Реферат: Х себя кулакоголовыми, взорвали состоящую из разных стилей по направленности, панк-рок сцену Лос-Анджелеса, с собственным, космическим, опасным, хард-кор фанком

Предисловие


Обложка:

В 1983 четверо, называвших себя кулакоголовыми, взорвали состоящую из разных стилей по направленности, панк-рок сцену Лос-Анджелеса, с собственным, космическим, опасным, хард-кор фанком. Спустя 20 лет, RHCP несмотря ни на что стали одной из самых успешных групп в мире. Хотя группа прошла много перевоплощений, Энтони Кидис, автор стихов и динамичный исполнитель, был с группой на протяжении всего пути.

Scar Tissue - это откровенные воспоминания AK о его быстротекущей жизни. В возрасте 11 лет, выросший на среднем западе, AK переехал в Лос-Анджелес, к своему отцу, который был поставщиком таблеток, марихуаны и кокаина элите Голливуда. До 13 лет, он с отцом делил наркотики и девушек, во время разгульных вечеринок, на которых также были такие видные "огни" Сансет бульвара как Keith Moon, Jimmy Page и Alice Cooper. После непродолжительных попыток играть подростка в кино, Энтони бросил Калифорнийский университет, и с головой погрузился в мрак подпольной музыкальной сцены Лос-Анджелеса. Бездомный, он воровал еду, тайком проникал на концерты, принимал кокаин и героин. Кидис каждую ночь после часов проведенных в клубах, отчаянно пытался найти еще место чтобы оторваться.

Наконец он нашел способ сделать это в музыке. Объединившись со своими тремя школьными приятелями, впервые в жизни у него появилась цель: выпустить на свободу свою сексуальную энергию и распространять Chili Peppers энергичные вечеринки в оригинальном Uplift Mofo Party стиле группы. Путешествуя по стране, Chili Peppers выступали в роли музыкальных первопроходцев, оказавших влияние на целое поколение музыкантов. ST содержит истории со знаменитостями, с которыми пересекались жизненные пути Энтони.

Но за чрезмерность и успех надо платить. В книге Кидис открыто пишет о передозировке его близкого друга и одногруппника Хилела Словака, и его собственную борьбу с наркотической зависимостью, которая сделала его бездомным мультимиллионером принимавшим "колеса" с мексиканской мафией под автострадами в латиноамериканских районах Лос-Анджелеса. Достигнув дна, Энтони отправляется в духовное путешествие, которое заведет его в Индию, Борнео, Таиланд и Новую Зеландию, для того чтобы понять, что ключ к просвещению зарыт на его собственном заднем дворике.

Неважно, будь то: воспоминания влияния прекрасной сильной женщины, которой он восхищался; возвращение к его разнообразным путешествиям, как то выступление перед полумиллионной аудиторией на Вудстоке, или встреча со смиренным Далай Ламой. Scar Tissue неотразима при прочтении. Это история о верности и развращенности, интригах и честности, безрассудстве и искуплении. История, которая могла произойти только в Голливуде...


ANTHONY KIEDIS - солист Red Hot Chili Peppers, одной из самых любимых рок-групп в мире. Энтони живет в Лос-Анджелесе, Калифорния.

LARRY "RATSO" SLOMAN - сотрудничал с Howard Stern в фильме Private Parts и Miss America, соавтор еще пяти книг, включая On the road с Bob Dylan. Он живет в Нью-Йорке.


Предисловие:

Я сижу на диване в комнате моего дома на Голливудских холмах. Сегодня ясный, свежий январский день, и с этого места открывается красивый вид, на низину ,называющуюся, Сан Фернандо. Когда я был моложе, я тоже, как и большинство, кто живет на Голливудских холмах, думал, что неудачники, не сумевшие найти себя в Голливуде, перебираются туда чтобы исчезнуть. Но живя здесь, я все больше стал понимать Сан-Фернандо, как спокойное и душевное место в Лос-Аежелесе. Сейчас мне хочется встать, чтобы посмотреть на ту величественную горную цепь, верхушки которых покрыты снегом.

Но звонок в дверь нарушает мою задумчивость. Пару минут спустя, привлекательная девушка входит в мою комнату с изящным портфелем. Она открывает его и начинает расставлять свое оборудование. Её приготовления завершены, она натягивает резиновые перчатки и садится рядом со мной на диван. В руке она держит элегантный стеклянный шприц итальянской ручной работы. Он прикреплен к пластиковой трубочке с микрофильтром, по виду напоминающей спагетти, так что никакой мусор не проникнет в мое кровообращение. Игла совершенно новая и абсолютно стерильна.

Сегодня она забыла свой свой медицинский жгут, заменив его своими розовыми ажурными чулками, чтобы перетянуть мою правую руку. Она приложила к моей незащищенной вене тампон со спиртом и после сделала укол. Моя кровь сначала просочилась в пластиковую трубочку, и потом она медленно ввела содержимое шприца.

Я тотчас же почувствовал знакомую тяжесть в груди, откинулся назад и расслабился. Раньше она делала четыре инъекции за раз, но сейчас мы сократили до двух полных шприцов. Перед тем как повторить инъекцию она извлекла иглу, приподняла стерильный тампон и на минуту надавила на место укола чтобы не было синяка и не запачкать кровью мою руку. У меня никогда не оставалось следов от того, что она делала. Наконец она приклеила пластырь с ватой мне на руку.

Потом мы сидели и разговаривали про трезвость.

Три года назад в шприце должен был быть белый китайский героин. На протяжении многих лет я кололся кокаином Black Tar героином, персидским героином и однажды даже ЛСД. Но сегодня эта красивая медсестра делает мне укол. А то что она вводит мне в кровь – озон, замечательно пахнущий газ, который абсолютно легально применяется в Европе для лечения всего - от ушиба и до рака

Я принимаю озон внутривенно потому, что на протяжении моего пути экспериментов с наркотиками я заразился гепатитом С. Когда в начале 90-х я осознал это, я немедленно пересмотрел суть и нашел травяную смесь которая бы вычистила мою печень и искоренила гепатит. И это сработало. Мой доктор был шокирован, когда второй тест оказался отрицательным. Так что озон – профилактическая мера, быть уверенным что мерзкий вирус вне меня.

Понадобились годы опыта, самоанализа и осознания происходящего, чтобы понять, что вколов иглу в руку, я избавлюсь от токсичности в своем организме, чем напротив дам ей жить. Но я не сожалею о своей юношеской опрометчивости. Я провел большую часть жизни в поисках удовольствия от наркотиков и того, где их можно было бы достать... Я принимал наркотики под автострадами с мексиканской мафией и гостиничных апартаментах стоимостью 1000$ в день. Сейчас я пью обогащенную витаминами воду и ем дикого, вместо специально выращенного, лосося.

На протяжении двадцати лет, в некоторые моменты я был готов бросить писать музыку, и поставить крест на всем этом, как также было время когда мы с моими братьями настоящими и прошлыми из Red Hot Chili Peppers писали и выступали с нашейм уникальной заводной музыкой. Это мое повествование о тех временах, история о ребенке, который родился в Grand Rapids, Michigan, переехал в Голливуд, и познал больше, чем ожидал. Это моя история, мои старые раны...


1.

«Я, я из Мичигана»

“Me, I’m from Michigan”

Я вспомнил о шоу в Аризоне, когда уже третий день к ряду нюхал кокаин с

наркодельцом Марио, мексиканцем. К этому времени у моей группы, Red Hot Chili

Peppers, вышел один альбом, и нам нужно было ехать в Мичиган для записи следующего,

но перед этим наш менеджер, Линди, организовал нам выступление в клубе ресторана,

специализирующегося на мясных блюдах, в Аризоне. Промоутер был нашим

поклонником и был готов заплатить больше, чем мы стоили на самом деле, а мы очень

нуждались в деньгах, поэтому быстро согласились.

Я чувствовал себя развалиной. Как и всегда, когда мы зависали с Марио. Он был

удивительным персонажем. Стройный, жилистый и хитрый мексиканец выглядел чуть

усовершенствованной версией Ганди. Он носил большие очки и поэтому не казался ни

ужасным, ни внушительным. Но всякий раз, нюхнув кокаина или героина, он начинал

свою исповедь: «Пришлось кое с кем разобраться. Я настоящий вышибала у мексиканской

мафии. Я получаю задание и даже не хочу знать подробностей. Я просто делаю свою

работу, заставляю людей платить». Не знаю, было ли хоть что-то из его слов правдой.

Марио жил в старом восьмиэтажном кирпичном доме в центре, в убогой квартирке

вместе со старухой-матерью, которая вечно сидела в углу крошечной гостиной и смотрела

мексиканские мыльные оперы. Время от времени слышались перебранки на испанском, и

я спрашивал Марио, можно ли принять дозу прямо здесь – на кухонном столе были

навалены шприцы, упаковки таблеток, порошка, ложки, жгуты… «Не волнуйся. Она не

видит и не слышит, она не знает, чем мы занимаемся», - уверял он меня. И так я колол

себе амфетамины, а бабуля сидела в соседней комнате.

На самом деле Марио не был мелким наркоторговцем – он был связан с оптовиками,

так что можно было хорошенько подзаработать, но приходилось делиться с ним. Этим мы

и занимались на его кухоньке. Брат Марио, который только что вышел из тюрьмы, сидел

на полу, вскрикивая каждый раз, когда не мог найти «рабочей» вены на ноге. Тогда я

впервые видел человека, который был вынужден колоть наркотики себе в ногу, потому

что на руках уже не было живого места.

Так проходили дни, иногда мы были вынуждены попрошайничать, чтобы достать

денег на кокаин. Было 4:30 утра, когда я осознал, что сегодня вечером у нас концерт.

«Надо бы купить наркоты, сегодня мне нужно ехать в Аризону, а я себя отвратно

чувствую», - подумал я.

Мы с Марио залезли в мой убогий зеленый Студебеккер и отправились в самую

дальнюю, жуткую и темную часть гетто в даунтауне, на улицу, где можно оказаться

только в самом страшном ночном кошмаре; зато цены там были самые низкие. Мы

припарковали машину, прошли несколько кварталов пешком и оказались у

полуразвалившегося старого здания.

«Доверься мне, тебе не нужно заходить внутрь, - сказал мне Марио. – Там может

произойти все, что угодно, но уж точно не что-то хорошее. Просто отдай мне деньги, и я

достану дозу».

Какая-то часть меня говорила: «Боже, я не хочу, чтобы меня тут же обокрали.

Раньше мы так не делали, не очень-то я ему доверяю». Но другая, большая часть меня

просто хотела героина, поэтому я отдал ему последние 40 долларов, и он скрылся в

здании.

Я так долго употреблял кокаин, что постоянно галлюцинировал, находясь в

странном состоянии между сном и реальностью. Я мог думать только о том, что вот-вот

Марио выйдет из здания с так необходимой мне дозой. Я снял свою старомодную

кожаную куртку – самое дорогое, что у меня было. Несколькими годами раньше мы с Фли

спустили все наши деньги, купив такие куртки. Она была мне как дом. В ней лежали мои

деньги, мои ключи и, в маленьком внутреннем кармашке, мои шприцы.

Я был очень слаб, меня знобило. Я сел на тротуар и накрылся курткой, как одеялом.

«Давай, Марио, давай, выходи же», - повторял я свою мантру. Я представлял себе,

как он выходит из здания, сначала устало спотыкаясь, а потом бодро шагая, присвистывая,

«давай-ка, парень, пойдем кольнемся».

Я на какой-то миг закрыл глаза и вдруг почувствовал, что ко мне кто-то

приближается. Я посмотрел через плечо: огромный, неповоротливый, грязный

мексиканский индеец надвигается на меня с гигантскими ножницами в руках, которыми

можно с легкостью отрубить голову. Он уже замахнулся на меня, но я нагнулся вперед и

увернулся от удара. В этот же момент второй мексиканский ублюдок, тощий и

изворотливый, появился передо мной, держа в руках большой выкидной нож.

Я незамедлительно принял решение, что никак нельзя позволить первому громиле

ударить меня в спину, уж лучше попробовать разобраться с пугалом, что передо мной.

Это все происходило очень быстро, но когда сталкиваешься со смертью лицом к лицу,

вселенная будто замедляет время для тебя, давая шанс. Я вскочил на ноги и, держа куртку

впереди себя, набросился на тощего мексиканца. Куртка смягчила удар ножа, и, бросив ее,

я побежал прочь так быстро, как только мог.

Я бежал и бежал, не останавливаясь, пока не добежал до своей машины, но тут я

понял, что у меня нет ключей. Нет ни ключей, ни куртки, ни денег, ни шприцов, ни, что

самое страшное, наркотиков. Да и Марио не стал бы меня разыскивать. Я дошел пешком

до его дома – ничего. Уже совсем рассвело, мы должны были отправляться в Аризону

через час. Я зашел в телефонную будку, наскреб мелочи и позвонил Линди.

«Линди, я на пересечении Седьмой и Альварадо, я долго не спал, моя машина здесь,

но у меня нет ключей. Сможете подобрать меня по дороге в Аризону?»

Он привык к подобным моим звонкам, и часом позже наш синий фургон остановился

на углу, загруженный нашим оборудованием и остальными участниками группы. И

грязный, в лохмотьях, угнетенный пассажир забрался внутрь. Я сразу заметил, что парни

начали сторониться меня, и просто лег на пол фургона, положил голову между передними

сиденьями и отключился. Через несколько часов я проснулся весь в поту, потому что, как

оказалось, я лежал прямо над мотором. Но я чувствовал себя потрясающе. Мы с Фли

поделили между собой таблетку LSD и отыграли концерт на ура.

Большинство людей рассматривают зачатие как чисто биологический процесс. Но

мне кажется, что родителей выбирают высшие силы, в зависимости от определенных черт

характера, которыми обладают эти потенциальные родители, и которые должны будут

сочетаться в их будущем ребенке. И так, за 23 года до того, как я ждал синего фургона на

углу Седьмой и Альварадо, я узнал Джона Майкла Кидиса и Пегги Нобел – двоих

прекрасных и беспокойных людей, которые лучше всех подходили на роль моих

родителей. Эксцентричность, творческая жилка и нигилистическое отношение к жизни

моего отца и любовь, теплота и трудолюбие моей матери – вот те качества, которые были

для меня оптимальным вариантом. Как бы то ни было, по моей воле или нет, я был зачат

3-го февраля 1962 года, ужасно холодной и снежной ночью, в маленьком домике на

вершине холма в Гранд Рапидс, штат Мичиган.

Мои родители были бунтовщиками, каждый по-своему. Семья отца перебралась в

Мичиган из Литвы в начале 1900-х. Антон Кидис, мой прадед, был невысоким,

коренастым, неприветливым человеком и держал свое семейство в ежовых рукавицах. В

1914 родился мой дед, Джон Алден Кидис, последний из пяти детей. Семья переехала в

Гранд Рапидс; там Джон поступил в старшую школу и учился очень хорошо. Подростком

он писал рассказы и выступал на эстраде в стиле Бинга Кросби. Жить и воспитываться в

семействе Кидисов означало никакой выпивки, сигарет и ругани. Но у Джона никогда не

возникали проблемы с соблюдением этого строгого образа жизни.

Затем он встретил прекрасную женщину по имени Молли Ванденвин, в роду которой

сочетались англичане, ирландцы, французы и голландцы (а как мы недавно выяснили, и

индейцы племени могикан, что объясняет мою тягу к индейской культуре). Мой отец,

Джон Майкл Кидис, родился в Гранд Рапидс в 1939. Четыре года спустя его родители

развелись, и он остался жить с отцом, который в то время работал на заводе,

производящем танки для военно-промышленного комплекса.

Через несколько лет дед снова женился, и жизнь моего отца и его сестры заметно

улучшилась. Но он больше не мог выносить тирании Джона Алдена. Ему приходилось

работать в семейном бизнесе (автозаправка и примыкающая к ней забегаловка), он не мог

проводить время с друзьями, гулять допоздна и даже думать о курении. В довершение

всего, его мачеха, Эйлин, была ярой христианкой голландской реформистской церкви и

заставляла его ходить в церковь пять раз в течение рабочей недели и три раза в

воскресенье. Это вызывало отвращение к религии.

Когда отцу было 14, он сбежал из дома, сел на автобус до Милуоки и большую часть

времени провел там в кинотеатрах, куда пробирался тайком, и на пивоваренных заводах,

таская пиво. Через некоторое время он вернулся в Гранд Рапидс и поступил в старшую

школу, где познакомился со Скоттом Сэн-Джоном, привлекательным распутным парнем,

который, в свою очередь, познакомил его с миром преступности. Я никогда не любил

слушать рассказы отца об их похождениях, потому что они всегда заканчивались позором.

Однажды они со Скоттом пошли на ближайший пляж, разделись до трусов, чтобы

смешаться с отдыхающими, и украли чей-то бумажник. Но кто-то их все-таки заметил, тут

же появилась полиция. Все лето они провели в тюрьме.

В то время как Джек, как тогда называли моего отца, и Скотт держали в страхе Гранд

Рапидс и всю округу, Пегги Нобел вела жизнь, которая, казалось, соответствовала всем

нормам морали и приличия. Самая младшая из пяти детей, моя мама была воплощением

среднезападной девушки-мечты – миниатюрной, чертовски симпатичной брюнеткой. У

нее были очень близкие отношения с отцом, который работал на Michigan Bell. Она часто

говорила, каким добрым, любящим и веселым человеком он был. С матерью она была не

так близка. Эта женщина, хоть и была умна и независима, но, следуя устоям того времени,

предпочла работу секретарем учебе в колледже, и это, возможно, сделало ее жестче и

резче. Так, будучи вечным блюстителем дисциплины в семье, она часто устраивала

скандалы моей маме, которая все чаще и чаще отвечала агрессией на агрессию. Она была

увлечена черной музыкой, слушая Джеймса Брауна и Motown. Еще она была увлечена

лучшим спортсменом их школы, который учился с ней в одном классе и тоже оказался

черным – эдакий запретный плод для среднего запада 1958 года.

А вот и Джек Кидис, только что вернувшийся в Гранд Рапидс, отмотав срок в

тюрьме штата Огайо за ограбление. Закадычный друг Скотт арестован за грабеж в Кент

Каунти, так что мой отец остался в одиночестве. В мае 1960 года на одной из вечеринок в

Гранд Рапидс он мельком увидел маленького темноволосого ангелочка в мокасинах с

белой бахромой. Пораженный, он проталкивался через толпу к тому месту, где увидел это

чудное создание, но девушки и след простыл. Остаток вечера он провел в ее поисках, но

узнал лишь имя. Через несколько дней Джек появился на пороге ее дома, в спортивной

куртке, отглаженных джинсах и с букетом цветов. Она согласилась сходить с ним в кино.

Два месяца спустя, получив разрешение родителей, семнадцатилетняя Пегги вышла замуж

за Джека, которому было тогда двадцать, за день до тридцать пятой годовщины свадьбы

своих родителей. Скотт Сэн-Джон был шафером. Через шесть недель умер от осложнений

диабета отец Пегги. А еще через несколько недель мой отец начал изменять моей матери.

К концу года Джек каким-то образом уговорил Пегги дать ему ее новенький синий

Austin Healy и со своим другом Джоном Ризером отправился в Голливуд. Ризер хотел

познакомиться с Аннет Фуничелло, мой отец – стать телезвездой. Но больше всего он

хотел не быть привязанным к моей матери. После нескольких месяцев неудач друзья

обосновались в Сан-Диего, но тут до Джека дошли слухи, что Пегги встречается с каким-

то мужчиной из Гранд Рапидс, у которого есть обезьяна. Бешено ревнуя, он несется домой

на скорости 100 миль в час, не останавливаясь, и остается жить с моей матерью, которая

была всего лишь в дружеских отношениях с владельцем примата. Через пару недель Джек

осознал, что совершил ошибку и снова укатил в Калифорнию. Весь следующий год мои

родители то были вместе, то расходились, то жили в Калифорнии, то в Мичигане.

Очередное примирение привело к нелегкому переезду на автобусе из солнечной

Калифорнии в заснеженный Мичиган. На следующий день я был зачат.

Я родился в больнице Святой Марии в Гранд Рапидс, в пять часов утра 1-го ноября

1962 года, весом семь с половиной фунтов (~3,4 кг) и ростом 21 дюйм (~53 см). Я родился

почти на Хэллоуин, но 1-е ноября мне нравится больше. В нумерологии единица – очень

сильное число, а иметь три единицы подряд в дате рождения – довольно неплохое начало.

Мама хотела назвать меня в честь отца, тогда получилось бы Джон Кидис Третий, а отец

склонялся к Кларку Гейблу Кидису или Карэджу (“courage” – храбрость) Кидису. В

конце концов они остановились на Энтони Кидисе, в честь моего прадедушки. Но для

начала я был просто Тони.

Из больницы меня перевезли в загородный дом, который нам выделили власти, где я

и остался жить с мамой, папой и собакой по кличке Панзер. Прошло всего лишь несколько

недель, и в моем отце вновь проснулась тяга к путешествиям. Его раздражало это сидение

на одном месте. В январе 1963 мой дед Джон Кидис решил переехать всей семьей в места

с более теплым климатом, а именно в Палм-Бич во Флориде. Он продал свой бизнес,

посадил свою жену, шестерых детей, а также мою маму и меня в машину. Я ничего не

помню из жизни во Флориде, но мама говорит, что жилось нам хорошо, как только

удалось вырваться из-под жестокого ига семьи Кидисов. Проработав какое-то время на

заводе Лондромет (марка автоматических стиральных машин) и скопив денег, она нашла

небольшую квартирку над магазином спиртных напитков на западе Палм-Бич, и мы

переехали туда. Когда она получила счет за аренду за два месяца от Дедушки Кидиса, она

вежливо написала ему: «Я переслала счет вашему сыну. Надеюсь, скоро он даст вам о себе

знать». К этому времени мама уже работала в Ханиуэлл (компания по производству

авиационной техники и электронного оборудования, а также приборов управления,

промышленного оборудования), получая 65 долларов в неделю, чего было вполне

достаточно, чтобы оплатить аренду нашей квартирки. Еще 10 долларов в неделю уходило

на няню для меня. По словам мамы, я был очень счастливым ребенком.

В это время мой отец сидел один в нашем загородном доме. По стечению

обстоятельств, одного из его друзей бросила жена, и приятели решили поехать в Европу.

Отец оставил дом, машину в гараже, упаковал свои клюшки для гольфа, печатную

машинку и остальные скромные пожитки и отправился во Францию. После потрясающего

пятидневного путешествия, включавшего соблазнение молодой француженки, которая

была еще и женой полицейского из Джерси, мой отец и его друг Том остановились в

Париже. К тому времени Джек отрастил длинные волосы и был похож на битников

Левобережья. В Париже они провели несколько замечательных месяцев, писали стихи,

пили вино в наполненных сигаретным дымом кафе, пока не закончились деньги.

Автостопом они добрались до Германии, где поступили на службу в армию, чтобы

попасть в Штаты вместе с войсками.

С другими солдатами они набились в корабль, как селедки в бочку, страдали от

качки, морской болезни и периодически слышали крики в свой адрес, вроде «Эй, ради

всего святого, подстригитесь!» Это путешествие было самым ужасным моментом в жизни

моего отца. Каким-то образом ему далось уговорить мою мать вернуться к нему. После

трагической смерти ее матери в автокатастрофе, мы переехали в Мичиган. Это был конец

1963 года. Теперь мой отец твердо намеревался следовать примеру своего друга Джона

Ризера: поступить в колледж, получить стипендию в университете, а затем и хорошую

работу, чтобы содержать семью.

Следующие два года он только этим и занимался. Он закончил колледж и был

принят в несколько университетов, но из всех выбрал UCLA (University of California at Los

Angeles - Калифорнийский Университет в Лос-Анджелесе), чтобы попасть в

кинематограф, и осуществить свою мечту – жить в Лос-Анджелесе. В июле 1965, когда

мне было 3 года, мы переехали в Калифорнию. Я смутно помню нашу первую квартиру,

но в этом же году родители снова расстались – и снова из-за другой женщины. Мы с

мамой поселились в квартире на Огайо Стрит, она начала работать секретаршей в какой-

то юридической фирме. Надо заметить, что хоть она и вела правильный образ жизни, в

душе моя мама была хиппи. Я хорошо помню, как по воскресеньям она брала меня с

собой в Гриффит Парк, на мероприятия, носившие название Love-Ins. Покрытые зеленью

склоны холмов пестрели группками людей, которые устраивали пикники, плели феньки и

танцевали. Все выглядело очень празднично.

Раз в несколько недель мои спокойные дни нарушались приездом отца. Мы ходили

на пляж, забирались на камни, торчащие из воды, и ловили крабов, которые цеплялись за

расческу отца, которую он всегда носил в кармане. Мы ловили и морских звезд. Я

приносил их домой и сажал в ведро с водой, но они быстро умирали и вонь

распространялась по всей квартире.

Мы процветали в Калифорнии каждый по-своему. Особенно мой отец. Он

находился в явном творческом подъеме и снимал меня в качестве главного героя своих

университетских короткометражек. Его фильмы постоянно выигрывали конкурсы:

видимо, будучи моим отцом, он как-то по-особенному меня снимал. Первый фильм,

«Путешествие мальчика», показывал парнишку двух с половиной лет, едущего на

трехколесном велосипеде, затем он падал – это было снято в замедленном движении – и

находил долларовую купюру. Вторую часть фильма я сходил с ума в центре ЛА: ходил в

кино, покупал комиксы, катался на автобусах, общался с людьми, - и все это благодаря

тому доллару. А в конце фильма оказывается, что все это мои фантазии – я кладу доллар в

карман и еду дальше.

Многообещающая режиссерская карьера отца закончилась в 1966, когда он

познакомился с симпатичной официанткой придорожного ресторана, которая

пристрастила его к марихуане. Как-то раз, мне тогда было 4 года, мы с отцом

прогуливались по Сансет Стрип, он курил травку, вдруг остановился и медленно

выпустил дым мне в лицо. Мы прошли еще пару кварталов, я становился все более

возбужденным. Потом я остановился и спросил: «Пап, это все мне снится?»

«Нет, ты не спишь», - сказал он.

«О’кей», - я вздрогнул и продолжил взбираться на столб светофора, как маленькая

обезьянка, чувствуя себя в приподнятом состоянии.

Пристрастившись к травке, отец начал проводить много времени в ночных клубах,

которые появлялись на Сансет Стрип, как грибы после дождя. Соответственно мы видели

его все меньше и меньше. Каждое лето мы с мамой возвращались в Гранд Рапидс к

родственникам. Бабушка Молли и ее муж Тед часто водили меня на пляж Гранд Хэвен. От

этих прогулок я был в восторге. Летом 1967 в Гранд Хэвен мама случайно встретила

Скотта Сэн-Джона. Некоторое время они провели вместе, и он уговорил ее переехать к

нему в Мичиган. Это случилось в декабре 1967.

Сам факт переезда меня не сильно расстроил, в отличие от вторжения Скотта в нашу

жизнь. Этот человек вызывал у меня исключительно отвращение – большой, грубый,

мрачный и злой, с темными сальными волосами. Я знал, что он работал в баре и частенько

участвовал в драках. Как-то утром я рано проснулся и пошел в комнату к маме, а на

постели лежал он. Его лицо представляло собой ужасную картину: черные глаза, разбитый

нос, рассеченная губа и многочисленные порезы. Кровь была повсюду. Мама

прикладывала лед к одной половине лица, а со второй стирала кровь и говорила, что,

возможно, следует поехать в больницу. В ответ он злобно огрызался. Больно было видеть,

как сильно мама любит этого человека. Я знал, что он друг кого-то из нашей семьи, но и

представить не мог, что он друг моего отца.

У Скотта был буйный характер, и он легко выходил из себя. Впервые в жизни ко мне

были применены физические наказания. Как-то раз я решил отрезать этикетку на моей

любимой синей куртке, потому что она мне не нравилась. Я нашел ножницы и начал

отрезать этикетку. Закончилось все тем, что я прорезал в куртке большую дырку. На

следующий день Скотт обнаружил дырку, стянул с меня штаны и отшлепал меня тыльной

стороной щетки для одежды.

Начались трудные времена. Мы жили в одном из самых бедных районов Гранд

Рапидс, и я пошел в новую школу. Тогда меня перестала волновать учеба, я превратился в

маленького хулигана. В возрасте пяти лет я ходил по школьному двору, страшно ругаясь,

умещая десятки матерных слов в одной фразе, пытаясь этим поразить своих новых друзей.

Однажды меня услышал учитель и вызвал в школу родителей. После этого во мне

укрепилось мнение, что сильные мира сего настроены против меня.

Другим проявлением моей неуравновешенности стал случай со Slim Jim. Я гулял с

другом, денег не было, поэтому в кондитерской я попытался украсть несколько конфет

Slim Jim. Владелец магазина позвонил моей маме. Я не помню, как меня наказали, но

мелкое воровство в магазинах было не самым подходящим поступком для шестилетнего

мальчика в Гранд Рапидс.

В июне 1968 моя мама вышла замуж за Скотта Сэн-Джона. На свадьбе я должен

был нести кольца, за это мне подарили сиреневый велосипед Stingray, что меня очень

порадовало. Так что этот брак я приравнял к классному велосипеду с дополнительными

колесами.

В этот период я почти не видел отца, потому что он уехал в Лондон и стал хиппи.

Время от времени я получал посылки из Англии: футболки, бусы, браслеты… Он писал

мне длинные письма, в которых рассказывал о Джимми Хендриксе и Led Zeppelin, и

других группах, и английских девушках. Как будто он был в Диснейленде, а я – в богом

забытом, занесенном снегом городке Нигдевилле, США. Я чувствовал, что где-то там

творится настоящее волшебство, а мой отец – в самом его центре. Но я в какой-то степени

наслаждался тем, что рос в более спокойной обстановке.

Тем летом я поехал на несколько недель в Калифорнию, чтобы повидаться с отцом,

который вернулся из Англии. У него была квартира в Хилдэйле в Западном Голливуде, но

большую часть времени мы проводили в Топанга-Каньоне, где у его девушки, Конни, был

дом. Конни была фантастической женщиной с копной огненно-красных волос и белой

кожей – она была действительно красивая, насколько можно было представить, и

сумасшедшая, насколько можно было быть. Помимо Конни, остальные друзья отца

представляли собой насквозь пропитанных наркотиками ковбоев-хиппи. Среди них был

Дэвид Уивер, внушительных размеров человек, с незакрывающимся ртом, волосами до

плеч, длинными, подкрученными вверх усами и типичным хипповым калифорнийским

прикидом (но, само собой, не таким стильным, как у моего отца). Он был довольно

вспыльчив и дрался как росомаха. Последним углом треугольника дружбы моего отца был

Алан Башара, ветеран вьетнамской войны, который носил прическу под африканцев и

большие, густые усы. Он совсем не был похож на эдакого мачо, крутого хиппи, скорее он

походил на Джорджи Джессела, все время откалывающего шуточки. Такое сочетание:

Дэвид, сильный, крепкий, задиристый парень; мой отец, творческий, умный, романтичный

человек; и Алан, прирожденный комик, - было выгодно всем троим, и они никогда не

испытывали недостатка ни в женщинах, ни в деньгах, ни в наркотиках, ни в развлечениях.

24 часа веселья в сутки.

Уивер и Башара жили в доме, недалеко от Конни, и наладили неплохой бизнес на

продаже марихуаны в Топанга-Каньоне. Оказавшись там впервые, я ничего не понял,

только видел, что огромное число людей все время курят траву. А однажды я зашел в

комнату, где Уивер пересчитывал пачки банкнот. Похоже, все было очень серьезно. Тогда

я подумал: «Ну, я даже, наверное, и не хочу находиться в этой комнате – они же тут

математикой занимаются», и пошел в другую комнату, где на куче брезента нашел горку

марихуаны. Из-за этого Конни приходилось все время гулять со мной в каньоне. Я только

и слышал «Не заходи в эту комнату! Не заходи в ту комнату! Эй вы, смотрите, чтобы

никто не зашел!» В воздухе постоянно висело напряжение, мы ведь делали что-то такое,

за что нас могли поймать. Это беспокоило меня, но, с другой стороны, мне было

любопытно: «Хм, что там происходит? Откуда у вас, ребята, столько денег? И что здесь

делают все эти девушки?»

Помню, тогда я постоянно волновался за отца. Однажды его друзья переезжали в

другой дом, а вещи перевозили на грузовичке с открытым кузовом. И вот мой отец

забрался на самый верх груды их барахла и устроился на каком-то матраце. Грузовик

тронулся, дорога пролегала через горы, и я все время выглядывал, как там отец

балансирует на матраце, приговаривая: «Пап, не свались».

«А, не волнуйся», - отвечал он, но я волновался. Это было самым началом моих

смертельных переживаний, которые продолжатся очень долго, за жизнь отца.

Помню еще, мы много веселились. Отец, Конни, Уивер и Башара часто проводили

время в «Коррал» - это маленький бар в середине Топанга-Каньона, где регулярно

выступали Линда Ронстадт, Eagles и Нейл Янг. Я всегда был единственным ребенком в

толпе зрителей. Они все были либо пьяны, либо под кайфом, а я просто танцевал.

Вернувшись в Мичиган, я обнаружил, что почти ничего не изменилось. Я отучился в

первом классе, и это ничем мне не запомнилось. Мама работала секретаршей в

юридической фирме целыми днями, поэтому, возвращаясь из школы, я сидел с няней. Но

осенью 1969, когда мы переехали на Пэрис Стрит, моя жизнь резко изменилась к

лучшему. Раньше мы жили в бедном районе города, застроенном хибарами и лачугами, а

Пэрис Стрит казалась одной из картин Нормана Роквелла. Милые домики на одну семью

были окружены ухоженными газонами и чистыми гаражами. К этому времени Скотт уже

почти исчез из поля зрения, однако его присутствия до этого хватило, чтобы моя мама

забеременела.

Неожиданно я заметил, что три девушки регулярно наблюдают за мной после

школы. Я был еще слишком мал – мне было семь лет – чтобы испытывать к ним какие-

либо чувства, кроме братских. Мне очень нравилось приводить время в их обществе: мы

смотрели телевизор, плавали в бассейне и просто гуляли, изучая окрестности. Они

открыли для меня Пластер Крик, местечко, которое стало мне настоящим убежищем на

следующие пять лет, святилищем, защищенным от мира взрослых, где мы с друзьями

могли скрыться в лесу, построить лодку и ловить раков и прыгать с мостов в воду. Так что

переезд в этот район, где все казалось лучше, и где росли цветы, очень помог мне.

Мне даже нравилось учиться. Прежняя школа казалась темной, мрачной и

ужасающей, а Бруксайд Элементари располагалась в большом здании, рядом, недалеко от

Пластер Крик, находились спортивные площадки. Я не мог одеваться в Джей-Си Пенни

(сеть универсальных магазинов, принадлежащая компании "Джей-Си Пенни" [J. C.

Penney Co., Inc.]), как мои одноклассники, потому что мама родила сестренку, Джули, и

мы жили на пособие. Я ходил в поношенных вещах, которые доставались нам из

различных благотворительных организаций. Еще от отца я получил футболку с надписью

“Liverpool Rules”. Не было сильно заметно, что мы живем на пособие; только год спустя,

когда мы были в бакалейном магазине: все расплачивались наличными, а мама вдруг

достала талоны на еду.

Маму беспокоило то, что мы живем на пособие, а меня этот так называемый позор

совсем не волновал. Живя только с матерью, в то время как мои друзья имели обоих

родителей, я нисколько им не завидовал. Нам жилось хорошо, а с появлением Джули я

стал чувствовать себя самым счастливым парнишкой на свете. Я все время защищал и

охранял ее, пока пару лет спустя она не стала объектом моих экспериментов.

К третьему классу во мне развилось твердое противостояние администрации школы,

п