Реферат: Ные здоровые характеры такой же структуры (рисунка), но без патологической выраженности черт этого характерологического рисунка (их назы­вают еще «акцентуации»)

Глава 2

ТЕРАПИЯ ТВОРЧЕСКИМ САМОВЫРАЖЕНИЕМ ПАЦИЕНТОВ С ХАРАКТЕРОЛОГИЧЕСКИМИ РАССТРОЙСТВАМИ И ТРУДНОСТЯМИ («РАССТРОЙСТВА ЗРЕЛОЙ ЛИЧНОСТИ» ИАКЦЕНТУАЦИИ)

2. 1. О ЗДОРОВЫХ И БОЛЕЗНЕННЫХ ХАРАКТЕРАХ

Определенным врожденно-патологическим (психопатическим) характерам, как известно, соответствуют определенные здоровые характеры такой же структуры (рисунка), но без патологической выраженности черт этого характерологического рисунка (их назы­вают еще «акцентуации»). Попытаюсь высветить, по возможности, в каждом случае самое существо каждого характерологического рисунка (радикала), не входя в специальную дифференциальную диагностику между психопатиями, между психопатией и душевной болезнью, между больным и здоровым (акцентуацией). В заголов­ках этого «характерологического букваря» вслед за названием пси­хопатии помещаю в скобках название соответствующей ей акцен­туации.

I. Циклоидная психопатия, или циклоиды (циклоидная акцентуация, циклотимы, синтонные, сангвиники)

Описаны, прежде всего, Эрнстом Кречмером (1921) и П. Б. Ган-нушкиным (1933).

Два связанных между собою свойства объединяют разновиднос­ти всех психопатов и акцентуантов этой группы: синтонность мыш­ления и чувствования и спонтанные циклические (круговые) пере­пады настроения.

Синтонность— понятие, предложенное швейцарским пси­хиатром-классиком Эугеном Блейлером (1857-1939). Слово проис­ходит от греч. 8уп1оша (созвучность, согласованность) и переводит­ся на русский точнее всего как «естественность», «вместе». В об­щении с синтонным человеком всегда чувствуешь его естественный отзвук, участие, теплое или лукавое, угрюмое. Он как-то естестве­нен, участлив даже в своем гневе. Объясняется это тем, что в есте­ственности радость и печаль всегда вместе. То больше одного, то больше другого. Отсюда и круги (циклы) настроения — от радости к печали, грусти.

97

4 Практическое руководство..

Циклоид (все, что пишу здесь о психопатах, свойственно и соот­ветствующим им акцентуантам, но, понятно, в здоровых, неболез­ненных размерах) природой своей чувствует изначальность материи, телесности по отношению к духу. Ему дороже всего реальный мир, окружающая нас действительность, которой он чувственно ды­шит, и потому он нередко любвеобильный гурман и склонен к практической деятельности, к живой работе с людьми, к пред­принимательству. Нередко особой практической живостью мыс­ли весьма способен к сложным и успешным коммерческим, бан­ковским операциям. Он реалист в принятом смысле, как и эпилеп-тоид, психастеник, но он, в отличие от них, синтонный реалист, то есть заражающий теплым светом естественности, искренности. Таков он даже в своих аферах, плутнях (Остап Бендер), в своей фаль-стафовской безнравственности. Психопатический (или соответст­вующий акцентуированный) склад личности не заключает в себе нравственность или безнравственность. Только данный конкретный психопат (акцентуант) может быть нравственным или безнравствен­ным по причине, прежде всего, врожденных своих задатков на этот счет. Но преступление циклоида, проникнутое естественностью (оно не может быть здесь садистически-жестоким, зловещим), как-то обе­зоруживает, не вызывает тягостной неприязни, потому что естествен­ность (неприкрытость фальшью и т.п.) — это сама Природа, Есте­ство, и, значит, это то, что как будто могло бы случиться с каждым из нас. Но преступление есть преступление.

Спонтанные циклические перепады настроения — это движение настроения (и без понятных внешних причин) по кругу — от сол­нечной веселости к хмурой, тревожной печали. Печаль и веселость здесь мягко растворены друг в друге. И самый веселый циклоид в глубине души несет обычно хотя бы готовность к тревоге-печали, а самый грустный и малоподвижный склонен время от времени све­титься внутренним жизнелюбием, юмором. «Грустные» спады и «веселые» подъемы (нередко провоцируемые жизненными событи­ями) обнаруживаются чаще на несколько часов-дней, а между ними — сравнительно тихо. У некоторых настроение тягостно ме­няется-пляшет по многу раз в день, другие долгие годы пребывают в деятельном и сверхдеятельном оптимизме, в восторге уютного жиз­нелюбия с легкими, малозаметными спадами, а третьи могут про­водить долгие годы в тревожной печали с несправедливым чувством вины. Но все они (каждый по-своему) синтонны.

Пикническое («плотное» — с латыни) телосложение, характер­ное здесь,— есть преобладающее (особенно во второй половине жизни) отложение жира в области лица и живота при всей мягко­сти-естественности психомоторики. Сравнительно глубокая грудная клетка при умеренной ширине плеч, что видится ясно и в еще ху­дощавой юности. (Другие телесные особенности психопатов (акцен-

98

туантов) — особенности вегетатики, предрасположенность к сома­тическим болезням и проч.— здесь не затрагиваю).

Указанными душевными особенностями циклоидов дышит их твор­чество. Отечественные знаменитые циклоиды (сангвиники) — Ломо­носов, Пушкин, Глинка, Кипренский, Тропинин, Ф. Васильев, дра­матург Островский, Поленов, Куивджи, Бородин, Кустодиев, Сеченов, хирург Пирогов, психиатр Корсаков. Конечно, о душевном складе (характере) знаменитых людей прежних времен, с которыми не встре­чался в жизни как врач, возможно говорить, изучая их творчество и воспоминания современников, лишь с известной вероятностью.

П. Эпилептоидная психопатия, или эпилептоиды (эпилепто-идная акцентуация, эпитимы, авторитарные)

Описаны, прежде всего, российским психиатром М. О. Гуреви-чем (1913), швейцарской исследовательницей Ф. Минковской (1923), П. Б. Ганнушкиным (1933), Э. Кречмером и В. Энке (1936). Входят в единый конституционально-генетический круг «эпилептик—эпи-лептоид—эпитим», аналогичный кругам «циркулярный больной— циклоид—циклотим» и «шизофреник—шизоид—шизотим».

Главная душевная особенность эпилептоидов— прямолиней­ность-авторитарность их мышления и чувствования. Прямолиней­ность — противоположность живости, гибкости, склонности к со­мнениям, сверхуверенность в своей правоте. Авторитарность же, растворяющаяся в прямолинейности,— это сладкое подчас удо­вольствие от власти, агрессивное стремление подчинять себе, сер­дитая напряженность, постоянно чувствующаяся в таких людях. Как и циклоиды, они отличаются обычно мощными влечениями (сексуальным, пищевым, агрессивным), взрывчатостью, но не с естественной (непосредственной), а с агрессивно-разрушительной окраской. Склонные к властно-административной, организаторс­кой работе, но, в отличие от циклоидов, мало способные к живым, разумным компромиссам, подозрительные, честолюбивые, не могут по причине своей прямолинейности хорошо понимать, чув­ствовать людей, предвидеть их поступки. Поэтому они нередко обманываются в людях. Безнравственные эпилептоиды жестоки с подчиненными, рабски-ласковы с начальниками. Нередко, пита­ясь мщением, делаются садистическими преступниками, тирана­ми, приносят горе своему народу, но чаще — своей семье. Слад­кая маска благожелательности обычно говорит здесь о возможно­сти утонченного коварства. Нравственные эпилептоиды нередко страдают за свою честную прямолинейность, неповоротливое бла­городство.

Телосложение — чаще атлетическое (широкоплечие, с солидной мышечной массой). Эпилептоид по природе своей воин во всех от­ношениях и во всякой профессии.


4*


99




Творчество эпилептоидов обнаруживает их сердито-авторитарную напряженность-солидность, добросовестность, воинственную тягу к справедливости, нередко — уничтожающее своей едкостью агрес­сивно-сатирическое разоблачение. Это Суриков, Верещагин, Сал­тыков-Щедрин.

III. Психастеническая психопатия, или психастеники (психастеническая акцентуация)

Описаны П. Б. Ганнушкиным (1907,1933), И. П. Павловым (1935). Будучи также реалистами, они, по причине своей природной чув­ственной бедности, жухлости (в противовес циклоидам и эпилептои-дам), почти постоянно испытывают более или менее выраженное тревожное чувство эмоциональной измененное™ (мягкая деперсо­нализация), противоположное чувству естественности. С этим свя­зана их всегдашняя тревожная неуверенность в своих чувствах, по­ступках с обостренным переживанием вины и понятная защитная склонность к подробным, аналитическим размышлениям по поводу того, что к кому и как они чувствуют, как поступают и что думают. Психастенический художник Клод Моне в своем страдании, как из­вестно, застыдился своей профессиональной заинтересованности игрой красок на лице только что умершей жены, которую очень любил.— Эта неуместная заинтересованность как раз и объясняет­ся психастенической неспособностью чувствовать естественно, пе­реживанием своей душевной измененное™ в виде, например, эмо­ционального онемения, осознанной туманно-мягкой «отодвинутос-ти» от горя в трагической ситуации. При том, что, скажем, не менее тревожный естественный циклоид обычно в подобном случае искрен­не переживает, плачет, и ему в это время не до анализа красок. Тако­го рода характерологической неестественностью объясняется и не­решительность, непрактичность психастеника в житейских делах:

чувство не подсказывает ему естественный выход из какого-то поло­жения, а размышления, анализ нередко запутывают. Тревожная пси­хастеническая неуверенность в себе захватывает, прежде всего, две жизненные темы: 1) неуверенность, тягостные сомнения (с ожидани­ем беды) по поводу своего здоровья (ипохондрические переживания) (ипохондрия — переживания по поводу своих болезней, которых на самом деле нет) и здоровья самых близких людей и 2) неуверенность нравственно-этического порядка — совестливое переживание, также наполненное сомнениями, но уже по поводу своих отношений с людьми, своих, возможно поранивших кого-то поступков. У одного и того же психастеника по временам, по обстоятельствам может гла­венствовать то одна тема, то другая.

Нравственные психастеники склонны мучиться нравственно-эти­ческими переживаниями и тревогой за близких. Говоря, однако, об отношении охваченного творчеством человека к другим людям, в

100

том числе близким, родным, важно учитывать следующее. Сосре­доточенный на своем творчестве, не способный по причине психа­стенической инертности быстро из него вылезти, переключиться (даже когда в семье несчастье), психастеник нередко все страдания вокруг и даже страдания близких, любимых людей невольно воспри­нимает, больше или меньше, как материал для своего творчества. Ему трудно отвлечься от своей работы горем близких. Так, живопи­сец, захваченный работой над картиной, как бы не слышит слов жены о том, что ребенок тяжело болен или даже уже умер, и не может прервать свою работу. Страх же собственных возможных болезней, смерти объясняется у творческого психастеника, главным образом, опасениями, что телесная катастрофа помешает ему завер­шить какое-то свое дело, выполнить свой душевный долг. Или пси­хастеническая ипохондрия объясняется опасениями пребывать в беспомощном состоянии в тягость близким и т.п. Т.е., в конечном счете, и ипохондрические расстройства нередко проникнуты здесь также нравственно-этическими переживаниями, имеющими иног­да безнравственную изнанку. Все это характерно и для других твор­ческих психопатов с выраженной психастеноподобностью.

Блеклая чувственность психастеника (пищевая, сексуальная) не туманит ему голову. Практически все его душевные движения про­никнуты подробным, аналитическим размышлением. Но это не мешает ему быть чеховски-теплым, заботливым.

Свойственный психастенику конфликт чувства неполноценности (сказывается неуверенностью в себе, робостью, застенчивостью и т.п.) с ранимым самолюбием может звучать в душе у различных психопатов (акцешуантов), но у психастеника (психастенического акцентуанта) этот конфликт разыгрывается на почве отмеченной выше деперсонализаци-онности («животной», подкорковой жухлости), инертно-реалистической, тревожно-аналитической мыслительное™ — ив таком виде является ядерным, составляя самое существо душевного склада.

Как и всякий застенчивый, страдающий от своей робости, стес­нительности человек, психастеник, особенно молодой, приспосаб­ливаясь к обстоятельствам, нередко стремится (в основе своей бес­сознательно) играть для людей свою развязно-нахальную противо­положность (сверхкомпенсация). Это может звучать и в творчестве, в письмах, например, молодого психастенического прозаика (как находим это, например, у Чехова).

Телосложение — чаще астено-диспластическое: хрупкая (астеничес­кая) узость тела сочетается с разнообразными телесными диспропор­циями вследствие неправильной закладки (диспластика). Психомоторика также неловкая — нет «животной» точности, пластичности движений.

Постоянное инертное кропотливо-нравственное со склоннос­тью к сомнениям и самообвинению копание в себе, понятно, излиш­не с точки зрения естественно, трезво чувствующего человека. Оно может «задушить» домашних тревожно-мелочным занудством, по-

101

портить жизнь близким и сослуживцам сверхпринципиальностью, сверхщепетильностью, даже иногда вырождаясь при этом практи­чески в безнравственность. Но работа добросовестного тревожно-нравственного сомнения, пытающегося разобрать, осмыслить то, над чем обычно не задумываются люди здравого смысла, дарит нам и одухотворенно-скрупулезные исследования психастенического Дарвина, и психологическую прозу Чехова и Толстого. Толстой, конечно, эпилептически-мозаичен своим складом*, но, несомнен­но, в этой мозаике выходит вперед богатая психастеноподобная грань. С другой стороны, переживание душевного онемения, неверности своих чувств побуждает психастеников-живописцев к оживляюще-импрессионистическим краскам. Из отечественных знаменитых психастеников (психастенических акцентуантов) отмечу Баратын­ского, Белинского, Чехова, Павлова, Станиславского.

Э. Кречмер не признавал психастенический характер. Он отно­сил одних психастеников (в нашем понимании) к шизоидам, дру­гих (например, Дарвина) — к циклоидам. К шизоидам Э. Кречмер относит и Л. Толстого.

На Западе гораздо меньше психастеников, нежели в России. Если типичный западный интеллигент — шизоид (шизоидный акцентуант) или ананкаст, то типичный российский, чеховский интеллигент — психастеник (психастенический акцентуант) или человек иного ха­рактера, но все же с налетом психастеноподобности.

^ ТУ. Шизоидная психопатия, или шизоиды (шизоидная акцен­туация, шизотимы, аутисты)

Описаны, прежде всего, Э. Кречмером (1921) и П. Б. Ганнушки-ным (1933).

Главная особенность — аутистичность мышления и чувствования. Аутистичность (термин Э. Блейлера; от греч. аи1оз — сам) есть, дума­ется, не просто «преобладание внутренней жизни, сопровождающее­ся активным уходом из внешнего мира», как отмечает Э. Блейлер (1927, с. 8). Уходить, прятаться в свой внутренний мир от ранящей действи­тельности могут по-своему и реалист-психастеник, и фантазер-истерик. Понимаю аутистичность более узко и сложно — как способность чув­ствовать свое душевное, духовное изначальным, первичным по отно­шению к телу, материи, искрой вечного, бесконечного, правящего миром Духа в себе, частицей подлинной реальности— Истины. Не­редко к такой способности чувствовать Дух шизоид приходит только с годами, в зрелом возрасте. Но уж, во всяком случае, в отличие от ре­алистов, он не чувствует свое тело так отчетливо-ясно источником духовного в себе, не в состоянии уверенно ответить на этот вопрос. И тогда окружающая нас действительность, воспринимая так, как, например, изображена художниками-реалистами (Саврасов, Левитан,

* См. о Толстом книгу психиатра ^ А. М. Евпахова (1995). (Прим. авт. 2001 г.) 102

Поленов), представляется уже не Истиной, а лишь бренной оболоч­кой Истины (эту телесную оболочку по-своему снимают с мира своей живописью и Н. Рерих, и Кандинский). Или же земные формы худож­ником как бы сохраняются, но без ощущения телесности. И тогда в красоте природы и человека ясно ощущается породивший их Творец, который сам и есть эта Красота, Гармония (Боттичелли, Борисов-Му­сатов). Аутистичностыо (в таком понимании) и объясняется насыщен­ное изначальной духовностью символическое творчество шизоидов (художественное и научно-психологическое, философско-идеалисти-ческое, математическое и другое теоретическое). Символ, как обыч­но чувствует его аутист,— это знак, несущий в себе крупицу вечного, бесконечного Духа. Будь то символ поэтический, музыкальный, мате­матический. Для аутиста изначальная Красота, Гармония и есть под­линная реальность, высшая ценность. А живая, полнокровная жизнь, конкретные люди, в которых не так ясно проступает эта Красота, как, например, в прекрасной бабочке или птице, оставляют аутиста рав­нодушным, порою он даже жесток к ним. Вместе с тем, шизоид мо­жет быть весьма предприимчивым, изобретательным в практических делах (хотя и здесь чувствуется его теоретичность, некая геометрич-ность-логичность во всем). Он может быть остро чувственным в еде и любви, но и здесь обычно обнаруживает змеино-пылкую отрешенность от полнокровно-земного, отсутствие живого, естественного тепла. Ши­зоид способен принести громадную пользу Человечеству тем, что слу­жит идее Добра, как Гааз или Швейцер. Здесь все-таки, в отличие от циклоидов, главенствует Идея, Вера, воплощающаяся в земную рабо­ту, а не конкретно-непосредственная жалость к страдающим рядом (вне его теоретических, аутистических размышлений). И шизоид мо­жет своим служением Красоте, Истине (глубоко по-своему, конечно, понимаемой) принести серьезный вред людям, например, в качестве бескомпромиссно-жестокого революционера.

Телосложение шизоидов чаще лептосомное (узкое — с лат.) или диспластическое. Лептосом, в отличие от астеника, довольно крепок, жилист.

Типичные наши аутисты в литературе и искусстве — Рублев, Лер­монтов, Тютчев, Волошин, Паустовский, Мейерхольд, Шостакович, Пастернак, Ахматова. Ученые — Лобачевский, авиаконструктор Си-корский; философы—В. Соловьев, С. Булгаков, С. Франк, Бердяев.

V. Истерическая психопатия, истерики (истерическая акцентуация, демонстративные личности)

Описаны, прежде всего, П.Б. Ганнушкиным (1909, 1933). Глав­ная особенность: подогретое пышной эмоциональностью, чувствен­ностью сильное стремление почти постоянно пребывать в центре внимания, как-то восхищать или возмущать собою (хоть через ин­триги, вранье) без способности достаточно критически оценивать это свое желание, поведение. Это свойственно и многим циклои-

103

дам, эпилептоидам, органическим психопатам, способным вытес­нять из сознания неугодное, неприятное широкой эмоциональной волной. Но там все же побольше критической способности, поболь­ше, особенно у циклоидов, душевного участия-тепла к людям и животным. Истерический психопат, пылая красочными эмоциями, горячо любит лишь себя самого, и его отношение к людям, оценка их и их способностей и т.д.— полностью зависят от того, как они к нему относятся, насколько от них зависит его удовольствие демон­стрировать себя. Самые неприятные ему люди — это люди, не за­мечающие его или подсмеивающиеся над ним. Им достается и его жестокая клевета, "и пронизывающий холод. То есть эгоцентризм здесь в самой природе личностного ядра. Трудно говорить о миро­ощущении всегда эмоционально-неустойчивого истерика. Оно дра-пировочно, ибо истерик такой, каким хочет себя сегодня видеть и любить под влиянием захвативших его разговоров, моды и т.д. Или ему важно кого-то чем-то удивить. То он — искренний идеалист, то такой же искренний материалист, то презирает философию. Во всем этом (в том числе и в яркой красочности воображения) видится ясно душевная незрелость (детскость, инфантилизм). Истерик — не просто вечный ребенок, а холодноватый, порою даже «стервозный» ребенок. Он не может быть по-настоящему добрым и сочувствую­щим, глубоким, духовно сложным, мудрым. Все это он может толь­ко изображать внешне-яркими, загадочно-чарующими, театраль­ными средствами. Обычно ему свойственна и не-детская остро-пря­ная чувственность (пищевая, сексуальная) с художественными переливами. Думается, в этом и есть ценности его художественно­го (в том числе театрального) творчества. Вообще, думается, не следует забывать, что ребенку, юноше многое прощается и что в душевной незрелости есть своя прелесть.

Телосложение, психомоторика также нередко несут в себе следы детскости (моменты миниатюрности, детски-живой подвижности). М.О. Гуревич считал характерным для истериков именно инфантиль-но-грацильный тип телосложения (Гуревич М.О., 1930, с. 104).

Наши знаменитости истерического склада — Марлинский, Фет, Северянин, Бунин, Вертинский, Брюллов, Семирадский.

Кстати, многие современные эстрадные певцы во время испол­нения песен истерически суживаются сознанием («балдеют») и за­ражают этим стадионы душевно-незрелых слушателей. В сущнос­ти, это то же самое, что происходит с шаманом и его «пациентами» во время камлания.

VI. Неустойчивые психопаты (неустойчивые акиентуанты)

Описаны, прежде всего, П. Б. Ганнушкиным (1933). Они род­ственны истерикам: так же душевно-незрелы, с преобладанием красок-образов над мыслью, тоже с грацильностью в телосложе­нии. Но в их вечно-детской душе на первый план выходит не хо-

104

лодноватый эгоцентризм, а тихая или бурная неустойчивость мыс­лей и чувств, сочетающаяся с душевной мягкостью, нежностью, теплотой, задушевностью, «симпатичностью» (хотя и это все весь­ма поверхностно-неустойчиво, на это ни в коем случае нельзя положиться). Однако именно вследствие этой теплой лиричнос­ти живописное, театральное и поэтическое творчество неустой­чивых, даже быстро и легко спившихся (что здесь характерно), захватывает порою до щемления в сердце (пример — есенинская поэзия).

VII. Органические психопаты, дегенеративные личности (органические акиентуанты)

Описаны, прежде всего, Г. Е. Сухаревой в середине XX века (Су­харева Г.Е., 1959, с. 310-340). В основе этой психопатии (акцентуа­ции) — анатомическое нарушение-огрубление тела, мозга (чаще врожденной природы), что обусловливает и повреждение, огруб­ление психики. Телосложение — диспластичное с букетом дегене­ративных признаков (это может быть тяжелая нижняя челюсть или низкий покатый лоб, или длинные, «обезьяньи» руки, масса вся­ких «мелких уродств»). Душевный склад представляет собою мо­заику различных изначально огрубленных, нередко потускневших от огрубленности характерологических радикалов (циклоидного, шизоидного, истерического и т.д.). У одних на передний план выступает один радикал, у других — другой. Органические психо­паты (акцентуанты) бывают и злые, безнравственные, и благород­ные, с виноватым переживанием своих даже мелких проступков. Но душевной тонкости, одухотворенности, сложной болезненной совестливости тут не встретим, а встретим обычно шумную не­уравновешенность, нередкие взрывы недовольства, грубоватую за­стенчивость и т.п. Вследствие указанного творчество здесь по боль­шей части благодушно-тривиальное, задушевно-грустно-простова­тое, тускловато-сусальное или тупо-авторитарное при том, что эти люди нередко стремятся занимать начальнические посты в науке и искусстве.

Кратко описанные здесь варианты психопатий (акцентуаций) имеют много разновидностей внутри себя, приближаясь через эти разновидности к другим вариантам (внешняя похожесть). Но основ­ная, главная особенность варианта (его ядро) сохраняется во всех разновидностях*.

* Подробнее обо всех этих характерах, а также других (здесь не описан­ных — астеническом, ананкастическом, полифоническом, эндокринном) см. в моей кн. «Сила слабых» (1999). Подробно о полифоническом характе­ре — в гл. 3 этой книги. (Прим. авт. 2001 г.; см. «Содержание».)

105

^ 2. 2. О ПСИХОТЕРАПЕВТИЧЕСКОЙ ПОМОЩИ

ПСИХАСТЕНИЧЕСКИМ (тревожно-сомневающимся) ЛЮДЯМ

Классические описания психастенической психопатии и попы­ток лечения психастеников принадлежат отечественным исследова­телям П. Б. Ганнушкину, С. А. Суханову, И. П. Павлову, С. И. Кон-сторуму. Некоторые обзорно-исторические доказательства этого, моменты отграничения психастенической психопатии от психасте-ноподобных состояний (прежде всего от ананкастической психопа­тии), иные способы помощи психастеникам дал в других работах (М. Е. Бурно, 1971-1998).* Интересно, что у начинающего психиат­ра-клинициста, поначалу принимающего за психастеника почти вся­кого тревожно-мнительного, застенчиво-нерешительного пациен­та, по мере накопления опыта все более суживается клиническое представление о психастенике, подобно тому, как само учение о психастении исторически развивалось от необъятно широкой «пси­хастении» Жане к психастенической психопатии Ганнушкина.

Упомяну лишь несколько трудных клинических моментов, по­нимание которых весьма важно для насущного практического вра­чевания.

Суть психастенического склада — болезненный, нередко мало­осознанный пациентом конфликт собственного чувства неполно­ценности (сказывающегося в застенчивости, робости, нерешитель­ности и других пассивно-оборонительных реакциях) с ранимым самолюбием-честолюбием. Конфликт этот проникнут деперсона-лизационной чувственной блеклостью, с которой, во всяком слу­чае отчасти, связаны неуверенность, неспособность крепко и трез­во, практически чувственно стоять на земле, в том числе и двига­тельная неловкость. Вместе с этим и в связи с этим психастеник перегружен тревожно-мыслительной работой, в большей своей ча­сти непосредственно непродуктивной, хотя и реалистической по складу мысли и чувства. Работа эта заключается в постоянных тревожных сомнениях по поводу собственного благополучия, бла­гополучия своих близких, собственной нравственности, сцепляю­щихся в тягостный самоанализ с самообвинением и ипохондриче­скими поисками. Следует добавить, что болезненное самолюбие-честолюбие психастеника, в отличие, например, от истерического, есть компенсаторное стремление утвердить себя не внешне, шум­но-истерически, а на основе истинного самоусовершенствования:

даже маленькая незаслуженная слава тягостна ему, и, совестливый,

* См. эти работы в моей «Клинической психотерапии» (2000). (Прим. авт. 2001 г.; см. «Содержание».)

106

он не способен ею увлечься. Временами в мечтах он даже судит о себе лучше, чем есть на самом деле, но чуть споткнется, как готов пассивно-оборонительно обхватить голову руками и искренне ка­яться в полной своей несостоятельности и никчемности. Обострен­ная нравственность, совестливость психастеника выражается не столько в том, что он, подобно, например, некоторым духовно-нравственным шизоидам, органически не способен с детства к дур­ным поступкам, сколько в том, что, даже совершая эти поступки в немалом количестве (особенно в юности), он длительно «по-нехлю-довски» мучается потом совестью и, главное, не только по поводу действительно безнравственных поступков, но и по поводу обыден­ной, множеством людей тут же забывающейся собственной мало-тактичности. Здесь можно говорить о болезненной нравственнос­ти, так как мука совести не адекватна содеянному. Например, в течение нескольких суток, и особенно по ночам, психастеник мо­рально истязает себя за то, что как-то не уступил в троллейбусе место женщине с сумками. Психастенику свойственно и глубокое нрав­ственное переживание скверных поступков других людей, нередко доходящее до нравственного припадка, подобного припадку чехов­ского студента в рассказе «Припадок» после посещения публично­го дома. Само собой разумеется, что с годами у психастеника как защита вырабатывается стойкая система щепетильно-нравственного поведения, чтобы поменьше страдать самому с собой.

Блеклость чувственности психастеника сказывается уже в том, что он не получает столь яркого чувственного наслаждения от не­посредственного соприкосновения с желанным объектом, как чув­ственные художественные натуры. Наслаждение психастеника со­средоточено главным образом в области его представлений, разду­мий и духовных переживаний, а это возможно вдалеке от желанного объекта. Психастеник утоляет сексуальный голод не столько с ху­дожнически-чувственным, сколько с духовным переживанием. Его ог§а5ти5 уепепсиз при всей своей силе и остроте (истинная фри­гидность у женщин такого склада не встречается), если можно так выразиться, «грубо срублен», не изобилует тонкими, сложными мелодиями, сказочными «головокружениями» и переливами, как встречаем это у чувственных художественных натур. Огеавтш уепепсш психастеников окутан духовной мягкостью и сравнитель­ной деперсонализационной ясностью сознания. Приходится отме­тить это, поскольку многие психастеники, подозрительно изучая себя в интимной близости, считают, что никогда не получали от близости истинного наслаждения, о котором пишут в романах, и расценивают это как серьезную и позорную патологию, вызванную юношеским онанизмом, или как проявление душевной болезни. Психастеник должен знать, что это не столько недостаток, сколь­ко особенность человека психастенического склада, как, впрочем,

107

и его склонность глубоко вникать в свое дело, плодотворно-твор­чески сомневаться в том, в чем не сомневаются другие, механически запоминая и принимая на веру.

Центральный психопатологической феномен психастенической психопатии — болезненное сомнение, а не навязчивость. Болезнен­ное сомнение отличается от навязчивости, и, в частности, от на­вязчивого сомнения прежде всего тем, что при болезненном сомне­нии, с точки зрения сомневающегося пациента, в содержании это­го сомнения нет логической неверности, неразумности. Каким-то словом он, возможно, действительно обидел близкого ему челове­ка; уплотнение, которое он обнаружил под языком, действитель­но, с его точки зрения, может быть раковым. Обычно он сам пони­мает малую вероятность своих сомнений, но, загруженный ими, мучается неопределенностью с вероятностью плохого, пока его трезво не разуверят в этом. Навязчивое же сомнение возникает обычно на иной характерологической почве, прежде всего ананка-стической, и здесь пациент внутри первого же сомнения, как пра­вило, убежден, что сомневается зря, просит подтвердить это, не требуя объяснений, не нуждаясь в доказательствах. Потому и по содержанию своему болезненные сомнения не бывают заведомо нелепыми, как многие ананкастические. Психастеник, в отличие от ананкаста, никогда не пойдет к врачу с тревожным вопросом о бе­шенстве, если незнакомая собака просто коснулась шерстью его брюк, пробежав мимо. Ананкаст же часто будет продолжать мучить­ся навязчивым сомнением, что бугорок, нащупанный во рту язы­ком, есть сифилитический элемент, хотя ему квалифицированно разъяснили, что это слизистая или сальная железка. Если же после слов врача навязчивость ананкаста исчезает, то также не от логи­чески-информативного разъяснения, а, возможно, от какого-то механически-суггестивного толчка. Корни бесчисленных болезнен­ных сомнений психастеника лежат в конституционально-изначаль-ной психастенической тревоге (тревожной готовности) — тревоге за собственное благополучие, благополучие близких и, может быть, за свое дело, если психастеник ему предан.

Психастеник с ипохондрической направленностью, затмевающей прочие сложности его бытия (трудности межличностных от­ношений, мучительные раздумья о смысле жизни и т.д.), постоянно, каждодневно боится смерти. Болезненная тревожность его как бы «пропитывается» «второсигнальностыо», мыслью, анализом, и в результате возникает масса болезненных сомнений в немногих ука­занных направлениях, тогда как у тревожно-мнительного астеника обнаруживается лишь болезненная тревожная мнительность, как правило, нестойкая, поддающаяся суггестии, так как отсутствует аналитический каркас. В мнительности больше эмоций, чем мыс­ли. Итак, психастеника нередко не оставляет мысль, подобная той,

108

что ведь случается, что человек живет, радуется траве и солнцу, еще не зная, что в нем уже «растет рак». Подогреваемый этой тревогой, ипохондрический психастеник неустанно ищет с утра до вечера, что в нем не так, что может погубить его. Тревожно следит за своими отправлениями, осматривает, где что в теле неудобно или несим­метрично, фиксирует тревожное внимание даже на крошке, при­липшей в горле. Пугается при замечаниях типа: «Ты вроде хрипишь?» Сразу при этом подозревает у себя рак горла, голосовых связок и тянется смотреть свое горло в зеркале. У психастеника с большим трудом возникает вера в то, что все будет хорошо, вообще плохо вытесняется все неугодное и неудобное личности, то есть плохо работает психологическая защита художественно-истерической структуры, и психастеник защитно тянется к информационно-разъяснительной помощи врача. Он в этом смысле противополо­жен человеку, которому не верится, что он может серьезно забо­леть. Изматывает, мучает родных и близких просьбами посмотреть ему в рот, пощупать родинку, не затвердела ли, не увеличилась ли, и т.д. Всякое найденное им у себя «опасное отклонение» повергает его в страх с бурной, подчас вегетативной реакцией: вот оно, вот то страшное, чего он так боялся. Он вообще не может примириться с тем, что когда-нибудь, в далеком будущем умрет, как и все, не мо­жет спокойно жить сегодняшним днем. Со смертью знакомого или близкого ипохондрическая тревога обостряется, и психастеник раздражает близких постоянными, нескончаемыми разговорами о возможной своей смерти и прощальными завещаниями. Соматичес­кая ослабленность, недосыпание, колебания атмосферного давле­ния усугубляют тревожность-ипохондричность, увеличивают чис­ло «находок», но и в таком случае трезвое, основательное разувере­ние всегда помогает, разрушает данное болезненное сомнение. Следует отметить, что даже без врачебного разуверения психастеник успокаивается, отмечая со временем, что его родимое пятно не превратилось в меланому. Это еще раз подтверждает особую, в от­личие от навязчивости, психопатологическую структуру болезнен­ного сомнения: болезненность заключается здесь в почти постоян­ном тревожном ожидании беды, громадном преувеличении вероят­ности заболевания. Нервно-артритическая конституция (обычная у психастеников) с непременной вегетативной неустойчивостью дает возможность почти постоянно испытывать, особенно при нацелен­ном внимании, сенсорные и вегетативные «спотыкания» (аэрофа-гия с отрыжкой, глоссальгия, миальгия, парестезии и т.д.), что, не­сомненно, является богатой почвой для произрастания болезнен­ных сомнений.

Психастеник, понятно, больше боится той болезни, которая боль­ше грозит смертью. При ананкастической же ипохондрии навязчивые опасения и страхи, как правило, не имеют под собой истинного страха

109

смерти, и потому ананкаст, как правило, не склонный к болезнен­ным сомнениям, способен навязчиво бояться сифилиса (страх стра­ха сифилиса) и в то же время быть сравнительно спокойным, узнав, что у него подозревают- злокачественную опухоль*.

Итак, болезненное сомнение питается тревожностью, но в от­личие от навязчивости и болезненной тревожной мнительности аналитично в своем ядре, проникнуто логическим поиском, что и дает блестящую возможность терапии разъяснением. Нередко пси­хастенические сомнения-размышления философского и нравст­венного порядка, не содержащие острых тревог, направленные на поиски смысла жизни и собственного места в жизни, вроде тех, которым предается толстовский Пьер Безухов, отнюдь не тягост­ны для пациента и не являются, в сущности, болезненными. Пси­хастеник нередко не без удовольствия погружается в них в поисках определенности знания о мире, смягчающей его тревожность.

Вообще можно сказать, что в большинстве случаев, чем интел­лектуальнее, зрелее, старше психастеник, тем слабее в нем пере­живание своей застенчивости, вообще неполноценности, посколь­ку он обычно постепенно добивается немалого в жизни. Все это, однако, отнюдь не избавляет его от ипохондрических страданий и трудностей в межличностных отношениях с чуждыми ему натура­ми, трудностей, связанных прежде всего с его подча