труд пропал даром.

— Акаары (дурак), — обругала она меня по-якутски, — испортишь свое новое пальто. Постели сено в сенях.

Она схватила животное за шиворот и вытащила в сени.

— Дома собаку нельзя держать, избалуется, — строго сказал отец вечером, когда я снова притащил щенка в избу.
— Ты ему построй домик во дворе, найди мисочку, чтобы кормить, и привяжи. Он еще мал и глуп, убежит куда-нибудь, а там его собаки загрызут.

Мне стало страшно, когда я представил моего щенка торчащим из пасти огромного пса вроде соседского Кол­чана, который все время гремел железной цепью и был зол на весь мир. Говорили, что он ходит на медведя. Стоит его освободить от цепи, как начинаются скандалы: чью-нибудь курицу загрызет, устроит драки с другими собаками. В то же время мне стало грустно, а вдруг мой щенок вырастет и станет таким же злым, как Колчан.

— Как же ты назовешь своего щенка? — поинтересовался отец.

Я задумался, в голове мигом пронеслись почти все клички собак, живущих в селе: Белка, Шарик, Колчан, Турпан, Ночка, Радиола. Соболь... Мне хотелось какой-то необычной клички. Я посмотрел на потолок, затем на стену, и вдруг попалась мне на глаза папиросная коробка, лежащая на подоконнике. В ней я хранил конфетные фантики. На коробке было написано: "Казбек". Как-то я спросил отца:

Папа, а что такое Казбек?

Это, сынок, большая гора на Кавказе.

Я тогда имел смутное представление о горах. Лишь только в ясный день видел далеко над лесом темно-синие бугры, которых люди называли горами, сопками... Мне казалось, что до них можно легко за день дойти, что высотой они примерно раза в три больше высокой лиственницы, всего лишь...

Папа, а высота этой горы сколько метров?

Какие там метры, она выше семи километров, а это семь тысяч метров!

Я был страшно удивлен: самая большая лиственница, я знал, примерно двадцать пять метров, имел также кое-какое представление о километре — это, если идти берегом, то будет полповорота реки. А если на гору высотой в семь километров посмотреть, на самую макушку, то, пожалуй, шапка с головы слетит. С тех пор зародилось во мне желание поехать на этот Кавказ и взобраться на вершину Казбека, конечно, когда я стану взрослым.

— Я назову его Казбеком! — торжественно провозгласил
я и позвал: — Казбек! Казбек, куть, куть!

Щенок, услышав мой голос, перестал играть болотными сапогами отца и, приветливо махая хвостиком, заковылял ко мне.

— Разве это кличка собаки — Казбек? — поджала губы
ворчливо мать.

А отец понимающе усмехнулся:

— Ну, пусть будет Казбек, собака-гора.

После ужина я вынес "собаку-гору" в ушанке во двор, где из фанерного ящика устроил ему жилище, устлав дно сухим сеном и старыми тряпками.

Ночью я неожиданно проснулся. В избе царил полумрак, а окна светлыми квадратами выделялись на стенах — стояли белые ночи. Если я просыпаюсь ночью, то мне всегда становится жутковато — я страшно боюсь привидений. Сжавшись калачиком — так, что мои худые колени упираются в подбородок, я закрываюсь обычно с головой и стараюсь как можно быстрее заснуть. Но сейчас я вспомнил о щенке и подумал: а вдруг и он лежит и тоже дрожит от страха? Надев тапки на босу ногу, дрожа от холода и страха, я вышел на улицу. Щенок мирно посапывал, прикрыв мордочку лапой. При виде маленького и отважного щенка мои страхи пропали, уступив место чувству умиления и нежности. Осторожно прижав его, полусонного, к груди, я вернулся в неостывшую еще постель и спокойно заснул в обнимку с щенком, который, видно, приняв меня за свою мать, уткнулся мне в шею своим влажным и прохладным носом.

Утром мне попало, главным образом, от матери. Бабушка же любила меня и частенько баловала. Отец снисходительно посмеивался: он-то знал, что холодными зимними ночами охотники в лесу спят в плотном окружении собак, как за теплыми стенами. Сколько раз собаки таким образом спасали человека от опасности замерзнуть холодной ночью в пургу.


Скоро мы с щенком стали неразлучными друзьями. Бабушка прутиком отучила щенка справлять нужду в избе, хотя я пытался защитить его от подобных экзекуций и всегда тут же прибирал за ним. Теперь, если он находился в избе, а ему необходимо было во двор, он подходил к двери и начинал скулить и поскребывать. Казбек один не отваживался далеко уходить за пределы двора, и, если его

что-то пугало, он серым комочком откатывался во двор, подбегал ко мне или к бабушке. Мою маму он побаивался. Со мной же мог пойти хоть на край света и даже грозно рычать на больших собак. Охотничьи собаки очень редко нападают на человека, а тем более на ребенка, и потому я всегда смело бросался Казбеку на выручку, если какая-нибудь собака играючи задавала ему трепку.

Меня так привыкли видеть с Казбеком, что если мать искала меня по деревне, ей отвечали, что видели Казбека там-то, значит, где-то рядом был я.

С Казбеком мы играли в разные игры, особенно любили и фу в охоту. В нашем селе валялось по улице много утиных, гусиных и. даже лебединых крыльев. Мы, мальчики, собирали их, и при игре в охотников каждое крылышко считалось убитой нами уткой, и чем больше перьев у тебя, тем больше твоя добыча. А в избах крылышки часто использовались как веники. Казбек разгрыз несколько таких веников, разбрасывая перья по всей избе, пока бабушка не отучила его заниматься разбоем.

Я набирал крылышки, подбрасывал их высоко в воздух и из деревянной палки вместо ружья "стрелял" по ним и громко кричал, подражая звуку выстрела: "Пуф!" и тут же командовал Казбеку: "Неси!" А он, вместо того чтобы принести мне, накидывался на крылышки, как на злейших врагов, и разгрызал их, вся его вострая мордочка оказы­валась в утином пуху. Сколько я ни бился с ним, не мог научить приносить крылышки мне, пока не посмотрел какой-то фильм, где дрессировщик учил собаку всяким прыжкам и стойке на задних лапах, поощряя ее куском сахара и гладя по голове. Я запасся полными карманами кускового сахара и оправился учить Казбека. После того, как я "подстрелил" крылышко, Казбек, как обычно, бросился, чтобы разгрызть. Но только он схватил "добычу", я подбежал к нему и, ласково уговаривая отдать мне кры­лышко, одной рукой отбирал у него добычу, а другой совал ему сахар. Казбек обожал сладости не меньше меня. С этих пор ученье пошло успешно. Казбек не разгрызал крылыш­ки, а бережно нес их мне и получал кусок сахара. Через несколько дней я получил хорошую порку прутиком от матери, когда обнаружилось, когда обнаружился, что исчез месячный запас сахара. Все ужаснулись. Бабушка вспомнила времена, когда она ела сахар раз в год по небольшому кусочку. Сначала заподозрили Казбека и хотели его наказать. Но я чистосердечно во всем признался. Думал, что взрослые даже обрадуются, что я так ловко научил Казбека носить крылышки. Но даже бабушка поддержала маму, единственно только о чем она просила, чтобы мать меня не сильно била. С зареванным лицом я выскочил на улицу и спрятался в амбаре. За мной незаметно прокрался и щенок, которого я обнаружил только по его глубоким вздохам. Видно, по какой-то собачьей интуиции он чувствовал мое горе. Я прижал его к лицу и заплакал еще злее и тише, чтобы не услыхали мать и бабушка. Казбек шершавым языком лизал мое лицо. Прикосновение его языка было нежным, как материнская ласка.

Снова и снова я прокручивал в памяти унизительную сцену... Мать стегает меня прутиком по голым ногам, а бабушка, как лыжник, носится вокруг и приговаривает: "Так его, так его! Только не сильно. Месячный запас скормил, и кому!.. В старину за это убивали. Только не сильно! Так его..."

Мать обычно держала в строгости меня, но никогда не била. Но сегодня... Ее лицо — злое и в то же время охваченное какой-то жалостью ко мне, казалось, будто она не меня бьет, а ее бьют.

— Убежим мы от них, Казбек, — шептал я сквозь слезы щенку — завтра же!.. Столкнем лодку и поплывем вниз по течению. И пусть они живут без нас.

Тут я представил испуганные лица мамы и бабушки и от жалости к ним буквально потонул в слезах. Мы с Каз­беком забрались в самый угол амбара, укрылись оленьими шкурами и незаметно уснули.

После обильных слез крепко спится, и мы с Казбеком не слышали, как мама, зайдя в амбар, тревожно окликала то меня, то Казбека. Мы были укрыты толстым слоем шкур, заглушивших почти все звуки, кроме мышиного писка под амбаром. Проснулись мы лишь тогда, когда вся деревня была охвачена беспокойством и все искали меня и Казбека. Мать и бабушка совсем сбились с ног. Проснулись мы от шума, кто-то раскидывал шкуры над нами. Это была моя сестра. Как-то играя с ней, мы здесь прятались от взрослых, и она решила проверить этот угол. На ее радостный крик, хлюпая своими сапогами-скороходами, прибежала мама. Вытаращенные глаза ее сияли, словно наконец она нашла своего пропавшего теленка. Вкатилась неслышно, как на лыжах, с виноватой улыбкой бабушка. Я сам потянулся к ним и тотчас же заплакал, вспомнив, как я о них плохо думал, а они такие хорошие, добрые, теплые...


Начало августа было жарким, и все ребята околачивались на берегу: ловили с лодок удочками рыбу, подростки купались. Девочки, пришедшие с ведрами за водой, ловили мальков, которых около берега уйма, и ловить их очень просто: опустишь ведро в речку так, чтоб оно лежало на боку и было полностью скрыто под водой, а ручку ведерка не выпускаешь из руки, сам лежишь на скамейке лодки и наблюдаешь. Глупые мальки из чистого любопытства заплывают в ведерко, и тут надо рывком выдернуть его из воды — мальки проворней успевают выскочить, а остальные оказываются в ловушке. Ими можно кормить кур.

Я несколько раз, по примеру отца, бросал уже подрос­шего щенка в воду, и он всегда спокойно выплывал на берег, деловито отряхивался и, виляя мокрым хвостиком, подбегал ко мне ластиться. Вскоре он научился заплывать и брать брошенную мной палочку недалеко от берега. По мере возможности я старался вознаградить его конфеткой или сахаром.

Как-то жарким днем мы с Казбеком крутились на берегу. Я рассказывал своим сверстникам про пароходы, описывал, как они пыхтят и как шлепают по воде плицами.

— Как они, такие тяжелые и железные, могут двигаться такими маленькими колесами?

— усомнился мой приятель Коля.

— Очень просто... вот так, — и я руками показал, как загребают воду лопасти колес.

— А ты бы так поплыл? — задал мне коварный вопрос большеголовый Гриша.

Я вообще не умел плавать, да и купаться мне строго запрещала мама. Но тут я сам себя раззадорил.

— Конечно, — запальчиво сказал я. — Еще как!

Тут я представил себе, как я спокойно пароходиком плыву и при этом важно отдуваюсь.

А ты покажи, — заинтересовались ребята.

Сейчас, — почти не раздумывая, ответил я и полез в лодку на самую корму. А так как я ни разу не купался в речке, то я даже забыл раздеться. И только когда я бросился кормы в воду, в голове мелькнула мысль: "Попадет за мокрую одежду". Я упал плашмя в воду, как падают бревна, только брызги разлетелись в разные стороны. Конечно, тут же забыл, как вертят колесами пароходы, и, захлебываясь, стал отчаянно барахтаться. Мои сверстники с интересом смотрели с берега, и ждали, когда же я поплыву пароходиком.

Только Казбек, думая, что это какая-то новая игра, быстро поплыл с берега ко мне. Я уже нахлебался порядочно воды и ничего не соображал. С отчаянием утопающего я подмял под себя подплывшего щенка, и мы вместе начали тонуть. Моим же сверстникам все это показалось забавным, и они принялись отчаянно хохотать, а Колька, тот прямо так и покатился по берегу от хохота. Вероятно, его рассме­шила моя рожа с выпученными глазами и с широко рас­крытым ртом, время от времени появляющаяся из-под воды. А может, развеселил их перепуганный Казбек, кото­рый, как мячик, ускользал из-под меня и объявлялся то слева, то справа, снова подминаемый мной...

Вероятно, все это кончилось бы очень печально, не заметь моего барахтанья Спиридончик. Он в три прыжка очутился в воде рядом со мной (кстати, воды ему там было чуть выше колен) и за шиворот вытащил меня и щенка на берег. Я наглотался воды — меня тошнило, перед глазами плыли красные круги. Мокрые и обессиленные, мы с Каз­беком валялись на берегу, пока не примчались перепу­ганные мать, бабушка и за ними вприпрыжку моя сестра. А ведь не будь рядом Казбека, вероятно, я недолго бы продержался на воде.

Кроме возни около реки мы с Казбеком днем иногда ловили бабочек, а по вечерам — белых мотыльков. "Дохул, дохул, кэлук, кэлук", — раздались детские голоса на опушке леса. В переводе буквально означает: "Бабочка, бабочка, приди!" Вообще, трудно адекватно перевести этот оклик на русский язык, ведь это в юкагирских словах существует какая-то мистическая вера, что у бабочек есть душа, что они могут услышать и прилететь, как прилетают утки на кряканье охотников. Ловцы бабочек ходят с железной баночкой в одной руке, а в другой держат зеленую ветку. Из баночки раздается жужжание и беспорядочный шелест крыльев, радующий владельца.

По вечерам в белых сумерках можно услышать: "Уру-мячи, кэлук" ("урумячи" — якутское слово, означающее небольшого мотылька). Его хорошо ловить ладошкой.

Вечером по всему селу растапливают летние печурки, дым стелется по земле, смешиваясь с туманом, поднимаю­щимся из реки, в воздухе пахнет жареной рыбой, нава­ристым утиным супом и даже на собак находит лирическое настроение. На улицах становится таинственно и страшновато, слышен лишь смех гуляющей молодежи. В такие часы мы с Казбеком, уставшие от беготни, идем на покой. Лето в играх с Казбеком промелькнуло незаметно быстро. Уж клинья улетающих гусей пронзают поблекшее небо. Казбек заметно подрос и наконец определился в окраске шерсти: темно-серая спина, рыжеватые подпалины боков, светлая окраска острой мордочки и рыжеватая грудь, обвисшие уши. Отец все чаще останавливал свой задум­чивый взгляд на нем и вслух размышлял:

— Для обыкновенной лайки он крупен и даже очень смышлен, вот только его, кажется, совсем избаловал сын. Незаметно подошло первое сентября, и мне надо было идти в подготовительный класс. Все дело в том, что тогда В селе не было детского сада, а многие ребятишки плохо знали русский язык, и вот в этих подготовительных классах обучали детей более или менее правильному русскому языку. У нас в селе была начальная русская школа. Уроки в подготовительном классе выглядели примерно так: учи­тель брал в руки карандаш и, показывая классу, говорил: "Это, дети, карандаш". Таким образом он показывал тетрадь, резинку, ручку — почти все предметы, какие попались ему на глаза. Учителей было всего двое, и поэтому одном помещении проходили уроки одновременно для ;ух классов — подготовительные классы занимались вместе второклассниками, первоклассники — с третьеклассниками и только четвероклассники занимались после обеда дельно.

Портфели в охотиться. Казбек каждый раз с большой радостью ходил со мной. Осенью, после сенокоса, перед отъездом в Зырянку учиться, мы отправлялись обычно с Колей охотиться на эти озера. Я всегда приносил две-три утки, чем