Реферат: Точнее же, выставка на рубеже этих двух веков; что XIX век завещает XX

ВЫСТАВКА 1889 ГОДА,

или наглядное изображение культуры, цивилизации и эксплуатации, юбилей
столетнего господства среднего класса, буржуазии или городского сословия,
и чем должна быть выставка последнего года XIX века или первого года XX,
точнее же, выставка на рубеже этих двух веков; что XIX век завещает XX?

К проекту юбилейной столетней выставки (Примеч. 1-е)

Если человек XIX века отрекся от веры в небесное царство, от града Бо-
жия, отказался, можно сказать, от надежды и на земное счастье, от веры в цар-
ство земное, в град человеческий (пессимизм), то чем будет выставка, подводя-
щая итоги этому веку?.. Она должна быть критикою его, а не панегириком, тем
более что выставка 1889 года была изображением земного града — над созда-
нием, осуществлением или улучшением которого так бесплодно трудился
XIX век,— была изображением этого города в панегиристическом смысле; по-
этому разбор выставки 89 года и покажет, чем должна быть выставка, имею-
щая завершить XIX и начать XX век. Выставку 89 г. можно признать послед-
ним или, точнее, полным выражением господства третьего сословия, город-
ского по преимуществу, апогеем, кульминационным пунктом господства этого
сословия, за которою хотя и может последовать много других выставок, но они
будут выражать уже упадок, вымирание третьего сословия. Выставку 89 г. мо-
жно считать полным изображением не Франции только, но всего Европейско-
го, или Альпийского, полуострова, даже с изображением Альп в виде Эйфеле-
вой башни, поднявшись на которую европеец мог чувствовать и отчуждение от
толпы, и превозношение над нею, что и составляет самую характерную черту за-
падноевропейца и вообще Запада, особенно в отношении его к Востоку (в том
числе и к нам), на который западный человек смотрит свысока, с высоты Альп
(Примеч. 2-е), и, преувеличивая свое с ним несходство, принимает это несход-
ство за превосходство, за прогресс, чем и свидетельствует о собственном своем
несовершеннолетии, потому что забывает при этом о самом существенном
своем сходстве со всеми людьми, о смертности, т. е. о том бедствии, в котором
люди находят действительное равенство и в соединении против которого толь-
ко и могут достигнуть совершеннолетия. Последующие выставки будут выра-
жать и вымирание не одной только Франции, а потому выставке 89 г., которая
есть лишь непосредственное, бессознательное выражение духа времени, т. е. го-
сподствующего ныне класса, нужно бы обратиться из временного в постоян-
ный памятник буржуазной эпохи, в музей, как сознательное воспроизведение
отходящего времени, такое воспроизведение, из которого можно было бы по-
нять, кому или чему служило третье сословие. Наша местная, всероссийская
мануфактурно-художественная выставка 1882 года была близка к истине, она
почти открыла, кому служило и служит то общество, выражением которого
была всемирная выставка 1889 года, она открыла это, поставив при самом вхо-
де на выставку изображение женщины (или — лучше —дамы, барыни, гетеры,
будет ли это наследница Евы, Елены, Пандоры, Европы, Аспазии...) в наряде,
поднесенном ей промышленностью всей России, из материй, признанных, ве-
роятно, наилучшими из всех, представленных на выставку,— изображение жен-
щины, созерцающей себя в зеркале (Примеч. 3-е) и, кажется, сознающей свое
центральное положение в мире (конечно, европейском только), сознающей себя
конечною причиною цивилизации и культуры, изображение женщины в обста-
новке (в будуаре), представляющей в малом виде все произведения, не только

442

получившие место на выставке, но и признанные наилучшими, произведения
премированные (мебель, мыло, духи, книжки в великолепных переплетах, в жен-
ских, можно сказать, нарядах, это не те кожаные переплеты с медными за-
стежками, как у церковных книг, и проч. и проч. и проч.); так что эта женщина
со всею ее обстановкою должна бы быть произведением самой выставочной
экспертизы, а между тем она была произведением инстинктивным, ненамерен-
ным, была произведением нашего крайнего простодушия; Запад слишком хи-
тер, чтобы откровенно признать эту истину. Немногое оставалось выразить,
чтобы показать, кому служит то общество (Западная Европа и Франция), кото-
рому подражала Россия, создавая в 1882 году свою местную выставку; немно-
гое оставалось, чтобы сказать, что вся культура есть культ этого идола, кото-
рый поставлен был при входе.

Парижская выставка служит наилучшим доказательством обожания жен-
щины; внешность выставки убрана яркими и нежными красками, гармония ко-
торых, говорит один из описателей выставки, «оставляет в памяти как бы след
прочтенной поэмы», поэмы, конечно, падения человека... Если райское «древо
познания добра и зла», вкушение которого принесло смерть, было прекрасно по
виду и вкусу, то часть выставки, расположенной на Трокадеро, обращенная
в сад цветов и плодов, представляла именно это древо. «От самого моста Иен-
ского до бассейна каскадов,— говорит тот же писатель,— направо и налево пе-
стреют розаны всех 4500 существующих в мире сортов; вообразите же себе это
поле роз в цвету, это разнообразие красок, это благоухание...» И все это назна-
чено быть орудием женщины для соблазна мужчины, так же как и первая поло-
вина выставки, одежд и всей обстановки женщины, завладевшая полем бога
войны (Марса)1, которая есть также подобие Трокадерского древа и от него
заимствовала соблазнительную наружность.

У нас, вероятно, нашлось много таких, которые, обойдя всю французскую
в Москве выставку, устроенную в подражание парижской, не пожелали иметь
ничего, что на ней есть; но если бы французы открыли такую выставку в Тур-
ции, то возбудили бы вожделение весьма многих: для устройства гарема и всей
его обстановки выставка представляет богатый и даже, быть может, очень
трудный выбор, начиная от хрупкого стекла, скудели (керамика), которая по
своей непрочности, составляющей самую характерную черту произведений
XIX века, достойно занимает место в первом павильоне, открывающем вы-
ставку, до парфюмерии и косметик —в том же павильоне,—предназначенных
для сокрытия старения и гниения, для наружного омолаживания, и самих книг, ще-
голяющих в женских нарядах (т. е. переплетах); запрещение касаться всех этих
предметов имеет смысл, ибо эти нежные создания не выдерживают прикосно-
вения.

Музей, как памятник протекшего столетия, как и всякий музей, должен
иметь в основе своей книгу, или литературу, созданную временем с 1789 по
1889 год или, вернее, с 1750 года, т.е. от начала знаменитой Энциклопедии2.
А если ставить в основу музея книгу, то, несмотря на все наше дружелюбие
к Франции, справедливость требует заметить, что притязание Франции на ис-
ключительное право устроить выставку XIX века несправедливо, ибо немецкая
литература, философия и проч.— со второй половины XVIII и в течение всего
XIX века вполне самостоятельная — не только не уступает, но и превосходит
французскую. Энциклопедия, этот словарь модных слов, превративший сухое
школьное знание в популярное, т. е. бесплодное в науке и разрушительное в жи-
зни, в обществе, в котором изменения совершаются не путем эволюции, но
и путем революции, т. е. или слепым, или же насильственным, злым,— путями,
свойственными несовершеннолетним,— Энциклопедия имела целью поднять

443

третье, т. е. промышленное, сословие, а потому музей 1889 года и должен слу-
жить памятником этому сословию. Господство промышленности основано на
отречении от града Божия, от будущей небесной жизни, от жизни со всеми от-
цами ради земного благополучия, ради материального и нравственного (?!)
благосостояния большинства («большинства» прибавлено для того, чтобы при-
дать некоторое нравственное значение промышленности, и не сказано «всех» из
боязни впасть в утопию), ради благосостояния, которое и должна дать промы-
шленность, вспомоществуемая наукою и искусством. Энциклопедия — и вооб-
ще XVIII век — и была пропагандою этого отречения от небесного и замены его
земным, пропагандою в популярной форме, завершением мысли предшество-
вавших трех веков. Само собой разумеется, что под собранием книг должен не
скрываться, а открываться собор их сочинителей, т. е. подобных нам людей,
способных, следовательно, ошибаться. Помня же это, мы обеспечиваем себя от
опасности принять мнение за истину, а вместе с тем и отдаем должное автору,
не останавливаемся на вещи, или книге, но восходим к лицу ее сочинителя, де-
лая его предметом общего поминовения, чтим его со всеми другими отцами
в свите, так сказать, Бога всех наших отцов. Несмотря на безбожие многих из
этих авторов, несмотря на их неверие в будущую жизнь или, вернее, на их от-
чаяние в ней, каковы, например, энциклопедисты, поминовением их полагается
начало их будущности. Библиотека есть, или должна бы быть, культом не книг,
а сочинителей этих книг, но культом в духе истины, т.е. исследованием. Би-
блиотека должна быть не читальнею, не местом для чтения ради забавы, а ме-
стом исследования, должна быть не четьи Минеями, а Минеями исследования,
и, конечно, подобными Макарьевским, в которых под днями памяти святых
помещены не только жития, но и все произведения этих святых. Только кален-
дарно-хронологическое расположение и может быть сообразным цели музея
как памятника, как места поминовения, исследования. Исследование же может
заключаться лишь в восстановлении сочинителя по сочинению, автора по его
произведению. Сам музей есть лишь разнообразная иллюстрация к книге, т.е.
восстановление авторов, их жизни всеми средствами наук и искусств; а потому
музей третьего сословия, музей французский 1889 года, в основу которого дол-
жна быть положена Энциклопедия (Энциклопедия, которая, прежде чем сделать-
ся книгою, была остроумным, банкетным разговором, была проектом про-
мышленного государства, т.е. земного счастья, проектом царства женщин,
и создавалась под влиянием женщин),— сам музей, имеющий такую основу,
должен быть изображением этого царства, господства женщин, господства не
тяжелого, но губительного.

Ассамблея-бал, как введение, приготовление к брачному пиру, со всею их об-
становкою, есть произведение промышленности, ее цвет, корни которого
кроются в глубоких рудниках, шахтах: это всемирная промышленность в ее по-
треблении; изображение оке фабрики и завода, поставленных под ассамблею,
было бы изображением всей индустрии в ее производстве и добывании. Высшее,
основное европейское искусство есть искусство одеваться, искусство половой
борьбы, полового подбора, которое и создало промышленное государство; тог-
да как искусство эллинское, парнасское или олимпийское, искусство гимнасти-
ческое (нагое, безодежное) служило приготовлением к военному государству
и создало его, военное государство. Полным проявлением, выражением, вы-
ставкою гимнастического искусства были олимпийские, пифийские и другие
подобные игры, приготовлявшие к внутренним и внешним войнам и дававшие
содержание пластике, поэзии и другим искусствам. Греки дорожили красотою
тела, а европейцы дорожат красотою одежды; наши выставки заменили грече-
ские игры, но только ассамблеи и балы служат поприщем для высшего прояв-

444

ления искусства одеваться, причем одевание не ограничивается одними лица-
ми, одевают даже вещи,— все облекается в благолепие тления, непрочности,
а потому только в форме ассамблеи выставка и получит смысл. Тут явится вся
промышленность, но не в виде склада, ибо при устройстве выставок (обращае-
мых потом в музеи) в виде складов будущему нашему потомству нельзя будет
и понять назначения многих из наших вещей, а как не поделиться с потомством
своими игрушками, своими забавами; на выставке же в форме ассамблеи мы
видим все произведения исполняющими свое назначение, влияющими на чело-
века, подчиняющими его себе, держащими его в вечном детстве, несовершенно-
летии, расслабляющими его тело, уродующими его душу. В вещах, таким обра-
зом расположенных, видим изобретателей и производителей нижнего этажа
(в изображении фабрики и завода), а в лицах, как будто пользующихся вещами,
видим господство вещей над людьми. Ассамблея есть не собор только женщин,
одетых промышленностью по их вкусу и заказу, и не съезд только их одних (пе-
шком туда не ходят, а ездят в экипажах, и притом таких прекрасных, как игру-
шки,— эти игрушки, стоящие у ассамблеи, и составят экипажный отдел выстав-
ки), ассамблея и не собор также, или съезд, лишь мужчин, одетых по вкусу жен-
щин, т. е. женихов всех возрастов, от детского и до молодящейся старости (ибо
в царстве женщин молодость есть добродетель, а старость — порок, в царстве
женщин, в царстве прогресса дети господствуют над отцами, т. е. молодое пре-
возносится над старым),— ассамблея есть поприще полового подбора, ибо
женщина, пользуясь всеми произведениями фабрик и заводов для соблазна
мужчин, заставляет и сих последних пользоваться произведениями тех же фа-
брик и заводов, чтобы и в свою очередь путем соперничества друг с другом
действовать на нее, на женщину. (Экипажи, мебель и вообще все ассамблейное
суть игрушки, но не для взрослых, как это говорят некоторые в осуждение,
а именно для несовершеннолетних, как бы стары они ни были; это несовершен-
нолетие и служит владельцам, или рабам, этих вещей-игрушек оправданием.)
Таким образом и совершенствуется европейское искусство одевания, соответ-
ствующее оперению в царстве животных, вызываемому также половым подбо-
ром, т. е. это торжество женщины и поражение мужчины, смягчение нравов или
прогресс —на светском языке и падение человека — на языке религиозном. Ас-
самблея видит счастье в сближении полов, совершенно отделяя его от рожде-
ния, т. е. признает брак союзом не для деторождения, а для наслаждения, и,
боясь смерти, ассамблея старается уверить себя, что смерти нет. Такое отделе-
ние сближения полов от рождения хотя и не уничтожает рождения совершенно,
приводит, однако, к вырождению и вымиранию. Ассамблеи —костюмами,
своею женоподобною наружностью, романическою литературою, эротиче-
скою поэзиею, музыкою, танцами, знанием и всеми искусствами, прилагаемы-
ми к ассамблейному делу,— возбуждают половые страсти, приводят к преж-
девременной зрелости, к истощению. Ассамблеи есть общество эмансипиро-
ванных женщин, т. е. освобожденных от власти родителей и забывших отцов
(блудные дочери), подчинивших себе мужчин (сынов), которые также забыли
отцов (блудные сыны).

Фабрики, подчиняясь женщинам, имеют и у себя рабов; рабы эти — все об-
щества естествознания и вообще ученые общества, ибо фабрика заставляет да-
же археологов извлекать из старых рукописей и памятников орнаменты, кото-
рые и употребляет также как орудия полового подбора; поэтому ни академии,
ни университеты не могут быть представлены на выставке или в музее — как
изображении города, посада, или царства женщин — на одной высоте с ассам-
блеями или рядом с фабрикою, они должны быть поставлены ниже первых
и сзади последних; самую же нижнюю и заднюю часть займут чистые, т. е. не-

445

прикладные, науки; ближе к фабрике станут прикладные науки, а самое высшее
место на заднем дворе наук и искусств должно быть отведено опере и балету;
Оффенбах и есть Гомер этой поэзии, но если Гомер — отец поэзии, то Оффен-
бах — блудный ее сын, и если женщины в промышленном государстве —
царицы, то танцовщицы и певицы — богини, а опера и балет — святая святых
в псевдорелигиозном культе женщин. Самое же низшее, самое последнее место
в этом царстве, не признающем ни старости, ни смерти, а старающемся лишь
скрыть их, в этом царстве очень рано стареющих и очень рано умирающих
и даже вымирающих (как Франция, идущая во главе цивилизации, что ожидает
и другие народы, идущие вслед за нею),— самое последнее место в нем зани-
мают музеи как остатки культа предков, музеи, которым в наше время, т. е. му-
зеям XIX века, остается быть лишь собранием ветоши, так как в царстве жен-
щин, в том царстве, где одеваться составляет высшее искусство, больше всего
ценят тряпки; занятые тряпками, т. е. живым делом, как это кажется людям на-
шего времени, они с гордостью смотрят на археологов, занятых ветошью. Как
не сказать нынешнему поколению: не гордись, тряпка, завтра будешь вето-
шкою] Четвертым сословием музеи и совсем будут уничтожены, если только
это возможно; самим же предкам, т. е. кладбищам, и ныне нет места в городе,
они вынесены далеко за город. А между тем все деятели 1789 года уже поглоще-
ны кладбищем, и весь период с 1789 по 1889 год стал достоянием истории, сдан
в архив и восстановляется всесторонне в книгах и в других произведениях
искусства, словом, делается музеем. Погребальному искусству, искусству при-
давать мертвому вид живого, было ли дано место на выставке, так как и в этом
искусстве существует прогресс?! Если женщине дано место при входе на выстав-
ку, то почему бы обществу похоронных процессий не отвести место при выхо-
де, и притом тотчас за медицинским и хирургическим отделами, указывающи-
ми на вечность болезни и смерти, что, по учению прогресса, считается явлением
естественным, неизбежным, нормальным. Погребальным принадлежностям
нельзя, во всяком случае, отказать в месте на выставке, будет ли она, т. е. вы-
ставка, выражением истины и действительности или же только стремлением
скрыть прискорбную истину, горькую действительность: похоронное или по-
гребальное искусство в современном его состоянии есть величайшая фальсифи-
кация, стремящаяся самой смерти придать вид жизни и мертвому образ и подо-
бие живого; у нас р этом отношении ограничиваются употреблением ароматов,
обманывая тем только обоняние, а в Париже пошли дальше, там белят и румя-
нят мертвеца, стараясь представить его не только живым, но и вполне здоро-
вым, даже цветущим; в Париже обманывают не только обоняние, обманывают
и зрение, хотят отвести даже глаза. Несмотря, однако, на все желание скрыть
истину, погребальное искусство тем не менее раскрывает ее, показывает дей-
ствительность во всей ее наготе, раскрывает самую суть прогресса, будем ли
считать прогрессом улучшение того, что испорчено в корне, или же будем в нем,
прогрессе, признавать усиление вражды в ее причинах и в средствах к ней
(Примеч. 4-е).

Ассамблея есть изображение третьего сословия, уравненного с первыми
двумя, усвоившего образ жизни первых с различиями, которые заметны, до-
ступны только для знатоков дореволюционного аристократизма, находящих
в его подражателях что-то мещанское. Нижний этаж, поставленный под ас-
самблею, занимает четвертое сословие. Ассамблея — это пир третьего сосло-
вия, пир, следовательно, над вулканом; ассамблея для третьего сословия
то же, что для четвертого трактир и дом проституции, только в менее от-
кровенной и более утонченной форме. В таком положении четвертого и третье-
го сословий и выражается взаимное их отношение. Нижний этаж должен быть

446

изображением надземной фабрики и подземного завода или, вернее, копи (ка-
менноугольной шахты), грозящих постоянными стачками; а этих изображений
и нет обыкновенно на выставках, хотя копи составляют основу, корень, глубо-
чайший фундамент промышленных государств, но основу вулканическую, а по-
тому изображение этой основы в связи со всем остальным дало бы надлежащее
представление о всей непрочности этих государств.

Для изображения четвертого сословия мы пользуемся мыслью знаменитого
Лекки3, который, утверждая, что основание каждой фабрики непременно уве-
личивает пьянство и разврат и со временем, как он уверен, статистика будет
в состоянии точно определить это увеличение, вместе с тем говорит, что
всякий, все общество одобрит тем не менее основание новой фабрики; и гово-
рит это писатель, избравший своим предметом этику, нравственность. Одоб-
рит основание новой фабрики, конечно, и правительство, но вместе с тем
усилит полицию, увеличит мирный состав войск, не оставит без увеличения и су-
дебные трибуналы и с помощью статистики также с точностью определит не-
обходимую степень увеличения всего этого. На основании мысли Лекки ни-
жний этаж может быть изображен так: первое, т. е. центральное, место займет
фабрика и завод с необходимыми придатками, т.е. с трактиром (пьянство
и разгул), с одной стороны, и домом проституции (разврат) — с другой; торго-
вый магазин с его вывесками будет представлять фасад этого здания; фасад —
это казовая сторона, товар лицом, представленный купеческим искусством;
фабрика же, где люди на шесть дней превращаются в клапаны и т. п. орудия,
с трактиром и домом проституции, где фабричные проводят седьмой день,—
это изнанка; но самое заднее место за фабрикою и ее придатками, на заднем
дворе фабрики, займет, должен быть помещен университет и все ученые, худо-
жественные и учебные заведения. ^ Ученое сословие, деля барыши с третьим со-
словием, т. е. участвуя в обращении принадлежащих к четвертому сословию —
фабричных рабочих — в машины, в клапаны, так сказать, обезглавливая их на
все шесть дней недели, показывает вид, будто принимает горячее участие в ра-
бочих и в седьмой день занимает их популярными чтениями, т. е. как бы воз-
вращает им в этот день голову, которая для рабочих, таким образом, то же, что
шляпа, которую надевают по праздникам. Участвуя в действительном порабо-
щении, в действительном обезглавливании людей четвертого сословия, ученые
дают им мнимое, поддельное, популярное просвещение вместо действительно-
го участия в познании и вместе с тем освобождают их от предрассудков, т. е. от
религии, заменяя авторитет духовенства своим собственным. Те же ученые, ко-
торые не успели еще войти в долю с третьим сословием, те стараются воору-
жить четвертое сословие против третьего. Описанная группа зданий будет слу-
жить выражением политико-экономической мудрости посада, эксплуатирующе-
го село; против же этой группы должна быть расположена другая группа зда-
ний, состоящая из казармы для войск, из полицейских частей, будок, суда, тю-
рьмы,— как необходимое дополнение к учреждениям, сложившимся в первую
группу; и эта вторая группа зданий будет выражением политико-юридической
мудрости посада, города, вспомоществующей промышленно-торговому классу
совокупно с рабочим классом в эксплуатации села, или пятого сословия, пото-
му что город относится к селу как хищник, или как плотоядное к травоядно-
му. Душу этого города составляет прогресс — прогресс промышленно-торговый,
постоянно усиливающий внутреннюю борьбу, и прогресс полицейско-судебных
учреждений, обязанных сдерживать борьбу, предупреждать столкновения пу-
тем постоянного наблюдения, путем наказания тех, которые выходят за преде-
лы личной свободы, допускаемой законом.

Таким образом, город есть общество, находящееся под надзором, постоян-

447

но усиливающимся, общество, держащееся карою наказаний; это не братство,
а гражданство, не отечество, а безродное государство, и на выставке город мо-
жет и должен быть представлен: извнутри — острогом или тюрьмою, где со-
браны всевозможные орудия наказаний, в смягчении которых нынешние про-
грессисты-криминалисты видят ошибку сентиментального XVIII века; извне
же — город должен быть изображен крепостью, представляющею все усовер-
шенствования в наступательных и оборонительных орудиях войны,— это про-
гресс военный. Выставка и должна быть изображением трех прогрессов: мили-
тарного, юридического и экономическо-индустриального, т.е. изображением
того, что есть, изображением действительности, или того, что не должно быть.
Если милитаризм есть проклятие нашего времени, по выражению Гладстона4,
то индустриализм, усиливающий, по признанию Лекки, разврат и пьянство,
а следовательно, и преступления и возбуждающий, кроме того, внутреннюю
войну, внутренний, гражданский, так сказать, милитаризм, не есть ли он, инду-
стриализм, еще большее зло, еще большее проклятие, чем милитаризм между-
народный?!.. А между тем социализм стремится злу, вызываемому индустриа-
лизмом, дать простор шестнадцатичасовою праздностью (восьмичасовой ра-
бочий день), увеличивая все более и более эту праздность за счет трудового дня,
в чем социализм и видит прогресс; но когда род человеческий почиет от дел
своих по подобию ветхозаветного, а не христианского Бога, Который всегда де-
лал и делает, то этот день будет его субботою, нирваною, т. е. концом его жи-
зни. ^ Дело же человека заключается в обращении всего рождающегося, само со-
бою делающегося — производящегося, а потому и смертного — в трудовое
и потому бессмертное. Самое же величайшее проклятие, зло — это наше по-
стоянное сторожевое положение, страх, или опасение покушений на плоды на-
ших личных трудов, на наши личные права, этот наш внутренний душевный ми-
литаризм, эта первая заповедь лаицизма, светского катехизиса, на которой толь-
ко и может держаться социализм. Этот внутренний милитаризм вызывает
также необходимость и постоянного внешнего надзора, контроля,— контроль
над контролем до бесконечности.

^ Образовательное значение выставки. В наше время никто не сомневается
в великом и благотворном, образовательном значении выставок. В чем же за-
ключается влияние выставок? Что может произвести выставка, развивая вкус
к таким, например, предметам, как артикль де-Пари?5 Что могут произвести
7-й и 8-й отделы французской выставки в Москве, наполненные кружевами,
шляпками с искусственными цветами, обувью из позлащенной и посеребрен-
ной кожи, женскими и мужскими платьями, выставленными на безголовых ма-
некенах, с предлиннейшими у женских платий хвостами наподобие павлиньих
или райских птиц? Это одежды для женихов и невест, а не для отцов и матерей,
не для сынов и дочерей; но в городе и есть только женихи и невесты от детства
до старости. Не одну, однако, чувственность выражают эти одежды, они слу-
жат также выражением гордости, презрения, отчуждения, отталкивания всего
противоположного, всего негородского. А между тем отделы 7-й и 8-й, где все
это выставлено, вместе с 1-м, в котором парфюмерия и косметика, назначен-
ные для сокрытия старения и гниения, для наружного омолаживания, и с 3-м,
который имеет целью очаровать обольстительной наружностью и блеском,
приданным грубым продуктам недр земли, составляют центр притяжения вы-
ставки, цвет ее. Не страсть ли к блеску металлов и так называемых драгоцен-
ных камней создала евреев-ростовщиков?! Третьему отделу можно бы придать
вид апокалипсического города: для развращенного вкуса евреев и язычников
и Иерусалим Небесный мог быть представлен лишь в виде города со стенами из
драгоценных камней и воротами из цельных жемчужин (Апокал. XXI, 18—21).

448

В 4-м павильоне можно видеть царь-бутылку, достигающую своею пробкою
до высокого свода, равняющуюся по высоте хорошей колокольне, с надписью
«Шампанское»; тут же здание из бочек и бочонков, поддерживающее царь-
бочку: символическая фигура Франции угощает вином такую же фигуру России.
Какое образовательное действие хотели произвести этим отделом —возбудить
жажду, восхвалить пьянство?!..

В 6-м отделе можно было видеть, а в 10-м на себе испытать извращение про-
стого вкуса и питания во французскую кухню и в подражающую ей русскую,
которые как бы назначены для произведения болезней пищевого аппарата. По-
следние отделы выставки, как и вся, впрочем, выставка, как бы говорят: «пий,
яждь и веселись»; других благ, другого добра, кроме того, которое выставлено
на этом позорище, нет и быть не может. Вещь есть бог, и нет иных богов, кроме
этих фетишей. Истинная религия XIX века есть мормонизм б (религия амери-
канцев, этих истинных представителей нашего века), мормонизм, и в будущем
веке награждающий богатствами за богатства, приобретенные в настоящей
жизни; на мормонском небе нет места, надо полагать, для Лазарей; Вандербиль-
ды, Ротшильды7 — святые этой религии. Блаженны богатые, ибо им принад-
лежит царство земное, и горе бедным, слабым, больным — им нет места на пи-
ру жизни, на выставке, двери этого рая мормонов для них закрыты. Итак, при-
обретай эти вещи, богатства, приобретению их посвяти всю жизнь, эксплуати-
руй, утилизируй, истощай природу, т. е. злоупотребляй силами природы, при-
чем 5-й отдел выставки, где собраны машины, механические, электрические
и всякие другие двигатели, наглядно представляет — демонстрирует, как ныне
говорят,— разнообразные способы зло-употребления силами природы и обра-
щения их на служение женским прихотям; убедись, что красота в непрочности,
истина в фальсификации, благо же в игре, под коей кроется борьба, разруше-
ние, хищничество.

Хищничество, вызываемое страстью (яростию, манией) к приобретению
и грозящее взаимным истреблением, вынуждает общество положить ему пре-
делы; но законы оказываются бессильными сдерживать в границах эту бе-
шеную игру, и она проявляется в колоссальных кражах, в грандиозных подку-
пах и обманах, не останавливаясь перед грехом даже против всей истории, за-
держивая ход ее, движение к сближению двух миров, Востока и Запада, как
в известном Панамском деле. И несмотря на столь громкое зло, производимое
увлечением блестящими вещицами, сконцентрированными для наибольшего
действия на выставках, самые эти увлечения, поступки, остаются тем не менее
только баловством, шалостями несовершеннолетних детей...

К сожалению, влияние выставки не ограничивается только городами и го-
рожанами, влияние выставки простирается и на село, приучая поселян заботиться
лишь об извращении произведений природы исключительно в видах полу-
чения наибольшего дохода, для чего свинья обращается в кусок сала, а бык — в
одно бескостное почти мясо. Вся забота города о селе и земледелии заключае-
тся в том, чтобы и к селу привить пороки города, внося в среду сельчан состяза-
ние и конкуренцию, разрушая родовой порядок и заменяя его юридическими
и экономическими пороками. Благодаря влиянию города и сельчане привы-
кают смотреть на принадлежащую им землю как на капитал, из которого каж-
дый может и даже должен извлекать наибольший для себя доход с наимень-
шею затратою труда, вовсе не заботясь о том, что из этого может произойти,
не заботясь о регуляции метеорическим и вообще растительным процессом,
о регуляции, которая составляет общую нужду в особенности в наше время,
когда даже в Нормандии такая засуха, что «во многих деревнях принуждены
пить грязную воду, да и такая вода стоит 15 сантимов за ведро» («Русск. Вед.»
1893, 23 июня, № 170).

449

Устроив выставку, показав свои богатства в 1867 году, стараясь показать
даже больше, чем было их в действительности, Франция возбудила аппетит Гер-
мании, и особенно Пруссии, только что в 1866 году познавшей свою военную
силу8. В 1889 году Франция опять решилась выставить на вид всему миру свои
действительные и мнимые богатства, как бы говоря, что пять миллиардов для
нее ничего не значат9. Франция действительно восстановила свой престиж —
престиж промышленной и богатой страны (который она, впрочем, никогда не
теряла), стараясь показать, кому это знать надлежит, что может уплатить ка-
кую угодно контрибуцию. Если революция, юбилей коей праздновался выстав-
кой 1889 года, имела в виду создать промышленное государство, поднять тре-
тье, т. е. промышленное, сословие и низложить первые два (дворянство и духо-
венство), то она, несомненно, достигла своей цели, и лучшего доказательства
тому нельзя было дать, как устроив всемирно-сравнительную выставку. Фран-
ция, очевидно, желает войны и употребляет все возможные средства, чтобы вы-
звать ее; выставка свидетельствует, что все возможные меры для поощрения
промышленности были приняты во Франции, т. е. привлечено к этому делу воз-
можно наибольшее число; а между тем занимающиеся томительною по своему
однообразию, хотя и легкою фабричного работою представляют себе войну по
ее противоположности с их ежедневными занятиями чем-то желанным; но, ра-
сполагая к войне, фабричная работа лишает, однако, занимающихся ею спо-
собности к войне, так что покровительство промышленности не только вызы-
вает войну, но и ведет к поражению. Аппетит к богатствам, которые были так
искусно выставлены Франциею, пробужден не в Германии только, но еще более
в самой Франции: четвертое сословие самой Франции также увидало богатства
третьего сословия, и, быть может, в конференции по рабочему вопросу, собран-
ной императором Вильгельмом10, можно видеть начало союза между Герма-
нией и четвертым сословием самой Франции. Но у Франции есть враг посиль-
нее Германии, посильнее и четвертого сословия, враг, общий третьему и чет-
вертому сословию; этот враг — вымирание того и другого сословия, вообще го-
рожан. Для спасения от этого врага недостаточно одного ограничения прилива
сельского населения в города (в эти морильни всего живого), для этого необхо-
дим обязательный в видах спасения земли ежегодный набор в городах для
перевода в села и на окраину с устройством кустарного производства вместо
фабричного. Это и будет таким приготовлением к войне, которое может дать
мир; это же средство, спасительное от внешних врагов, ведет к водворению
и внутреннего мира, оно же избавит и от переворота, который ожидают от чет-
вертого сословия.

Еще вреднее, может быть, влияние французской выставки в Москве, в центре
русской промышленности. Кроме увеличения спроса на французские произве-
дения русские друзья французской промышленности ожидают как великого
блага, что совершеннейшая в мире промышленность вызовет в нашей промы-
шленности подражание, т. е. не только увеличит движение от сел в города, но
и нынешних фабричных, временных лишь горожан заставит порвать послед-
нюю связь с селом, сделав их специалистами, посвятившими себя исключитель-
но фабричному делу, так что Св. Пасха окажется уже бессильною возвратить
их к полям, к могилам предков, как это было до сих пор, когда праздник Пасхи,
этот весенний праздник, вызывал движение рабочих из городов в села, вызывал
возвращение к селам, к земледельческим работам. А между тем голод 1891 го-
да у нас в России, как и засуха в 1893 году во Франции, когда во многих дерев-
нях Нормандии и в других частях Франции были вынуждены пить грязную во-
ду, как об этом уже выше упоминалось, настоятельно требуют не только не от-
влекать, а даже приковать внимание всех, людей всех специальностей, ученых

450

всех наук, к селу, к тем условиям, в которых живет село, чтобы не могла усколь-
знуть от внимания малейшая возможность регуляции метеорическим и вообще
растительным процессом, так как только такое разностороннее внимание и мо-
жет привести к открытиям; отвлекать же внимание от этого дела, от регуляции
метеорическим процессом, в такое время, как наше (1893 год), устройством вы-
ставки может только самый злейший враг не только России, но и Франции.
Если же союз с Франциею должен выразиться выставкою в Москве, то не мо-
жет не родиться вопрос: что лучше —дружба ли с Франциею или же война с Гер-
Комментарии


^ К ПРОЕКТУ ЮБИЛЕЙНОЙ СТОЛЕТНЕЙ ВЫСТАВКИ

Поводом для написания этой статьи явилась Всемирная парижская выставка 1889 г., открыв-
шаяся 5 мая в ознаменование годовщины начала революции 1789—1794 гг. Многочисленные от-
четы о ней Федоров читал в русских и зарубежных газетах и журналах. Статья писалась по свежим
следам события и дополнялась до начала 90-х гг. Через несколько лет, летом—осенью 1897 г., про-
исходит новое сближение Федорова с Вл. Соловьевым, и тот предлагает Николаю Федоровичу по-
мочь в напечатании какой-нибудь ег