Реферат: Княжеские резиденции домонгольской руси (генезис и классификация)

Попов Игорь Олегович.


КНЯЖЕСКИЕ РЕЗИДЕНЦИИ ДОМОНГОЛЬСКОЙ РУСИ

(ГЕНЕЗИС И КЛАССИФИКАЦИЯ)


Санкт-Петербург

1998 год

Как у нас во городе во Галиче

У моей государыни у матушки

У собора пресвятыя Богородицы

Мощены мосточки все калиновы

А вбиты гвоздочки шоломчатые

Расстиланы сукна багряцовые

Есть гридни палаты белокаменны

Полы и среда одного серебра

Широкий двор на семи верстах

И около заборы позолочены!

(Былина о Дюке Степановиче)


Княжеские резиденции являются важнейшей частью древнерусского города. Причем эта категория памятников – многоаспектная: они представляют собой с одной стороны, сложнейший архитектурный объект, а с другой – один из самых главных районов города, место жительства князя. Но если топографии древнерусских городов посвящено большое количество работ, то рассмотрению конкретных резиденций – довольно мало. Это противоречие объясняется очень просто: от этих памятников (за редким исключением) почти ничего не сохранилось и их количество крайне невелико (около20). Кроме констатации факта, что в определенном месте города находился «княжеский двор», сказать что-то более конкретное практически невозможно.

Только на основе многоаспектного анализа и рассмотрения различных источников можно делать какие-либо выводы. Из этих источников следует в первую очередь назвать собственно археологические, дающие все-таки довольно большой объем информации (топография, план, строительные материалы и конструкции, элементы интерьера и экстерьера). Не меньшую роль играют и «Летописи», которые позволяют локализовать княжеские дворы в конкретных частях города и реконструировать (иногда довольно подробно) их структуру.

К этим двум категориям источников следует, хотя и с большой осторожностью, прибавить иллюстрации некоторых «Летописей» и «Хроник» ( в первую очередь – Радзивиловской (Кенигсбергской) летописи и хроник Георгия Амартола и Иоанна Скилицы), а также отрывочные свидетельства «Былин» и «Песен». Безусловно, что их информацию нельзя понимать буквально, т.к. она весьма опосредованно передает сведения о реальной действительности.

Т.о. лишь работа, сочетающая в себе рассмотрение всех этих категорий источников, позволит составить общее представление о княжеских резиденциях древней Руси.

Вместе с тем нельзя забывать, что проблемы, связанные с этой темой, распадаются на две группы: собственно исторические и архитектурно-археологические. Конечно, в первую очередь моя работа посвящена второй группе вопросов, однако не рассмотреть первую – значило бы «вырвать» княжеские резиденции из контекста. Безусловно, исторические аспекты требуют особого рассмотрения, но полностью их нельзя «обходить», поэтому в некоторых случаях частично будут проанализированы и они.

Исходя из вышеизложенного, статья построена по следующему плану:

в первой части - «Первые города и княжеские резиденции» конспективно проанализирована проблема возникновения первых городов на Руси в контексте вопроса о княжеских резиденциях, показаны некоторые особенности городищ Севера и Юга, их социальный облик и роль в процессе градообразования, рассмотрена история изучения княжеских резиденций (княжеских дворов).

вторая часть - «Летописные известия и археологические реалии» посвящена рассмотрению летописных сообщений о постройках княжеского двора и соотношению их с археологическими источниками. Проанализированы летописные сведения, применявшиеся для обозначения жилища князя, рассмотрены вопросы их этимологии. Привлечены некоторые сведения и других источников (иллюстрации, былины), показана особенность обоих свидетельств.

в третьей части- «Структура и типология “дворцовых комплексов”» рассматриваются функции и структура отдельных частей резиденций, их связь между собой, проблем реконструкции интерьера и экстерьера, особенности строительства «дворцов» и различные категории материала, для этого применявшиеся; предложена типология «княжеских резиденций» по внутренней структуре, характеру построек и по расположению относительно города. Показаны основные хронологические особенности и различия в развитии резиденций.

К работе прилагаются два «Каталога»: «Дворцовые комплексы по археологическим источникам» и «дворцовые комплексы по летописным и косвенным источникам. В заключении изложены выводы и перспективы исследования.


Часть 1. ^ ПЕРВЫЕ ГОРОДА И КНЯЖЕСКИЕ РЕЗИДЕНЦИИ


Княжеские резиденции (или дворы) составляли часть древнерусского города, поэтому представляется логичным, прежде чем перейти к рассмотрению собственно резиденций, проанализировать проблему возникновения городов в целом (хотя и конспективно – это не основная цель работы, да и тема крайне сложна), и определиться – что же представляет из себя древнерусский город, и на каком этапе его развития появляются первые «княжие дворы».

Проблема происхождения древнерусского города является наиболее древней и дискуссионной в российской и советской историографии. Начало ей было положено еще в XVIII веке работами В. Н. Татищева, М. В. Ломоносова, Г. Ф. Миллера, М. М. Щербатова и др. В XIX веке этой проблеме посвящали свои работы такие выдающиеся историки, как С. М. Соловьев, Н. И. Костомаров, В. И. Сергеевич, В. О. Ключевский. Именно тогда сложились основные положения так называемой «торговой теории», предложенной В. О. Ключевским: историк тесно увязал возникновение первых городов с процессом славянского расселения, рассматривая их генезис, как генезис экономических центров (торговых средоточий), а движущей силой в этом признавал внешнюю торговлю, прежде всего – восточную [Носов 1993: 60]. «Вооруженный торговый город стал узлом первой крупной политической формы, завязавшейся среди восточных славян на новых местах жительства» [Ключевский 1919: 21] – вот основной тезис, легший в основу так называемой «торговой теории». В дальнейшем именно отношение к этой теории определило основные «школы» по изучению древнерусского города.

В 1920 – 1930 гг. Н. А. Рожков и М. Н. Покровский, в общих чертах, соглашались с важной ролью «торговой» функции древнерусских городов, признавая ее «основной функцией социально-экономического образования» – т. е., города. Затем, однако, в рамках «марксистской школы» сформировалась точка зрения о городе как о составной части феодализма, центре феодального производства и феодальных производственных отношений, порожденных потребностями сельского хозяйства и феодального землевладения [Носов 1993: 61]. Основные положения этой концепции были выдвинуты С.В.Юшковым и развиты М.Н.Тихомировым. Суть ее сводилась к следующему: «племенной город», т.е. место концентрации племенной власти, возникает как центр всей территории, занятой племенем, и тесно связан с формированием округи и земледельческого хозяйства [Юшков, 1939: 23-172]. М.Н.Тихомиров отчетливо сформулировал понятие «города» – как центра ремесла и торговли, продукт формирования классового общества; его существование обуславливалось внутренними потребностями хозяйства Древней Руси; при этом торгово-ремесленные функции признавались «вторичными» [Тихомиров, 1956: 9-32, 52-64]. По мнению исследователя ядрами формирующихся городов были укрепленные княжеские детинцы (! -- И.П.) , выраставшие из славянских «городов», которые являлись центрами округов и племенных образований. Однако археологическая характеристика «княжеского детинца» и доказательство его преемственности со «славянским градом» в работе отсутствует.

Б.Д.Греков рассматривал города как неотъемлимую часть феодального строя, однако он решительно не согласен с С.В. Юшковым в вопросе о существовании на Руси т.н. племенных городов». «Если в племени появились города, то это значит, что племени уже как такового не существует... Появление городов обозначает разрушение родоплеменного строя» По мнению исследователя, в основе процесса образования древнейших городов лежит отделение ремесла от сельского хозяйства; важная роль отводится и международной торговле [Греков, 1949: 27, 28 и др.]

Т.о. к концу 1940-х годов, как отмечает Е.Н.Носов, в советской историографии сложилось две концепции происхождения города, сформулированные с одной стороны С.В.Юшковым и М.Н.Тихомировым (которые полностью опровергли «торговую теорию» В.О.Ключевского), а с другой Б.Д.Грековым (который признавал фактор международной торговли весьма существенным).

В 1980-е годы в целом ряде работ к рассмотрению вопросов о происхождении городов обратился А.В.Куза. Исследователь счел удачным определение города, данное О.Г.Большаковым и В.А.Якобсоном, согласно которому город – «населенный пункт, основной функцией которого является концентрация и перераспределение прибавочного продукта» [Большаков, Якобсон, 1983: 46-52], и дал следующее определение дренерусского города: «постоянный населенный пункт, в котором с обширной сельской округи-волости концентрировалась, перерабатывалась и перераспределялась большая часть произведенного там прибавочного продукта» [Куза, 1984: 9, 10 и др.]. А.В.Куза наметил четыре основных варианта образования древнерусских городов:

из племенных или межплеменных центров

из укрепленного стана

из порубежной крепости

единовременное строительство города [Куза, 1989: 16].

Эту же линию историографии продолжает и П.П.Толочко: он считает, что древнейший русский город был «в основе своей аграрным, рождением и развитием целиком обязанный сельскохозяйственной округе» [Толочко, 1989: 39]. Для нас любопытно, какую роль отводит исследователь княжеским дворам: «княжеские дворы, -- писал П.П.Толочко, -- один существенных компонентов экономического развития города, представляли собой богатейшие феодальные усадьбы. В них концентрировались доходы от обширных домениальных владений, овеществляясь в роскошных дворцах и теремах, церквах, предметах роскоши, драгоценных металлах» [Толочко, 1989: 88]. Однако, как и у М.Н.Тихомирова археологическое рассмотрение материалов из «княжеских резиденций» (за исключением привлечения как иллюстрации для своей теории клада ювелирных изделий, найденного в 1842 г. на Старокиевской горе рядом с княжеским дворцом) в работе отсутствует. Привлечены лишь некоторые летописные свидетельства, а практически весь археологический материал остался вне поля зрения исследователя.

Идеи Б.Д.Грекова, которая допускала многообразие путей образования городов, придерживались следующие авторы: Н.Н.Воронин, Б.А.Рыбаков, В.В.Карлов, Д.А.Авдусин [Носов, 1992: 64].

В конце 80-х годов со своей гипотезой о возникновении городов выступил В.В.Седов. В целом его теория включает два основных положения:

единого пути образования городов на Руси не было

выделяется два периода становления города:

VII-VIII вв. Среди земледельческих поселков появились селения с ремесленным и профессиональным укладом, они становятся торговыми центрами, «протогородами»

IX в. Раннефеодальными городами становятся те из протогородов, в которых кроме ремесла и торговли имеются административные функции – военные, культовые [Седов, 1989: 6-55].

Своеобразное понимание процесса возникновения городов на Руси было предложено И.Я.Фрояновым и его соавторами. Суть их позиции сводилась к тому, что образование первых городов на Руси связывается не с периодом становления феодализма, а с поздним этапом родового строя. Именно тогда «организация общества становится настолько сложной, что дальнейшая его жизнедеятельность без координирующих центров оказывается невозможной», и поэтому такие центры появляются – т.е., города. Многообразие типов раннесредневековых поселений, по мнению исследователей, «выглядит искусственным, и таковыми были только племенные или межплеменные центры» [Фроянов, Дворниченко, 1988: 28-34]. Оставляя в стороне дискуссионность этой концепции, следует отметить основной недостаток такого подхода, в наиболее четком виде сформулированный С.В.Белецким: «Заранее заданное направление поиска (т.е. моноисточный подход и схематизация – И.П.) может оказаться неверным изначально, вступив в противоречие с реальными фактами» [Белецкий. 1996: 6].

Однако еще в 70-е годы в советской историографии наряду с работами, продолжающими построения С.В.Юшкова, М.Н.Тихомирова и Б.Д.Грекова, появились новые исследования, в которых отстаивались совсем иные взгляды на начальную историю русского города [Носов, 1992: 65]. Авторами этой концепции явились В.А.Булкин и Г.С.Лебедев. Именно они в 1974 г. ввели термин ОТРП – открытое торгово-ремесленное поселение – ставший стержнем нового подхода. Авторы, отмечая важнейшую роль международной торговли, выделили особый тип торгово-ремесленных поселений с рядом особенностей:

колеблющийся состав населения

временные формы социальной связи

отсутствие укреплений на ранних этапах

большие могильники у поселений с разнообразными вариантами обряда

ограниченный период бытования – IX – начало XI вв. [Булкин, Лебедев, 1974: 11-17].

В 1978 г. эти же авторы совместно с И.В.Дубовым более четко определили концепцию становления городов на Руси: древнейшей формой предгородских поселений были племенные центры VIII-IX вв., которые в IX-XI вв. обрастали торгово-ремесленными посадами. Иным типом являлись возникавшие в VIII и IX вв. ОТРП, где сосредотачивалось население, связанное с дальней торговлей, военными походами и ремеслом. Интеграция прото- и раннегородских поселений завершилась к исходу Х - началу XI вв., когда сформировалась единообразная структура города, состоявшая из княжеского детинца и ремесленно-торгового посада [Булкин, Дубов, Лебедев, 1978: 138-140]. При многих недостатках этой работы, отмечавшихся разными исследователями [Куза, Леонтьев, Пушкин, 1982: 277; Мачинский, Шаскольский, 1982: 288-291; Носов, 1992: 67-71; Белецкий, 1996: 9-14], такой подход являлся в целом по многим позициям близким «торговой теории» В.О.Ключевского. Более четко, на мой взгляд, стержень этой гипотезы выделил С.В.Белецкий: исследователь предложил «более точным и более полным отвечающими функциям и значению подобным центров (т.е. ОТРП – И.П.) термин ВТРП – внеплеменное торгово-ремесленное поселение». И далее, определяя его функции: «Оторванность ВТРП от сельского хозяйства, т.е. от непосредственного производства продуктов питания, дифференциация жителей по профессиональной занятости, социальная стратификация общины, имущественное неравенство отдельных ее членов, процесс формирования новых форм социальной общности». И заключая: «Все эти признаки соответствуют социально-экономическому понятию город» [Белецкий, 1996: 20].

В начале 90-х годов Е.Н.Носов предложил различать процессы градообразования на Юге и на Севере Руси [Носов, 1992: 71-76]. На Юге развитие славянского общества было длительным и стабильным. Уже в VI-VII вв. возникают т.н. «племенные города» с административно-политическими функциями. Часть из них трансформируется в города к IX в. В VIII-IX вв. идет широкий процесс образования городов в земледельческих округах с административными, реже ремесленными и торговыми функциями.

На Севере города не были центрами земледельческих районов, а возникали в процессе освоения новых территорий. Изначально они росли на торговых путях как центры международной торговли и ремесла с административными и контрольными функциями, причем наличие плотной сельскохозяйственной округи было не обязательным (например, Старая Ладога) [Носов, 1992: 72].

В VIII в. по Великому Волжскому пути через северную Русь идет серебро. К IX в. начинает действовать «путь из варяг в греки», складывается система торговли пушниной. На этой основе и функционируют «города – ВТРП». В середине VIII в появляется Старая Ладога, затем и другие ОТРП – Тимерево, Гнездово, Рюриково Городище, Сарское Городище, Шестовицы. Они явно были ориентированы на международную торговлю, сельское хозяйство играло второстепенную роль. На рубеже X-XI вв. происходит т.н. «перенос городов», породивший в историографии проблему т.н. «парных центров» (Рюриково Городище – Новгород, Гнездово – Смоленск, Сарское Городище – Ростов, Тимерево – Ярославль, Шестовицы – Чернигов). Поскольку старые центры имели только торгово-ремесленные функции, а новые уже опираются на местную экономическую основу, являются центрами сельскохозяйственных территорий, то именно там сосредотачивается власть, формируется новая администрация, создаются культовые центры. Аналогичным путем в Скандинавии Бирка сменяется Ситулой, Хедебю – Шлезвигом, Павикен – Висбю, Ширингсаль – Тенибергом. Во всех этих случаях появление новых городов и упадок прежних происходит на рубеже X-XI – первой половины XI вв., «в чем нельзя не видеть проявление общей исторической закономерности, единого ритма социально-политических и экономических перемен, происходивших в обществах, находившихся за границами прямого влияния традиций, восходящих к античности» [Носов, 1992: 75-76].

В рамках нашей темы следует отметить, что появление «новых центров, где располагались христианский комплекс (владычный двор, общегородской храм), торг, княжий двор» относится, по Е.Н.Носову, к рубежу X-XI вв. [Носов, 1992: 75].

Возвращаясь к определению ВТРП С.В.Белецким, необходимо оговорить, что все-таки исследователь считает их не просто «городами», а т.н. «городами старшего типа» [Белецкий, 1996: 20]. Новые же центры, ставшие в конце концов средневековыми городами, исследователь называет «городами младшего типа». Не затрагивая проблему соотношения этих «пар» (что само по себе – сложнейшая проблема), следует сказать, что, видимо, появление княжеских резиденций следует ожидать лишь в «городах младшего типа», связанных с установлением княжеской власти.

Однако необходимо помнить, что и социальная дифференциация, и имущественное расслоение было характерно и для «племенных центров» (типа Зимно или Хотомель), и для ВТРП.

Какой же облик (с интересующих нас позиций) имели центры «догородской» поры?

П.А.Раппопорт, проводивший обследование городищ Севера и Юга Руси, отмечал, касаясь северных памятников: «Наиболее сложен вопрос о социальном облике этих укреплений. В письменных источниках все они названы «городами». До XI в. значительная часть поселений еще была свободна, но часть укрепленных поселений этого времени, а особенно с XI в. имела уже другое содержание – это были феодальные замки или детинцы средневековых городов» [Раппопорт, 1978: 204]. Однако, говоря о городищах XI-XII вв., исследователь определяет их как детинцы городов, а также княжеские и боярские замки [Раппопорт, 1978: 205]. Часть из них являлась уже несомненными городами – Суздаль, Дмитров, Юрьев-Польский, Переяславль-Залесский. Т.о., как мы видим, появление «княжеских резиденций» на Севере, исходя из концепции П.А.Раппопорта, можно ожидать лишь с рубежа X-XI вв.

Но, с другой стороны, необходимо рассмотреть и другое обстоятельство: если на юге т.н. «племенные центры» появляются еще в VII в., то логично предположить, что резиденции «племенных князей» появляются уже тогда. Но есть ли они в археологических материалах? Материалы крупных «протогородов» Юга – Зимно, Пастырское, Битице, Хотомель – говорят об обратном. Социальная дифференциация прослеживается лишь по материальному комплексу [Толочко, 1989: 20-24] да и то не в очень большой степени. Явно же выделяемых «социально дифференцированных» построек нет вообще. Где же объяснение данному факту? На мой взгляд, наиболее обоснованно выглядит мнение М.Б.Свердлова: «Т.к. крупные дома племенной знати не известны, то можно предположить, что «племенные князья, племенная и служивая знать строили дворцы как хозяйственные комплексы, продолжающие местные традиции, и выделить их практически невозможно» [Свердлов, 1983: 65].

Рассматривая городища Юга Руси П.А.Раппопорт отмечает, что важнейшей их функцией была охрана рубежей от кочевников, и следовательно, и укрепления, и топография таких памятников будет отличаться от синхронных поселений Севера. Рассматривая же социальный облик этих памятников исследователь выделил четыре основных типа:

общинные центры

«города»

замки

крепости [Раппопорт, 1967, 185-189].

Однако необходимо помнить, что типологизируя городища, П.А.Раппопорт учитывал в основном систему укреплений, топографическое положение и вещевой материал. Топография же собственно территории поселения практически всегда оставалась недостаточно изученной. Вместе с тем автором сделано крайне любопытное для нашей темы замечание: «В так называемых «крупных городах» с административными и церковно-политическими функциями, двумя линиями обороны и четко выраженной структурой – детинец /окольный город (Галич, Владимир Волынский, Луцк, Белз, Теребовль, Туров, Новогрудок, Звенигород) дома на посаде часто богаче, чем дома в детинце!» [Раппопорт, 1967: 186].

Более подробные исследования городищ на Юге было проведено в 1970-80-х годах Б.А.Тимощуком. На территории украинского Прикарпатья были проведены массовые исследования городищ и поселений – открыто более 400 славянских поселений и изучена структура 36 гнезд поселений VI-X вв. [Тимощук, 1990:7]. Исследователь выделил четыре типа городищ:

городища-убежища

городища – административно-хозяйственные центры

городища-святилища

городища – княжеские крепости [Тимощук, 1990: 11-62].

Исходя из целей нашей работы, для нас интерес представляет лишь последний тип – городища – княжеские крепости. Классификация таких памятников (к ним исследователь относит Судовую Вишню, Ревно, Горишние Шеровицы, Коростователь, Теребовль и некоторые другие) проводилась по системе укреплений, внутренней топографии и наличию селищ-спутников (жители которых одевали, кормили и вооружали гарнизон крепости) [Тимощук, 1990: 55-62]. Рассматривая топографию, Б.А.Тимощук отмечает: «Наземные срубные дома с подвалами, свободно располагавшиеся на территории центральной укрепленной площадки княжеских крепостей X-XI вв., несомненно принадлежали наиболее знатным жителям этих крепостей. Вполне допустимо, что это были дома членов княжеской администрации, на которых лежала обязанность также собирать дань и требовать выполнения других повинностей с населения той территории, на которую распространялась власть княжеской крепости. Обширные подвалы вполне были пригодны для хранения натуральных даней» [Тимощук, 1990: 61]. Как мы видим, конструктивно и типологически такие комплексы действительно продолжают местные традиции (например, в Горишнешеровецкой княжеской крепости, Ревно), что еще раз подтверждает мысль М.Б.Свердлова. Однако назвать их «княжескими резиденциями» в полном смысле этого слова еще нельзя, т.к. князь мог останавливаться в таких «крепостях» довольно редко, по мере надобности.

Что же касается непосредственно детинцев древнерусских городов, которые могли начать формироваться именно с таких «городищ-замков», то вот что считает Б.А.Тимощук: «Любой феодальный центр при благоприятных условиях мог стать детинцем древнерусского города. Но городища-детинцы раннего феодализма еще плохо изучены, и пока нет достаточных археологических данных, позволяющих четко отличить памятники этого типа от других типов городищ – феодальных центров, прежде всего от городищ – княжеских крепостей. Т.. состояние источников не позволяет в настоящее время выделить археологические признаки городищ-детинцев» [Тимощук, 1990: 69-70]. Следовательно, на сегодняшний день представляется корректным привлечение в качестве источников лишь немногочисленное количество материала с городищ, который датируется X-XII вв. и относится, по типологии П.А.Раппопорта, к «военным крепостям» (например, Колодятин, Изяславль) или «феодальным замкам» (например, Любеч, Олешков) [Раппопорт, 1967: 187]. Подавляющее же большинство городищ более раннего периода, относится еще к VII-IX вв. и связывается непосредственно с племенным строем.

Показательно в этом отношении наблюдение С.В.Белецкого: «Прекращение функционирования протогородских племенных центров насильственным путем – это повсеместное явление при окняжении территорий... Необходимость такого акта диктовалась самой процедурой окняжения территорий, включаемых в пределы государственной юрисдикции. С уничтожением старых племенных центров происходила ломка старой административно-политической системы» [Белецкий, 1996: 21]. В качестве примера исследователь приводит городища Роменской культуры, общинные центры Буковины; даже «Ревнянское поселение, на примере которого Б.А.тимощук прослеживает перерастание “общинного центра” в раннефеодальный город на рубеже IX-X вв. переживает крупное потрясение, когда на месте сожженного убежища была построена княжеская крепость» [Белецкий, 1996: 18-19].

Из всего вышеизложенного для нас наиболее важно следующее: в период окняжния - т.е. времени, когда собственно и следует ожидать появления непосредственно княжеских резиденций – почти все «протогорода» племенного строя гибнут. А в тех случаях, когда мы имеем дело уже непосредственно с городами, где известны археологические материалы, связанные с княжескими дворами (Киев, Чернигов, Переяславль), выделить более ранние слои «дорогодского» периода, да еще и в детинце с возможностью реконструкции топографии и планировки, фактически невозможно.

Касаясь же ОТРП (или ВТРП), где социальная дифференциация была намного сильнее, чем в «славянских протогородах», следует отметить: ни в тех случаях, когда эти центры постепенно «затухали» (как Гнездово, Тимерево, Шестовицы), ни в тех, когда они впоследствии становились «княжескими» или «боярскими» резиденциями (как Рюриково или Сарское городища), в наиболее активный период их существования – конец VIII – середина X вв. – никаких «социально дифференцируемых» построек нам неизвестно1. Видимо, это связано со спецификой структуры данного общества: ему необходима была достаточная мобильность в связи с занятием международной торговлей, и создавать какие-либо крупные и богато украшенные постройки жителями ОТРП / ВТРП было просто не нужно.

Единственный среди всех подобных памятников случай, который можно как-то связать с «социально дифференцируемым» жилищем, зафиксирован в Старой Ладоге. В раскопках 1948-49 гг. В.И.равдоникаса были открыты остатки большой (площадью ок. 90 кв.м) срубной постройки с дощатым полом на лагах. Вдоль западной стенки шел дощатый настил на столбах, продолжение которого уходит в северный борт раскопа. Г.П.Гроздилов интерпретировал его в порядке рабочей гипотезы как церковь [Гроздилов, 1950: 46]. В 1949 г. к северу от этой постройки были открыты остатки синхронного, связанного с ней сооружения. Это была изба размером 7,1х6,8 м с полом на лагах. С севера и с запада изба была окружена бревенчатым настилом. С севера фиксируются остатки столбов, отстоящие от стены сруба на 2м. В целом, комплекс имел размеры 128 кв.м. Он соединялся с описанной выше постройкой настилом. Этот комплекс, как отмечает С.Л.Кузьмин, явно выпадает из серии рядовых жилищно-хозяйственных комплексов Ладоги. Датируется он (по хронологии Кузьмина / Мачинской) 970-980-ми годами. Интересно, что на данном участке поселения ему предшествовали два крупных комплекса, основу которых составляли большие дома с печью в центре (890-920 гг.; 920-960 гг. с ремонтом в первой половине 950 г. [Кузьмин, 1988: 81]. Интересно, что «большой дом» 890-920 гг. был даже назван Е.А.Рябининым [доклад в Старой Ладоге 22. 12. 1995] «дворцом Рюрика»). Неординарные размеры и конструктивное решение, а также ряд находок свидетельствуют о принадлежности данного комплекса, по мнению С.Л.Кузьмина, представителям социальной верхушки населения Ладоги Х в. [Кузьмин, 1988: 81]

Т.о. представленный комплекс является, по сути, единственным примером раннего этапа развития хоромного зодчества, идущего по пути соединения разнообразных построек в единое, конструктивно связанное сооружение (система изба – сени – клеть), получившего дальнейшее продолжение в усадьбах Новгорода [Засурцев, 1967: 105-115]. Однако, кроме этого примера, связанного, видимо, с особым положением Ладоги в структуре древней Руси, других примеров «социально дифференцируемых» жилищ в ОТРП / ВТПР нет.

Остаются лишь непосредственно древнерусские города X-XII вв., в детинцах (или в ближайшей округе) которых и находились «княжеские резиденции». Как же развивалось изучение этих памятников, занимающих важнейшее место в структуре древнерусского города?

Необходимо отметить, что изучение их проводилось очень неравномерно. Если такие памятники, как Киев или Боголюбово изучались еще с начала XIX века, им посвящались обширные работы (например, работы по Киеву М.Ф.Берлинского, М.А.Максимовича – 1820, 1877 гг., по Боголюбово – В.Доброхотов, К.Н.Тихонравов – 1860-е гг.), то другие памятники, открытые в 50-60-е гг. ХХ века, рассматривались лишь в отдельных статьях. Отмечу, что работы, посвященной древнерусской гражданской архитектуре, не существует и до сего дня.

Начать обзор историографии следует все-таки с Киева. Именно в этом городе находятся наиболее крупные и ранние дворцовые постройки. Спор о том, где находится «терем княгини Ольги» и «теремной двор», упоминавшийся в летописи (см. главу 2), шел еще с 1820 г. М.Ф.Берлинский писал: «Ежели самую середину древнего можно принять за место княжеского дворца, то оный отделяется рынком от Десятинной церкви в правую ее сторону, где перед дворцом возвышался Перунов кумир, а после церковь св. Василия. На сем пространстве в земле множество везде кирпичного щебня, а церкви никакой по летописи не определяется. И по самой пристойности следовало быть княжеским палатам в смежности с образцовой или государственною Десятинною церковью» [Берлинский, 1820: 141]. Исследователь полагал, что «ежели передняя сторона Десятинной церкви со входу, разумеется, юго-западная, то за святою Богородицею (десятинною) должно быть место терема вышесказанное к северо-востоку, а двор теремной простирается по краю утеса до церкви Трехсвятительской» [Берлинский, 1820: 139-140].

Как мы видим, уже в это время отмечалась возможность многоструктурности дворца, состоявшего из нескольких частей. В апреле 1857 г. киевский чиновник Климович, приобретя расположенный в 75 м к востоку от Десятинной церкви дом, приступил к его перестройке. В ходе этих работ были обнаружены остатки кладки из кирпича, напоминавшего по своим размерам кирпич Десятинной церкви. Сообщение об этой находке было опубликовано в 1857 г. Н.Сементовским, который однако главное внимание уделил найденному при этих работах кладу из 6 серебряных монетных гривен киевского типа и нескольких ювелирных изделий, спрятанных в глиняном горшке [Сементовский, 1857: 34-36]. Более подробна кладка была описана в 1858 г. С.П.Крыжановским на заседании Отделения русской и славянской археологии [Крыжановкий, 1858: 306-307]. Тем не менее какого-либо серьезного археологического исследования и архитектурного обмера проведено не было.

В это же время продолжается спор о «тереме» и «теремном дворе». В 1877 г. о нем писал М..Максимович.[Максимович, 1877: 97], в 1897 г. – сначала А.Армашевский и В.Б.Антонович [Армашевский, Антонович, 1897: 56], чуть позже Н.И.Петров [Петров, 1897: 107-108]. Эти исследователи полностью опирались на летописные данные, а археологические раскопки не подтвердили изложенных ими историко-топографических гипотез.

В 1907-1908 гг. обширные работы в Киеве были проведены В.В.Хвойко. В усадьбе Петровского он провел крупномасштабные работы, обнаружившие фундамент и часть стены дворцовой постройки. В западной части этой усадьбы было обнаружено еще одно здание, также дворцового типа. К сожалению, на раскопках архитектурных памятников сказался дилетантизм методики В.В.Хвойки: не было проведено обмеров, не проанализирована стратиграфия и пр. Все это не дает возможности использовать в полной мере материалы В.В.Хвойко.

Следующие работы в Киеве относятся к 1911 г. В ходе работ Д.В.Милеева в усадьбе Десятинной церкви к юго-западу от здания самой церкви были обнаружены фундаменты западной стены дворцового здания и поперечных его стен. В 1911 г. здание было раскопано не полностью; юго-восточная часть, расположенная на Владимирской улице, была исследована уже в 1914 г. С.П.Вельминым. В 1909-1910 гг. В.В.Хвойко проводил исследования в г. Белграде. Были обнаружены остатки богатого деревянного здания, по размерам и функциям, видимо, близкого киевским дворцам. К сожалению, материалы этих работ, изданные в 1911 г. Н.Д.Полонским, дают весьма приблизительную характеристику этому зданию [Полонский, 1911: 62-64].

В сентябре 1914 г Д.В.Милеевым были обнаружены остатки здания в Десятинном переулке. Раскопки, проведенные С.П.Вельминым, позволили выяснить в основных чертах план постройки и характерные особенности устройства фундамента. В 1913-14 гг. экспедицией под руководством этого же архитектора были открыты остатки еще одного здания дворцового типа на Иринской улице. От этой постройки, как и от храма св. Ирины, сохранились лишь рвы от фундаментов с остатками деревянных лежней на дне их.

Начавшаяся Первая Мировая война, а затем революция и связанные с этим события надолго оторвали исследователей от изучения Киевских дворцов. Лишь в 1936 г. Киевская экспедиция Института археологии подвергла раскопкам здание к северо-востоку от Десятинной церкви, открытое В.В.Хвойко. В 1939 г. эти исследования были продолжены экспедицией под руководством М.К.Каргера. Но, как отмечает исследователь, «от руин дворца сохранились к этому времени лишь жалкие остатки» [Каргер, 1961: 66]. В 1958-61 гг. вышла двухтомная работа М.К.Каргера «Древний Киев», где он публикует материалы о дворцах Киева, а также анализирует летописные данные о них [Каргер, 1958: 263-284; 1961: 59-87]. Эта работа остается крупнейшим вкладом в изучение дворцовых построек древней Руси и до сего дня. Позднее в 1956 г. выходит работа Ю.С.Асеева, посвященная древнему Киеву, но принципиально новых материалов о дворцовых постройках этого города в ней практически нет.

В 1961 г. В.А. Богусевич производит раскопки во дворе киевского митрополита, где открывает еще одну постройку. Ее тип довольно сложно определить, но, видимо, это здание является баней [Раппопорт, 1982: 18].

В 1966 г. Киевской экспедицией были продолжены дворца к северо-востоку от Десятинной церкви. Но к этому времени от него осталась лишь часть стены длиной около 5 метров и шириной 1,7-2,2 метра [Толочко, Килиевич, 1967: 175].

В 1971-72 гг. в детинце Киева В.Г.Гончаровским были открыты остатки еще одного дворца. Это, видимо, то самое сооружение, которое открыл впервые в 1907-1911 гг. В.В.Хвойко. В литературе закрепилось отождествление этого здания с «теремом княгини Ольги», введенное в основном киевскими исследователями [например, Толочко, 1960: 93]. О неправомерности такого отождествления писал М.К.Каргер [Каргер, 1961: 77], его мысль поддержал позднее и П.А.Раппопорт [Раппопорт, 1982: 16]. В 1970-72 гг. на мысе Чайка у Выдубицкого монастыря киевской экспедицией открыты остатки еще одного каменного дворца, которые исследователи соотнесли с дворцом Всеволода Ярославича [Мовчан, 1975: 80-84].

Необходимо упомянуть еще об одном здании, открытом в Киеве в 1975 -76 гг. Я имею ввиду Киевскую ротонду. Дело в том, что киевские исследователи (П.П.Толочко, Я.Е.Боровский) отождествляли ее с зданием дворцового типа. Такое отождествление абсолютно неверно. Ротонды являются особым типом зданий, не характерным для древнерусского зодчества. Киевская ротонда является «каменным свидетельством» деятельности католических миссионеров на Руси, она выстроена западным архитектором и киевскими мастерами [Иоаннисян, 1994: 110-111].

В 1976 г. выходит работа, посвященная Древнему Киеву, П.П.Толочко. В ней опубликованы результаты работ Киевской экспедиции [Толочко, 1976: 5-105]. Некоторое место в ней уделено и дворцам. В 1981 г. целой группой авторов (П.П.Толочко, Я.Е.Боровский, С.Р.Килиевич и др.) публикуется сборник «Новое в археологии Киева», где также отдельная глава посвящена светским постройкам. В 1982 г. С.Р.Килиевич публикует материалы о детинце Киева IX-XIII вв. [Килиевич, 1982: 2-145].

Т.о. дворцы Киева довольно часто упоминаются в литературе. Чаще всего их связывают с «гридницами» Летописи (см. главу 2).

Следующий памятник, изучение которого длится довольно долго – Боголюбово. Этот уникальный памятник впервые был обследован в 1850 г. в Доброхотовым. Уже он отмечал, что «ны