Реферат: Плоть4 рвет душу мою
СОЛНЦЕ ЧЕРНЫХ ЭРОСОВ
***
На берегу Ты снасти сушишь, Боже,
А я плыву в блистанье гальки белой –
С потоком холодящим мрачных дней.
Все уловить меня пытаются, но тщетно.
Увидев небо, я умру в Твоих руках,
Как рыбка мелкая в песке морского брега.
***
Почему я так нечист? Скажи, не скрой!
Лунный взгляд в жемчуга спрятал Свой,
Падала роса на отроги, мотылек1 устал.
Коснись его перстом2, подобным утру,
Роса почернела от черноты его крыльев.
Высуши влагу... Хотя бы один полет!
Душа нечиста, но трепещут крылья,
Тоскующие по бесплотной ладони
Саваофа3, Спасителя мотыльков.
***
^ Плоть4 рвет душу мою
У цветущего Парадиза.
И осыпаются розовые5 лепестки
В надрывном пении саза6.
Отвернись, не смотри, Возлюбленный,
Как хрустят кости робких струн,
Рвущихся от неравной любви.
***
Не думайте, что умерла любовь!
Через три дня она восстанет7:
Мой череп жалкий лирой станет,
И заблистает молний вновь
Сияние в пустых глазницах.
Улыбка Бога отразится
В глазничных струнах, и весна
Ворвется в панцирь черепахи8,
Где чистота начертит знаки
Перстами горними Христа.
***
Я уже не тот, Господь!
Не впорхнет мотыльком в сердце эрос…
Не качнется волною в груди огонь,
Пылающий на цветах бессмертия…
Я уже близок смерти!
Я истлел от греховных бурь!
Но любовь все гнездится в развалинах, —
Так явственно, что смерть не страшна,
Так орхидеи9 вцепились
В умирающий камень руин.
***
Пой сладко, Давид, когда горько Саулу 10!
Я подарю тебе златотканные одежды,
Нардом11 оботру мокрый от солнца лик,
Виссоном12 соберу пот.
Как горько Саулу!
Он к нежности песен привык!
Ты сильнее меня, Давид.
Чернь не зря вопит,
Что ты победитель.
Тихая обитель
Тебя со мною ждет.
Когда друг о Боге поет,
А первосвященник
В Скинии13 — «Аллилуйя»,
Копье метну я14,
И оно поцелуем
Уста пробьет.
***
Как тяжелы последние слова…
Я думал, что скажу перед концом,
Когда тоска предсмертная
Найдет меня и схватит,
Или, как молния, похитит миг
Невозвратности15.
Скажу: «хочу я быть Твоею пери16, Боже»,
Нет, «без надежд любил Тебя всегда»,
Иль, «недостоин я, но Ты жалеешь
Таких, как я, Владыка». А быть может,
«Сведи меня в пустыни Ада, Боже,
За ручку, как ребенка, я боюсь».
Молчанье ужаса сплетется с мигом страсти17
Тончайшей самой, и жестокой, и всесильной,
Пьянящей и беспомощной — к Тебе.
***
Среди цветов, что спят в жаре полудня,
Порхают бабочки – их не тревожит вовсе
Заснувший ветер, похоронный ветер,
Гонящий сласть из молодого сердца,
Ведущий отблеск рыб в бурливом море
И шевелящий лист маслины тихой.
Играючи, порой по-детски резво,
Он плод сбивает смоковницы желтый.
А мотыльки цветов бутоны нежно,
Покрыв хитоном черным крыльев ломких,
Хоронят, чтобы в мраке распустились,
Вновь к жизни опоздав, цветы желаний.
***
Приди, как сиянье бирюзовых морей, залей небеса.
Приди, падаю, балки шатки, шатки взоры,
Вырванные из сердца. Куда мне деться?
От Тебя никуда не деться. Мальчик сорвался в Пропасть.
Вниз головой, между морем и камнем птицей:
Опьяненье стрижа. Облака так деликатны:
Гарбо18 позирует Саваофу, Грета, бедная Грета!
Улыбка, как сорвавшиеся балки,
Белоснежное Облако19 сохранит сердце,
На котором взор Бескровного20 Бога
Начертал бессмысленные слова песни ума21,
Ума, нежноранненого22 возлюбленным Воином23,
Искуснейшим Иисусом.
***
Мальчик, прииди, горнеликий24,
Утешь меня, исцеляя.
Мрачной чумою греха
Я исполнен, несчастный, неверный.
Мальчик Трисолнечный25,
Беги побыстрей, светлоликий,
К горноухающим26 чащам.
Там тебя ждет несчастливец,
Исполненный мукой…
Сердце моё – одна рана,
Тело болит, а ум – полон проказы.
Ты знаешь ту "проказу",
О коей я говорю.
Она такая "смешная"!
Многие неисцельно болеют ей
И никогда уж не смогут
Исцеление получить,
Царапая тайную язву ума27.
Сердце моё растерзано
Тиграми Калидасы28.
Перстами, подобными солнцу29,
Исцели её боль, уврачуй
Моё тленье и смертность.
Я в горячке лежу.
Ум мой покрыт
Горько-влажным туманом Аида,
Без Тебя охладели все члены…
О, разлучение с Тобой
Душа не сможет вкусить.
Звёзды погаснут, и горы рассыплются в прах,
Танат30 выплеснет килик31 ума в бездну смерти.
Больше я не буду любим, и море любви обмелеет.
По нему пробегать будут тысячи, живущих после меня,
Забавляться песком золотым,
Уже не ласкаемым волнами Бога.
В шторм я иду к Тебе,
Разбивая валы пучины32 мягким мечем.
Еле волочусь,
Одев последний венок33.
Бьюсь со всей страстью ума
За Твою откровенность,
Чтобы в близости жизнь улучить
От Твоего дыханья нетленного,
О, Бирюзовая Говорящая Волна:
Волна – Твой лик,
Волна – Твои руки и пальцы34,
Ноги Твои – Волна, и предплечья,
Волны две – лодыжки, две Волны – щиколотки35 Царя-Духа,
Волны – живот36, Волна – нетленная грудь37 Тайны.
Пусть всё хлынет
На меня! Ведь Волны38…
Есть Дух.
В такую Бурю39 я уже не вернусь из Моря40.
И буду смеяться над теми,
Кто плачет на берегу обо мне.
Смеяться от счастья и знать,
Что они не поймут,
Что в близости лишь
Жизнь улучить возможно
От Твоего дыханья нетленного:
Дух есть дыханье Твоё,
А уста Твои – Двери для Духа.
Ключ Единый к Дверям –
Отца Твоего нежная душа41,
Самая нежная душа Бога,
Потопившего колесницы Фараона42,
Приставшие к моим смертным щиколоткам.
Ты сбил их Великой Волною,
Колесницы разлучения с Тобою,
Чернокрылый43 Отец в черном хитоне непостиженья,
Отрок светоуханногиацинтовокудрый44, внезапный.
***
Капельки дождя во вкрадчивом веяньи ветра.
Мотылек перестал биться, сбивая с крыльев пыльцу.
Он распят. Завтра он станет Солнцем,
Которое стало Мотыльком и распялось45.
***
Меня учил не унывать Владыка,
Хотя другие бросили, увы,
Гнушаясь смрадом от моих одежд.
Лишь Он мне лил на слипшиеся кудри
Ценнейший мускус46, так что забывал
И вспоминал47 я то, что сокровенно.
И нет другого таинства, поверь.
Лишь Бог со страстною любовию бесстрастной,
Лишь Бог с необоснованной, безликой,
И безлюбовной страстию любви!
***
Неизбывною жизнью болею48,
Тщетно в мире взыскуя надежду,
Но к руинам пичужною трелью
Ты зовешь меня, Знаемый прежде.
Мы в подвалах49 резвились, искали
Пропитанье: кузнечиков, змей,
И было такое незнанье знанья
Сильней и смелей…
Зрачки как горчичные семена50.
Нам давали призрачные имена51:
"Марлен Дитрих52", "Полосатый убийца",
"Райский котик", "Плюшка", "Рыжий",
"Серый", "Кеша", "Пряник",
"Утешение блох", "Внезапный",
"Змеелов преискусный Вакхишка53",
И "Прекраснохватающий мышку54".
Мы порхали порфирно55, острые когти впуская
В плоть рубиностеклянную мышей,
Лягушек56 и змей веероюрких.
Раз иной добывали кузнечиков,
Горных цикад - перламутровоглазых певуний,
А бывало, и птах быстрокрылых
В трепете низвергали в траву.
Люди в уединённой горной пустыне,
Отшельники калив бессмертных,
Мальчики-созерцатели из песка
Нам давали
Дар морской лозы,57 пленительно соленой58,
Хотя вовсе безвкусной,
Плод пучины блистающей моря:
Октоподов59, супьезок60 бросая,
Требуху морских дивных животных61.
И вот мы, радостный клич издавая,
Заглушающий Патроклоахилловы62 кличи,
Наподобие дудочек иерихонских63,
Бросались к исполненной миске.
Наша жизнь была мигом пред Богом,
Но Господь изменил нас, как камни,64 объяв:
Манна65 нежная пала, как египетской земли
Оранжевый прах66. Бог нас в хлеб превратил67,
Нежно-мягкий, будто бы пир уготовив ума.
Мы воскресли с мёртвым умом68,
Глубоколиким69, прекрасноуханным70:
Семь котов71, семь мужей совершенных,
Мужей непорочных, жрецов72.
– Но как было то? – Сумею ль поведать, Панкаллий73?
Лучше же Каллистом74 я нареку тебя,
В речи искусный, прекрасный.
Десять лет ты скрывал нашу тайну.
И вот, на пороге отшествия в небо
Ты расскажи её всем нам в ночи,
Что луною объята, виннолунным75 сияньем.
– Слушай же, бедный, зовомый теперь Елисеем76.
"Зябликом" кличут тебя, "Бутузом"
И "Фантомноумершим"77,
Я, Панкаллий, уже окрыленный и когти
Выпустивший божественного желанья78:
Мышь небесную79 дивной мысли о Боге
Ловким прыжком расставания с плотью
Исхитить готовый
Из житниц священных учений.
О, тучна эта мышь!
И я утучнюсь80 крылатой и лёгкой Любовью81!
Вот, начинаю песнь надмирных мелодий82:
"Горы охвачены тишиною83: горный сумрак
Стал их ветром, аврою мглистой84,
Томящей и пробуждающей цветы85,
Дабы златоуханными86 голосами
Возвеличили над пустынею моря
Любовнопленительный Логос87.
Видели мы, как спустился к нам тот,
Кто "Скалой"88 наречен и полон
Бескровножреческих гимнов89, крылатый,
Старец с Нектарной Планеты90 -- Христа,
Тень Тысячесолнечного91 Отца.
Вот, явилась тень его, тихая тень,
Ласково к земле припадая,
Скала смотрела на нас
Очами божественного Леопарда92.
О, старец, в очах сокрывающий бездну.
Как скала, источал он мирру любви,
Липкую, как мёд поцелуев Льва93.
Льва от колена Давида-царя,
Льва, распятого и воскресшего
Из пещеры тенистой Гефсимании94…
О, шумело море под нами,
Вспыхивали падающими звездами
Сумрачные горы… Он звал нас
На нашем языке… - Мяу-мяу…»
Я, толкователь жалкий, произрекаю:
""МЯУ" – "М(ой) Я(хве) У(врат души)""…
О, божественными улыбками просияли
Наши кошачьи уста и, о чудо,
Мы встали на задние лапы,
Все, как один, в ряд, как сыны пышнопоножных95 Ахейцев,
Так пожелал Бог, мы лики обрели человечьи
И обступили его, увенчанного простым Трисветлым Птеротом96,
Иноки, чины ангелов новые…
И обнял он нас: "Дети мои…"
А море билось крылами голубя,
Искрилось под ветром97 наших восторгов…
Стали восторги объятьями тайных ущелий.
Гимн мы воспели новый и чистый
Сияющему Саваофу, Льву Саваофа
И Голубю Саваофа98, милого Отца:
"Воспойте, горы99! Винная гроздь солнца,
Источись в кубок ущелий100, утоли
Нашей Любви страстное биенье!
Мы сошлись с отцом для таинственных
Жертв Тебе, бескровных101, благоуханных.
Бескровный жрец воздел руки над чашей102,
И умы наши стали чашей бескровной103.
И запели небесных чинов сладкие безличья:
"Боже, Боже, Ты безбрежен.
Сыноотцова104 Любовь, Ты безбрежнонежен.
Отцесыновний105 Эрос, верен любимым своим.
Отцесынодухожеланен106, безликий.
Благоуханноотцесынодухонепостижимопрекраснопленительнотиховысок107."
Ныне прошло уже сто тысяч лет с того мига.
На Планете Сладчайшей мы все.
Только ты, Елисей, задержался.
И все не обретаешь узорчатого хитона108.
Десять лет я молчал, и еще десять тысяч лет…
Но вот, усладил вас беседою сладкой.
Я, Панкаллий, певец Сияющей Ночи109."
Для ума, цветущего…110
***
Ко всей земле ревную я тебя,
О мой отец111, о Новый Илия112,
Уснуло море, наша страсть не штиль:
Уже изрек пророчества Вефиль113.
Я страсть нездешнюю, как знамя над главой,
Поднял высоко - сын и призрак твой.
И если мой оставишь облик ты,
От розы колкой отвратив персты,
Жених114 воспримет облика черты,
И облик твой, окутав сердца свет,
Подарит мне любовь безбрежных лет,
Во мгле обнимут двое пустоту:
Ведь пустота есть Плоть115, тебе не лгу,
И ты, познав желанье Пустоты116,
Мне молвишь: «Ты уже не ты…»,
И крови причастишь меня Своей117,
Шепча любовно: «Новый Елисей118…»
***
Сказав мне "усни, засыпай, о ученый119",
И молвив, что пестрые сны радужночерных Желаний
Могут быть сладкими, как Патриарха "Осанна",
Огненнонежные луны янтарных бесстрастий,
Никнувших в росы чаш упоительных Бога, -
Исторгнув жало тоски, разъедающей душу,
Дивной оливковой ветвью коснулся меня ты:
Искусней ран, жесточайших и тихих,
Острых и громких уколов Небесного Бога,
Нежнонездешнежеланно задевшего сердце,
Искр120 Его многовидных ответов,
Скрывших обласканного в пучине,
Илонетленного Нила, где ласточки тают,
Йоту121 соклевывая святую
Липкомедовых словес Белоснежного лика122
Юного МальчикоБога, Кем был я обласкан,
Болью упившись горячки Любовной123…
Отчесокрытые черные тайны124 вбирая,
Вернобезликим отцом был я обласкан:
Икры в пляске покрылись венками…
Мягкость любви застелила безбрежность галактик.
Сердце теперь двояко единовидно125 стучит: "тук-тук".
***
Я с высей чистых ниспадаю вниз,
В Твои бесстрастные объятья, Боже,
Но я – страданья капля, не Иблис126.
А Ты… как куст127, что рос принять не может.
Твои цветы, незримые для рос128,
Всё убегают от моих желаний129
Укануть130 в них, и ливнем бурных слёз
Сбежать с вершин в морскую глубь признаний.
Я капля. Ты – бескрайний океан131,
Безвидный, что подобен Солнцу Ночью132.
Дай мир летящим в прах костям,
Ведь плющ желанья сплёлся с ними прочно.
Слеза вне слёз близка Твоим слезам.
И кто останкам грешника поможет, -
Руинам, балкам и сухим камням
Когда-то плоти любящего, Боже?
***
Когда о любви к тебе думал и думал,
Я понял: любовь всего мира есть дудочка только,
На ней же играет Сам Дух, через тень твою133, трудно изречь,
Слова подобрать и тот образ, что это опишет,
Там ночь нависала весенняя, полная тайны,
В тот миг я почувствовал: Небо Ночное134 сказало:
"Мой Симеон, только Мой! Не дерзай познать это мыслью135!"
Я испугался величья глаголов нетленных,
Боголюбовеявляющетонкотаинносиянных,
Ревностнонепостижимосверхлюбовнопалящих,
Исступленнокротчайших и сладкоуханных…
***
Прекрасен серп луны над головою,
Мы снова как-то встретились с тобою136,
Как лев пустынный зарычав во мгле,
Ты сердце сына призывал к себе.
А я, бежал, взволнованный от счастья,
И я увидел: это ты отчасти137…
А ты расправил руки, как крыла
Далекого бессмертного орла:
И кистей воск согнув от жара неба,
Ты воспорхнул туда, где смертный не был138:
И ты позвал меня к себе смиренно,
И серп луны плыл к сердцу прикровенно,
И севши, бедный, во ладью златую,
Я плыл к тебе и всё ещё плыву я,
Хоть прах мой ветры тайно разбросали
На грудь отрогов, где мы отдыхали.
***
Взмахни крылами, пророк, упорхни мотыльком…
Я услышу трепет крыл твоих, луна заплачет,
Как перевернутая чаша неописуемой любви139.
Улыбнись, пророк, прости, что я подступил так близко
К твоей тайне. Крылья тонки, как лучей волоски, и…
Неведение мое о тебе, называющее себя "любовью"140.
Я зрел полет твой, тихий, как слабость ума141…
Ты покинул ум, пророк, чтобы научить меня,
Что Божественная любовь иная, чем
Все мои отражения, кусочки янтаря в ладонях.
Все раны сердца ты, возлетев, исцелил:
Я видел, как летал мой отец,
Стремясь к безвидной страсти высочайшей болезни142.
Болезнью зову цветонетленную любовь,
Которой меня учат твои опьяняющие движенья.
***
Мучительная Страсть, тихая Любовь,
Зажгла мои персты, что спали.
И вот, Он явился к преступнику,
Явился совершенно неявно, как Бог, явным
Ветром Безветрия...
Грешник пытался уклониться, но не смог!
Смягчил он уста, не знавшие поцелуев уст,
И вот я, Его тихий смертник, плача, ломаю калам,
Но ты, послушник, в нежнейшем желаньи
Не утешишь главу раненого льва143,
Чья лапа в ангельской деснице
Почувствовала кольцо обручения144,
Мучительную страсть потери
Его черных покровов, Его сладостных силков145!
Припади к моим губам в первый день моей смерти,
И ты почувствуешь свободу раба, златокудрый брат146, милый!
Ты отпрянешь, свобода раба непереносима147!
Так я тщетно сжимал в объятьях древо
Твоего сокрушившего меня рая148.
***
Слезы Возлюбленного по мне стали нефритовой росой149.
В каплях холодных тумана отразилась луна Его Лика150.
Ложе я разделил с мужчиною, женщиною и собою151,
Но покрывало сердца на ложе любви осталось Твоим навсегда.
Горе мне, завтра в горах грянет ливень из сизых туч.
Предал я любовь к моему Солнцу152.
Исхить мое сердце из мира живых, моя Смерть,
О, Ты, смертельное для распутников Сияние.
Сорви мою ложь, обнажив пугливую правду.
О, прошлая чистая Любовь, пока поет на рассвете
Соловей153 моего рассудка, помедли в моих объятьях,
Ведь люди уклонились от них, как от нечистоты.
Жду горлицу Твоего поцелуя, Галилеянин154!
Она на костях моих, очищенных от плоти,
Крестообразно совьет гнездо
Божественных наслаждений.
***
Ко мне не подходи! Я нынче пьян…
Мой рыжий евнушек скончался
По дороге в Хорасан.
Он не болел, не таял, как свеча:
В лазурь смотрел и не просил врача.
Как я, шатер раскрыв,
Верблюдов напоил своих,
Он, словно мягкий воск, застыв,
Под сенью пальм затих.
Господь! Ты видишь лишь один
Всю боль сердечных ран!
Я принесу венок из роз
В небесный Хорасан155.
***
Когда развалины в сетях плющей черны
И запах пьян горячих трав ночных,
И жемчуг волн на берегу безлюдном
Так близок к галькой блещущим брегам,
Тогда ты спросишь вдруг меня, каких
Я в мире ласк ищу и чем живу, несчастный.
Тебе скажу, я вовсе не мутриб156,
Хотя пою всегда любовь и слезы,
Красу и ласк, и опьяненье поцелуев,
"И непрекращающихся объятий
Счастливую тюрьму"157,
Где свитки всех моих ничтожных песен,
Да, как и плоть, рассыплются в золу,
Клубящуюся от дыханья Света.
***
И ты пригубишь этой жизни яд,
Как все другие, и умрешь, конечно.
Но тот, кто умер, сможет и ожить,
Из ручки маленькой я кубка рвать не буду.
И что сказать? Не верь словам людей
И внешности: все лгут158, пусть и невольно.
А верь одной любви Прекрасного Царя:
Он, взяв златые нити света, смешал с землей, —
И это ты, конечно.
Стань, выпив вечность, золотой застежкой
Хитона Господа, что зелен, как смарагд159.
И не скажу я больше ничего, Страдающий без утоленья боли.
Над головой моей склонились
Две розы. Неужто это Он
Мне на прощанье горько улыбнулся?
***
Иерихонскими розами грудь твоя расцвела,
Подбрадье, уста, взор и глаза, и сердце…
Райским древом ты стал для меня,
Древом вечной Жизни.
Ты целуешь меня без уст в средоточье ума.
Ощущаю отцеликие лобзанья Отцовы160.
Лобзанья чистейшие,
Лобзанья неописуемые,
Полные грядущих ласк
Светлонетленного, сокровенного Рая.
Я созерцаю, как целуешь безустно
И безмолвно средоточье моего ума,
Как положено Богу, ведь ты Бог
По благодати161, как изрек апостол Благодати162,
Ты Сама Сущность!
О, в какое невиданное сияние ты увлек меня
Одним взором твоим,
Взором, полным цветущим мраком163 Сиянья,
Взором безбрежным, призывным, вечным,
Увлекая единением164 с Единым.
Ты Сущность! И Та, и Та!165
Я искал поцелуя уст, но не нашел…
Я искал ласк отца, но обрел
Трепет внушающие ласки Отца
Через тебя, мой отец,
Пророк166,
Сиянье,
Скала,
Сад Цветов,
Черный орел,
Нездешний напиток167,
Сеть Духа,
Капитан сокровенной Ладьи,
Сокрытая Безличность,
Неизреченная Бессловность168,
Говорящий луч169,
Таящийся ангел,
Дерзкий охотник,
Бесстрашный воин,
Искусный врач,
Возлюбленный просветленности170,
Убийца Сатаны,
О, ты расцвел черными цветами,
Словно куст Новой Купины,
О, уподобившийся Новому171,
О, носивший над главой своей Ксерокеркский сандал172,
О, искусный резчик моего лика173,
Явивший мне Отца
Простым мерцанием Ковчега твоего милого сердца,
А Сын явился Отроком Белоснежным174,
И летели поцелуи без уст,
И Отрок стыдился
И совершенно не стыдился меня,
Как и Отец, и отец.
Пророк, Елисей твой, плешивый страдалец,
Стал прекраснейшей из "женщин"175,
Ибо душа-невеста надмирно стала Иным,
Презрев подобие тварных диад176.
О, Генада177 простых диад, о, Триада178, Ты – Диада179 в цветах Эроса!!
Я видел тебя, ты поцеловал мой ум,
А потом я не выдержал и поцеловал твой,
Словно выпил прохладный напиток
Жаркой ночью.
Я целовал и не мог оторваться 33.000 лет180
(34.000 стало числом печали).
И понял я, что целую Отца181.
А Его поцеловать нельзя182, ибо Он есть Ум.
А ныне лежу, одинок и безлик,
Как сбитый плод оливы.
Меч мой не пробует ихор183 бесов,
Зачем? Сатану убьет клинок Сатори184.
Ты ж обрати свои очи к сущности,
Коей пленен я,
Ибо пленительна Сущность185, как прозрачность весны,
Как цветенье тихих деревьев в безмолвных лесах,
О, сама сущность зрима очами186, и в этом незримость.
О, весь ты мной постигнут всецело, и весь – вне познанья.
О, ликованья сугубого двойственный пеплос187!
В Двоицу вышла Монада и стала Триадой188,
Так я сольюся с тобою и стану не-нами,
Третьим я стану из двух189, ибо стал я тобою всецело190.
В солнце палящем я пьян освежающим горним нектаром,
Лед и уран в ипостаси смешались безбрежностью высей!
Розы лёд191 нежнокрылой и тайные песни урана192:
Выпито Имя "Любовь", имя "И"193 - неуловленным194 Светом несется,
"Н" переправилось в "О" и "М" сидонийски195 зардело…
***
Ты умер. Я же болью пьян196 своей.
Любовь меня оставила внезапно.
Вчера лучился лик красой Твоей.
Любовь меня оставила внезапно.
Твой глас журчал прохладой, как родник.
Любовь меня оставила внезапно.
Вчера к Тебе на грудь клонился, кто любить привык197…
Любовь его оставила внезапно.
Вчера Ты чашей опьяненья был.
Любовь меня оставила внезапно.
Я трезвенником стал198, я о Вине199 забыл.
Любовь меня оставила внезапно.
***
Черная ночь200 светла.
Лепестки цветов душистых
Манят нектаром пчелу.
Но мраком незримым201 окутан
Ввек не гаснущий день.
И радостно сердцу безумному
Зреть ангелов202, нисходящих
В безмолвии светлого мрака203.
***
Ты умер204, но в ночи благоуханной
И безрассветно тихой, мирной
Меня зовешь, как солнце в гробе лунном.
Целую мрак надгробья Твоего:
К любви я не приучен и смущен.
Я боль нашел, отчаяньем пленен,
Стыд жжет меня, Твой взор жесток.
Надгробием обжегся мотылек.
Достанет ли мне сил, в сознанье буду ль
Твоей любви принять войну205 сейчас.
Я сдамся. Плен Твой легок, сладок206,
Ведь Ты и Сам об этом говорил.
Но, если хочешь — жги, Господь,
Пали Твоей любовью, как огнем,
Кинжалом страсти раны наноси,
Все отними (что молвлю, знаю я!),
Но только от меня не отвращайся.
Из гроба глас я слышу нежный Твой:
«Иди сюда, со Мною успокойся»207.
***
Возлюбленного208 винные персты
Коснулись кубка серебра.
И встретились друг с другом черепа:
С тобой столкнулся я, со мною – ты.
Возлюбленный, вошедший в лунный209 Рай,
Испил пророка210, омочивши край
Моей в тебе тоскующей главы211,
В пустотах не принявшей синевы212.
Я смерти жаждал, а ливнь искал приют…
Я ожидал: персты громов уйдут.
Я думал все, что разлюбил меня
Пророк-Скала, и Он, Скала Огня.
Я плакал от греховности своей,
Я видел лик, измокший от дождей,
Чужое злое тело видел я,
Сдавившее, словно змея, меня.
Я капал, трупным соком исходя,
Я был руинами, что прокляли меня.
Но вдруг мой мозг в объятия упал:
Как кровь на шелк, как в море – малый лал,
Как в персик косточка, в нектарной глубине…
И Он со мною был наедине.
Возлюбленный… Он нежно сквозь меня
Прошел небрежно, подарив тебя,
И вновь твои глаза отняв навек,
Пророк жестокий, слабый человек
(Но слабый Бог, отец мраковенчанный),
Забрал тебя, мой Отрок Всежеланный,
Но подарил тебя вне времени, как лик,
Безличен стал ты весь, и Он безлик:
Как виноград, ты сердце ел мое…
А я вкушал тебя, забрав твоё.
И грудь моя болит, пророчествуя конец,
Конец земных эросов к тебе…
Так тают капли моря на песке побережья,
Так угасают розы в твоем саду…
Твоё сердце как хлеб сладчайший и родник
Богожурчащий: я к нему приник.
Ведь дал его мне пить тот Воин нежный
Со ратью быстрой в тени белоснежной.
Он повелел вкусить тебя, но ты…
Стал мне огнем и обжигал персты.
Но и халвою стал, смягчаясь вдруг,
Как трепет птиц и как любви недуг,
Как ночь жемчужная, что истомила нас,
Полночных призраков, сокрывшихся из глаз…
Я ум вкусил твой… Сразу захмелел.
Как будто в небо горнее взлетел,
Как будто лопнул сладкий плод в устах…
Я заблудился в сахарных цветах
Как одинокий однодневок-мотылек.
Твой череп забурлил вином, и Бог
В очах учителя мне два соплел венка.
Не спрашивай! О, знай наверняка!
Что я "венок" не о цветах сказал.
То – неприступность, ум, что Он забрал:
О, чистота двойных умов Ума,
О, зыбь бокала, что испит до дна,
О, блеск ночей, мерцание морей…
Сжал Кубок мальчик, Новый Елисей!
***
Прильнувший к кубку, мотылек упал.
И в ночи трепет крыл сокрыла роща.
Тобой исторгнутый из жизни213 я летал,
Как в мраке чернокрылый маленький летун214 -
В руинах плоти215 нам скрываться проще.
Не даром Ты, Господь, зовешься «Мрак»,
Ты — Туча216, что полна кристальных слез,
Что скрыла солнце Твоего желанья,
И Моисей, как мотылек, не утолил страданья,
Коснувшийся вина Твоих волос217.
***
О, знойный жизни этой свет так истомил меня.
Я, как пират, на склоне лет, бреду к закату дня.
Мой плащ чернее крыл ночных изъело море слез.
К Тебе иду, о мой Халиф218, в селенье горних Роз219.
Пусть плоть моя увяла здесь, хочу, чтоб ведал Ты:
Душа моя – как по весне царьградских стен цветы220.
К тебе, Халиф распятый221 мой, иду, роняя пот,
Пылает, словно факел, плоть, меня к Тебе ведет.
Я безнадежностью полил мой факел роковой,
И вот в ночи пылаю я, безумец бедный Твой.
Отец Твой дал Тебя распять и, знаю, неспроста
Мне руки мой отец развел в подобии креста.
Я опьянен вином Твоим, как облак в бирюзе,
О, стань же небом Ты моим, я – облаком в Тебе.
Я проплыву из уст Твоих в тишайшей быстроте,
Прохлады веяньем приду к груди Твоей в жаре.
Мой факел – ум, а пакля – плоть, елей в ней – образ Твой,
Вот стражников встречаю я пред городской стеной.
Унижен ими и избит222, не зрю дорогу ту,
Как мышь летучая, вспарив к Тебе сквозь темноту.
Хочу к Тебе в чертог любви, к Тому, Кого любил,
Чтоб на подглавие главу мою Ты положил:
Она устала в мире жить, она испила страсть,
Чтоб в рук возлюбленных силок безвременно попасть.
Твои персты под головой, а правая223 меня
Как труп для мира обняла и ввысь взнесла, любя.
Пусть завтра череп прянет в прах и закружится прах, -
Но закружится прежде он в Желанного руках.
В бессмертья гроб, как в колыбель, сведешь меня, Господь,
Гроб молний224 и словесных лоз225, где воскресает плоть.
Как скоро сумерки пришли, диск солнца отпылал,
Летун диск226 головы моей беззвучно обвевал.
Два раза227 облетев ее, он подал верный знак228,
Что мой Возлюбленный грядет, меня подвигнув так,
Чтоб Чашу дивную229 к устам поднес я, аромат
Вкусив и пищу тайную, был, как ребенок, рад.
Тогда скакал я, как дитя, Тобой живя одним,
Тогда душою я постиг, что был Тобой любим.
И что произошло со мной, столкнувшимся с Тобой,
Я вплел в сокрытый горний гимн сей грешною рукой.
И лишь тебе, отец, его отдам, как дар любви,
Пусть это терпкое вино, очи вкусят твои.
Я неумело здесь пишу, что ночью пережил,
Калам бессилен передать, что я в него вложил:
«Господь, вкусив тогда Тебя, в полуночи я ждал.
И Ты явился в грудь мою: я, бедный, созерцал
Хитон священный, неземной, и дивный, и златой.
Он был мне нов, с мерцаньем звезд и горнею каймой.
Он был воинственно лучист, но кроток230, как родник.
Средь струй хитона золотых узрел я грозный лик.
Как арамейский воин, был по пояс облачен,
Но ассирийский шлем блистал и щит златой на Нем.
Бронею грудь цвела Твоя и крыльями орла,
Сжимала посох231 небольшой священная рука.
Он был как молнии перун, электрою232 литой,
И я смутился пред Тобой и пред Твоей красой.
Так поступь новую в Тебе тогда заметил я:
Как будто бился Ты233 со мной, с Тобою бился я.
Христе, Ты, быстро подступив, обнял меня рукой.
Под той десницей дрогнул я, я ник перед Тобой.
Коленом горним (странно то!) Ты в уд уперся мне,
И помысел234 смутился мой, не устояв во мне.
Но вдруг, Владыка дивный мой, Ты выправил его235,
Мой ум смирил и усладил, и укротил чело.
И посох малый золотой Ты левою рукой,
Колено выпрямив, на уд236 наставил тихо мой.
И боль души утихла вдруг, исчезнувши во мне,
И Ты молчал, и я молчал в бессмертной глубине…»
И знай, калам не описал того, что я постиг,
Об этом ты бы не узнал, отец, из ветхих книг.
И пусть кто скажет, что с ума сошел поэт больной,
Не верь ты тем, кто незнаком с любовью неземной.
Любя тебя237, даю вино страданью твоему…
А Луч зовет к молитве нас, ввергающий во Тьму238.
***
Я сначала отверг тебя, негодуя239.
Когда утром ты горнего ждал поцелуя.
Во цветущем саду я тебя обнаружил,
Когда ты беспомощен был, безоружен.
Вынув меч свой разящий, Я улыбался:
Ты ладонями рук от меча защищался.
Мне твои сущности240 разве не любы?
Я клинком холодил твои слабые губы.
Ты о смерти просил, и ты в страсти признался,
Сталью Я твоих рук беззащитных касался.
На коленях ты полз по нефритовым травам.
О тебе ли суды Мои были не правы?
Твои очи просили о снисхожденьи:
Я учил тебя сталью241, умерив движенья.
Ты тянулся ко Мне, ибо нет во Мне боли,
Ты порхал мотыльком беззаботным на воле.
Я смиренно сносил твоей жизни движенья,
Потому что любил Я этапы "сраженья".
Ты хотел ко груди Моей черной242 пробиться,
Но мечом Я заставил твой разум смириться.
Я тебе улыбался, ты не уклонился,
Разве Я с тобой радостью не поделился?
***
Ложе ума устелил златотканым шафраном:
Ночь всю прождал мотылька Твоих уст243, мне желанных…
Росы ложилось на лик, как незримые слезы.
Мраком к отрогам влекли Твои черные розы244,
Горных ветров сокровенность скрывая во глубях
Богоуханных…
Грешник прождал до утра на отроге пустынном:
Уст мотылек показался в сияньи невинном…
Трепет объял мое сердце: в объятьях нетленных
Ум бы молчанья испил Твоих слов откровенных,
Горных ветров сокровенность скрывая во глубях
Богоуханных…
Мрак мой сияющий, сниди, и, если возможно,
Грешника в сладость любви окуни, обещавший неложно…
Чащу245 Твой луч246 озарит, взор угасит огонь бесконечный.
Я, как младенец, усну в объятии нежности вечной,
Горных ветров сокровенность скрывая во глубях
Богоуханных…
Ночь, раввуни247, Ты удержишь248: Навин ведь сиянье исхитил,
Ты, Кого ум мой, узрев, никогда и не видел!..
На левитоне ума249 только слез жемчуга я рассыпал.
Дискос луны250 от страданья из тверди во пропасти выпал,
Горных ветров сокровенность скрывая во глубях
Богоуханных…
Солнце поутру встречал, о Тебе вспоминая,
Солнце таило Тебя, страстно к ночи ревнуя,
Жажда в устах созерцанья ждала поцелуя,
В странной любви и тоске непрестанно пылая…
Горных ветров сокровенность скрывая во глубях
Богоуханных…
***
Прекрасно петь в объятьях ночи гимны251,
Жить со Христом и будто бы не жить.
***
Кто утешит меня теплом плоти своей,
В поцелуях, нежнейших объятьях,
Даже если одежды свои смешает
С одеждой моей и растает
В зрачках ничтожных моих
Пламенем взоров своих?
Не иди за этим.
Ищи сего у Того,
Кто не даст лжи,
Ибо страстная любовь лишь там,
Где нет ее.
Умри, и тепло Солнца252,
Лаская твои волосы,
Останется с тобой на ложе
До утра.
***
Среди цветов, что спят в жаре полудня,
Порхают бабочки – их не тревожит вовсе
Заснувший ветер, похоронный ветер253,
Гонящий сласть из молодого сердца,
Ведущий отблеск рыб в бурливом море
И шевелящий лист маслины тихой.
Играючи, порой по-детски резво,
Он плод сбивает смоковницы желтый.
А мотыльки цветов бутоны, нежно
Покрыв хитоном черным крыльев ломких,
Хоронят254, чтобы в мраке распустились,
Вновь к жизни опоздав, цветы желаний.
***
Нежнее лепестков
И перстов эос255
Алость над сизыми
Всполохами туч.
Афон сокрылся в них
От моей бессонной страсти
К следам Галилеянина,
Розообутого Христа моего,
Прошедшего пустынными тропами
Воздушных бездн.
***
Море нежно шелестело256,
И земля мешалась с небом.
Винограда семя спело
На лозе осиротелой.
Средь увядших кипарисов
Крылья бабочек мелькали.
И голубки причитали…
Губы смертных увядали,
Не вкусив блистанья Света,
Что во тьме, конечно, светит.
И не ведали, что взгляды,
Как дневные тени, тают.
В Мраке воссиявшем — солнце.
Расставанье — утешенье.
Здесь Господь прошел меж нами.
Вниз седыми головами
Вдруг поникнув, с жизнью краткой
Разлучились мы украдкой.
Сладостью любви навеки
Горькие глаза помазав,
Бог закрыл умершим веки,
Разорвав сомненья разом.
Бабочки крылами слиплись
Со слезами кипарисов…
***
Желание257, не броди
У каливы258 моей одинокой.
Там уставшее сердце Любви ожидает годами.
Тольк