Реферат: Политическая оппозиция в России: вымирающий вид?

Владимир Гельман*


Политическая оппозиция в России: вымирающий вид?


Abstract. Одним из важнейших исходов электорального цикла 2003-2004 годов в России стало тяжелое поражение всех политических сил, в той или иной мере претендовавших на роль оппозиции политическому режиму и/или политическому курсу президента и правительства. Это поражение обусловлено не столько ситуационными аспектами, связанными с популярностью президента страны, организационной слабостью оппозиционных партий или особенностями избирательной кампании, сколько является побочным продуктом консолидации политического режима. Воздействие неблагоприятных для оппозиции в России институциональных факторов было усугублено последствиями консолидации элит по принципу «навязанного консенсуса». В этих условиях различные стратегии оппозиционных партий и политиков оказывались заведомо неэффективными, и приводили к маргинализации либо к кооптации в правящую группу без существенных политических последствий. Шансы на появление и перспективы успеха новой оппозиции зависят от перспектив раскола элит и вероятности разрешения внутриэлитных конфликтов иначе, чем по принципу «игры с нулевой суммой».


В вышедшей в 1966 году и ставшей классической коллективной монографии «Политические оппозиции в западных демократиях» (Dahl, 1966a) одна из глав получила название «France: Nothing but Opposition» («Франция: ничего, кроме оппозиции») (Grosser, 1966). По контрасту с подобной оценкой французского политического режима эпохи де Голля, аналогичная глава о России, будь она опубликована в 2004 году, заслуживала бы название «Russia: Anything but Opposition» («Россия: все, кроме оппозиции»). Действительно, одним из наиболее заметных итогов первого президентского срока В.Путина в целом и электорального цикла 2003-2004 годов в частности стало исчезновение, или, по меньшей мере, резке снижение политического влияния всех политических сил, претендующих на роль оппозиции политическому режиму и/или политическому курсу президента и правительства России. Типична, например, такая оценка: «в нынешней российской политической системе нет оппозиции – как системной, выступающей за смену политических сил, стоящих у власти, так и несистемной, отвергающей сложившиеся правила политической игры» (Ворожейкина, 2003: 57). По данным массовых опросов «Левада-центра», доля россиян, признающих наличие оппозиции в стране, с 2002 по 2004 годы снизилась с 53% до 42%, хотя при этом доля граждан, убежденных в необходимости оппозиции, значительно возросла (Нужна ли, 2004).

Столь радикальное различие политических оппозиций в двух политических режимах вскоре после выхода из глубоких кризисов (Пятая республика во Франции и сегодняшняя Россия) само по себе могло бы стать основой для сравнительного анализа. Однако в рамках данной статьи оно служит лишь «точкой отсчета» для поисков ответа на вопрос о причинах и следствиях стремительного изменения роли оппозиции в российской политике в 2000-е годы по сравнению с предшествующими 10-12 годами. Если на протяжении 1990-х годов политические оппозиции (сперва антикоммунистическая, а затем коммунистическая) оказывали структурирующее воздействие как на «спрос», так и на «предложение» на российском политическом рынке, то в 2000-е годы они не просто уступили свое место, будучи в процессе политической эволюции поглощены новыми, более успешными игроками. Напротив, оппозиции исчезли, не оставив выживших последователей, подобно вымершим представителям животного мира. И, подобно тому, как ответ на вопрос о причинах гибели динозавров или мамонтов важен для понимания закономерностей всего мира фауны, анализ печальных судеб политической оппозиции в России может оказаться полезен для осмысления логики ее политического режима.

Господствующие в российской политической науке, а тем более в публицистике объяснения упадка политической оппозиции в России представляются явно недостаточными. На уровне анализа «предложения» на политическом рынке речь идет об объяснениях ad hoc, подобных набивших оскомину дебатам о несостоявшейся коалиции СПС и «Яблока», роли отдельных событий или даже оценок личных качеств конкретных политических лидеров. Такого рода суждения, скорее, вызывают в памяти замечания Льва Толстого о роли насморка Наполеона в исходе Бородинского сражения. На уровне же анализа «спроса» на российском политическом рынке превалирует социологический детерминизм, в его ситуационном или фундаментальном варианте. Ситуационное объяснение связывает провал оппозиции, прежде всего, с популярностью президента России В.Путина и с улучшением экономической ситуации в стране (ВЦИОМ-А, 2004). Не отрицая значимости этих факторов, следует отметить, что сами по себе отнюдь не ведут к «вымиранию» оппозиции, о чем свидетельствует упомянутый выше случай Франции. Фундаментальное же объяснение отталкивается от тезиса о неготовности России к строительству эффективных демократических институтов (включая и оппозицию) в силу ее «неправильной» (т.е., недемократической) политической культуры, сочетающей в себе черты этатизма и анархизма (см., например, Вайнштейн, 1998: 49-54). Данная точка зрения, однако, явно не находит эмпирического подтверждения – результаты массовых опросов, скорее, свидетельствуют об обратном (см., в частности, Colton, McFaul, 2003). Но она уязвима и методологически, поскольку ставит исследователей в познавательный тупик, не позволяющий им дать ответ на вопрос «почему?» (подробную критику см. Гельман, 2001).

Социологический детерминизм неубедителен и на теоретическом уровне. Он имплицитно исходит из предположения о том, что политический режим или, по крайней мере, партийная система (при наличии хотя бы частично свободных выборов) служит всего лишь отражением существующих в обществе массовых предпочтений. Между тем, как политические режимы, так и партийные системы обладают определенной автономией по отношению к массовым ценностям и установкам и подчинены собственной, не зависящей от них логике развития (см., например, Sartori, 1969). Более того, на ранних этапах становления партий именно уровень «предложения» структурирует «спрос» на политическом рынке, а не наоборот (Rokkan, 1977; Sartori, 1990: 176). Иначе говоря, именно действия политических акторов и создаваемые ими правила игры – политические институты задают вектор становления массовых предпочтений и обуславливают динамику развития политического режима, наряду с присущими ему теми или иными политическими оппозициями. Конечно, это не значит, что массовые предпочтения не имеют значения, но следует реалистически отдавать себе отчет, что массы в политике значат ровно столько, сколько им позволяют (или не позволяют) элиты, и не более того (но и не менее).

В русле подобного – политологического – подхода политические явления объясняются политическими же факторами, а не социальными процессами «вообще». Политологический анализ, успешно зарекомендовавший себя в изучении ряда аспектов постсоветских политических трансформаций (см., например, Barany, Moser, 2001; McFaul, 2001; Jones Luong, 2002; Golosov, 2004), лежит в основе и настоящей работы. В первой ее части представлена теоретическая схема, позволяющая классифицировать различные сегменты оппозиции, в том числе и в современной России. Далее рассматривается роль структуры политической элиты и политических институтов в России в процессе эволюции оппозиции в 1990-е – 2000-е годы. На этой основе анализируется развитие трех наиболее значимых до недавнего времени политических партий России, в той или иной мере претендовавших на роль оппозиции (КПРФ, СПС и «Яблоко»), и сформулированы тезисы о динамике и перспективах политической оппозиции в России.


Политическая оппозиция: создавая концептуальную карту


Изучение политической оппозиции трудно отнести к популярным темам современной политической науки. Большинство текущих публикаций носят описательный характер (см., например: Government and Opposition, 1997; Helms, 2004), а количество теоретических монографий невелико (Dahl, 1966a, 1973; Kolinsky, 1987a). Обзорные статьи 1980-х (Pulzer, 1987) и 1990-х (Blondel, 1997) годов фиксировали отсутствие значимого прогресса в осмыслении данной проблематики. Нельзя не согласиться с Э.Колински, которая сравнивает такое положение дел с невниманием любителей спорта к команде, проигравший финал кубкового соревнования (Kolinsky, 1987b: 1). Немногие теоретические разработки, однако, также не всегда оказываются инструментами, пригодными для эмпирического анализа. Существующие типологии оппозиций являются либо конструкциями ad hoc, созданными для анализа отдельного случая (см, например: Kirchheimer, 1957), либо столь нагружены различными измерениями, что их объяснительная сила оказывается недостаточна (Dahl, 1966b, 1966c), а потенциал использования для сравнительных исследований незначителен (сходную критику см. Blondel, 1997). Поэтому для анализа политической оппозиции в условиях как «гибридных» политических режимов в целом (Diamond, 2002; Levitsky, Way, 2002), так и российского режима в частности необходимо создать не просто новую типологию, но своего рода концептуальную карту. Такая карта позволит не только выделить различные виды политических оппозиций, но и отследить их динамику в пост-трансформационный период.

В качестве «сетки координат» этой карты, вслед за Р.Далем (Dahl, 1966b: 341-347) и Г.Смитом (Smith, 1987: 59-63), необходимо выделить два основных проблемных измерения – цели и средства оппозиций. Цели оппозиций можно представить в виде своего рода континуума. Его «минималистский» конец представлен теми политиками, кликами и партиями, которые не представлены в правительстве, но готовы при случае войти в его состав без существенных изменений не только политического режима, но порой и его политического курса. Используя термин Х.Линца, их можно обозначить как «полуоппозицию» (Linz, 1973: 191); она же одновременно зачастую является и квази-оппозицией (ibid.: 192). Сходные по смыслу термины, например, «фракционная» оппозиция (Barghoorn, 1973), были использованы и другими исследователями. На противоположном конце этой шкалы можно разместить те политические силы, цели которых предполагают в качестве условия их достижения сосредоточение в своих руках всей полноты власти (как правило, хотя и не всегда – для радикального преобразования политического режима). Эти силы, по словам О.Кирххаймера (Kirchheimer, 1957), являются «принципиальной» оппозицией. В рамках этого континуума могут быть размещены как «неструктурная» оппозиция, ориентированная на смену отдельных аспектов политического курса (Dahl. 1966b: 342), так и «структурная» оппозиция, выступающая за смену политического режима (включая, например, демократические движения стран Восточной Европы и СССР периода падения коммунистических режимов в 1989-1991 годах).

Сложнее, однако, классифицировать средства политических оппозиций. Здесь наиболее уместно проведенное Линцем выделение лояльной, полулояльной и нелояльной оппозиций (Linz, 1978: 27-38), хотя сам автор и подчеркивает амбивалентность и этой типологии, и в особенности категории полулояльности, которая носит достаточно размытый характер (ibid.: 28). В самом общем виде критерии лояльности, по Линцу, принятие легальных рамок политической борьбы и отказ от применения насилия (ibid.: 29), в то время как опора на насильственные либо незаконные методы и/или угроза их применения являются признаками нелояльной оппозиции. Этот критерий, хотя и с некоторыми оговорками, может быть использован и применительно к задачам настоящей работы.

Таким образом, политические оппозиции в условиях различных режимов могут быть размещены в рамках двумерной концептуальной карты, сеткой координат которой служат указанные проблемные измерения, представленные на рисунке 1.


[Рисунок 1 здесь]


Какие факторы влияют на характеристики политических оппозиций и на траектории их трансформации? Ключевую роль здесь играют характеристики политических режимов – их состязательность и набор господствующих политических институтов (Гельман, 1999). Эти категории, однако, нуждаются в операционализации. Состязательность политического режима тесно связана со структурой политической элиты, в данном контексте – акторов, влияющих на принятие политически значимых решений (Burton, Gunther, Higley, 1992: 10). Элементами этой структуры являются интеграция элит (способность элит к сотрудничеству в процессе принятия решений) и дифференциация элит (организационное и функциональное разделение различных групп и их относительная автономия по отношению друг к другу и к государству) (Higley, Bayulgen, George, 2003: 12). В этой связи Дж.Хигли и его соавторы выделяют четыре типа элитной структуры: идеократическую (высокая интеграция, низкая дифференциация), разделенную (низкая интеграция, низкая дифференциация), фрагментированную (низкая интеграция, высокая дифференциация) и консенсусную (высокая интеграция, высокая дифференциация) (ibid.: 13-14). Первый тип элитной структуры характерен для стабильных недемократических режимов, а последний – для стабильных демократий. Сходным образом эта типология корреспондирует и с характеристиками оппозиций. Так, высокая интеграция элит снижает потенциал принципиальной оппозиции и в целом способствует кооперативной стратегии «торга» оппозиции и правящих групп (Dahl, 1966b: 344-345), в то время как низкая интеграция элит стимулирует принципиальную оппозицию. В свою очередь, низкая дифференциация элит не оставляет места для лояльной политической оппозиции, в то время как высокая дифференциация элит в большинстве случаев снижает потенциал нелояльности. Исключение, однако, представляет случай «поляризованного плюрализма», (Sartori, 1976) то есть фрагментированной элиты, когда лояльная оппозиция в условиях кризиса может уступить место полулояльной оппозиции, способной подорвать основы демократического режима (Linz, 1978). Соотношение типов элитной структуры и характеристик политических режимов и оппозиций представлено в Таблице 1.


[Таблица 1 здесь]


Среди различных эффектов политических институтов наиболее значимым для становления тех или иных типов оппозиций является традиционное различение между парламентскими и президентскими системами различных типов (подробный анализ см. Shugart, Carey, 1992). Президентские и президентско-парламентские системы вполне обоснованно критикуются за их устройство по принципу «победитель получает все» (Linz, 1994), что стимулирует развитие принципиальной оппозиции. Напротив, в рамках парламентских режимов политические оппозиции тяготеют к «торгу» на основе коалиционных и корпоратистских стратегий (Dahl, 1966b: 344-345). Это обстоятельство нашло отражение в тезисе Кирххаймера об «исчезновении» оппозиции (Kirchheimer, 1957, 1966). Аналогичным образом на снижение потенциала принципиальной оппозиции работают также и пропорциональные избирательные системы (в противовес мажоритарным), равно как и децентрализация и федерализм (в противовес централизованному и унитарному территориальному устройству государства). Констелляция этих факторов – динамики элитной структуры и институциональных изменений – задает детерминанты эволюции политической оппозиции.


Динамика оппозиции в России, 1989-2004


Эволюция различных сегментов политической оппозиции в современной России также может быть нанесена на представленную выше концептуальную карту. В период перестройки, под воздействием нарастающей дифференциации элит (Lane, Ross, 1999), а также инсталляции частично свободных выборов и парламентаризма, в СССР возникали очаги лояльной структурной оппозиции в лице как демократического движения (Fish, 1995; Urban et al., 1997), так и нарождавшихся партий левой и националистической ориентации (Голосов, 1999). Однако потенциал оппозиции оказался разрушен после краха Советского Союза в 1991 году. Во-первых, на смену «идеократической» элитной структуре пришла разделенная элита с ее жестким противоборством двух политических лагерей, соответственно, символизируемых Президентом и Съездом народных депутатов и Верховным Советом России (Шевцова, 1999: 87-165; McFaul, 2001: 121-204). Во-вторых, тенденция к концентрации власти в руках Президента за счет подрыва власти парламента сводила на нет роль последнего, и в конечном итоге логически завершилась по принципу «игры с нулевой суммой». Эти обстоятельства обусловили преобладание в России принципиальной нелояльной оппозиции, потерпевшей крах после событий октября 1993 года и закрепления результатов конфликта в новой российской Конституции.

Последующие события оказали противоречивое воздействие на развитие политической оппозиции в России. С одной стороны, широкие и размытые полномочия президента страны в рамках «суперпрезидентской» системы (Huskey, 1999; Fish, 2000) усугублялись господством неформальных практик принятия решений (Меркель, Круассан, 2003) и стимулировали мажоритарные тенденции в политике и усиление принципиальной оппозиции, будучи лишь незначительно смягчены эффектами других политических институтов (Голосов, 1999; Moser, 2001). Но, с другой стороны, в условиях экономического спада и многочисленных политических кризисов (включая войну в Чечне) элитная структура в России все более приобретала фрагментированный характер. (Higley, Bayulgen, George, 2003: 20-23). Во многом фрагментация элит оказалась побочным результатом фрагментации российского государства, чей административный потенциал в 1990-е годы был подорван в силу «захвата» заинтересованными группами (Hellman, 1998) и в результате процесса «обвальной» децентрализации (Митрохин, 2001; Stoner-Weiss, 1999). Эффекты для оппозиции оказались двоякими: хотя период 1993-2000 годов и ознаменовался бурным развитием всех видов оппозиции в России (во многом напоминавшим «ничего, кроме оппозиции»), за ним скрывались неразрешимые дилеммы (Гельман, 1999: 151-159).

Разнообразные сегменты оппозиции не могли разрешить «классическую проблему»: «до какой степени быть оппозиционной и какими средствами при этом пользоваться. Если оппозиция не противопоставляет себя существующему режиму – не предлагает альтернатив и не обещает воплотить их в жизнь… тогда политические институты… остаются слабыми. Если же оппозиция действует слишком решительно, то под угрозой может оказаться демократия как таковая» (Пшеворский, 1999: 132-133). Эта проблема обусловила не только характер идеологического и организационного развития оппозиционных партий, но и политические стратегии оппозиции. Оппозиции в этих условиях вынуждены были делать выбор, говоря словами А.Хиршмана, между вариантами «ухода» (exit), «протеста» (voice) и «лояльности» (loyalty) (Hirschman, 1970). Их олицетворяли, соответственно, стратегии «малых дел», электоральной (и не только) массовой мобилизации и «торга» с правящей группой и последующей кооптации («врастание во власть») (Гельман, 1999: 160-161). Хотя оппозиционные партии в России, как будет показано ниже, испробовали все эти стратегии (или их комбинации), но ни одна из них не позволяла оппозиции достичь своих целей. Для принципиальной оппозиции единственным условием достижения ее целей могла стать лишь победа на президентских выборах – ни доминирование в парламенте (в случае КПРФ в Государственной Думе 1996-1999 годов), ни даже влияние на состав и политический курс правительства (в случае кабинета Примакова 1998-1999 годов) не приносили желаемых результатов. В то же время полуоппозиция, претендовавшая на статус младшего партнера правящей группы, в условиях кризиса оказалась лишена значимой массовой поддержки. В результате, несмотря на то, что потенциал нелояльной оппозиции был сведен на нет, лояльная оппозиция оказывала малое воздействие на политический режим даже в варианте принципиальной оппозиции (в случаях как «протеста», так и «ухода»), не говоря уже о полуоппозиции.

Однако решающий поворот в судьбе политической оппозиции в России произошел после 2000 года, когда после передачи президентской власти В.Путину в стране резко изменилась элитная структура. Одновременное повышение интеграции и снижение дифференциации российских элит было обеспечено за счет достижения «навязанного консенсуса» (Gel’man, 2003). Благодаря ему правящая группа обеспечила свое полное и безусловное доминирование, вынудив все сегменты российских элит (парламент, политические партии, бизнес, СМИ, региональные лидеры) либо согласиться с подчиненным статусом, либо лишиться позиций в элите вообще. И если, согласно С.Тэрроу, раскол элит способствует успеху политического протеста (Tarrow, 1994: 88-89), то консолидация элит по принципу «навязанного консенсуса», произошедшая на фоне неблагоприятного институционального контекста (при сохранении прежних институциональных эффектов), напротив, грозила поставить крест на оппозиции. В той мере, в какой сегменты российских элит теряли свою автономию и/или ресурсы, происходило и сужение рамок политических возможностей оппозиции. Прежние стратегии оппозиции в подобных условиях оказывались не просто неэффективными, но и заведомо проигрышными. Если «уход» вел к маргинализации оппозиции и полной утрате ее влияния, то «протест» был ограничен сужением ресурсной базы оппозиции и угрозами силового давления со стороны правящей группы. Что касается полуоппозиции, то она теряла свою идентичность, и, будучи кооптирована в состав правящей группы, оказывалась попросту неразличимой на фоне последней. Таким образом, в ситуации «навязанного консенсуса» российских элит оппозиционные политические акторы оказывались либо инкорпорированы в правящую группу, тем самым утрачивая статус оппозиции, либо вытеснялись на периферию политического процесса, утрачивая статус акторов. Наиболее наглядными проявлениями этих тенденций стали разгром всех без исключения оппозиционных партий на парламентских выборах 2003 года и отсутствие значимых альтернатив инкумбенту на президентских выборах 2004 года в России.

В целом, динамика основных факторов развития и характеристик политических оппозиций в России схематически представлена в Таблице 2.


[Таблица 2 здесь]


Данная логика развития и упадка политической оппозиции в России носит универсальный характер, но вместе с тем эволюция отдельных сегментов оппозиции демонстрировала специфику в силу их генезиса, идеологических и организационных характеристик. Осмысление этой специфики требует углубленного анализа политической эволюции оппозиционных российских партий. Хотя в исследованиях российских партий наиболее распространена их четырехсекторная типология – левые, либеральные, националистические партии и «партии власти» (Гельман, Голосов, Мелешкина, 2000, 2002; Шейнис, 2000), в целях настоящей работы имеет смысл провести аналитическое различение между партиями, обычно рассматриваемыми в категории либеральных. В русле классификации идеологий в России, предложенной В.Радаевым (Радаев, 1998: 276-306), следует отделить собственно либералов – сторонников свободного рынка, для которых демократия служит всего лишь одним (и не самым значимым) средством его достижения, от демократов – сторонников демократических институтов, рассматривающих рыночную экономику как важное, но не единственное средство их построения. Хотя во многом либералы и демократы близки по своим политическим позициям, их цели и средства в условиях российского политического режима весьма существенно различались. Соответственно, первую тенденцию в российской политике 1990-х – начала 2000-х годов олицетворяли, последовательно сменявшие друг друга в качестве преемников «Выбор России», «Демократический выбор России» и Союз правых сил (СПС), вторую – партия «Яблоко». Наряду с Коммунистической партией Российской Федерации (КПРФ), в разные периоды они претендовали на статус политической оппозиции, однако на сегодняшний день сходят с российской политической сцены, по крайней мере, в своем нынешнем виде. Рассмотрим подробнее динамику развития этих трех сегментов российской оппозиции – коммунистов, либералов и демократов.


Коммунисты: между принципиальной оппозицией и полуоппозицией


Организационное и идеологическое развитие КПРФ весьма подробно описано в литературе (Ермаков, Шавшукова, Якунечкин, 1993; Голосов, 1999; Urban, Solovei, 1997; Sakwa, 1998; Flikke, 1999; March, 2002). Ее траектория на концептуальной карте оппозиции может быть интерпретирована как зигзагообразная – на пути от нелояльной оппозиции (в период запрета КПСС в 1991-1992 годах) через двусмысленную полулояльность в силовом конфликте сентября-октября 1993 года, к последующей лояльной оппозиции в рамках таких демократических институтов, как выборы и парламент (хотя элементы полулояльности все же сохранялись, по крайней мере, на уровне риторики). Идеологически партия, включавшая в себя различные течения, претендовала монополию на лево-националистическом сегменте политического рынка, при этом не отличаясь последовательностью в выборе программных позиций и конкурируя с другими партиями и течениями (как внутри КПРФ, так и вне ее рамок). Вместе с тем, институциональные эффекты оказали разнонаправленное воздействие на политическую стратегию КПРФ. Партия вынуждена была стремиться к максимальной мобилизации своих активистов и сторонников в целях не только достижения полноты власти, но и сохранения своей доминирующей позиции на политическом рынке, да и собственного организационного единства. Потому партия презентовала себя как «настоящую» оппозицию с помощью таких акций, как, например, денонсация Беловежских соглашений в 1996 году или попытка импичмента Президента России в 1999 году, не говоря уже о небезуспешном участии в избирательных кампаниях различного уровня, включая президентские выборы 1996 года (Urban, Solovei, 1997: 147-178; March, 2002: 168-204). Однако коммунисты были неспособны добиться победы на президентских выборах – как в силу жесткого (вплоть до угрозы государственного переворота) противодействия со стороны правящей группы, так и отпугивавшего значительную часть избирателей радикализма самой КПРФ (см., например, McFaul, 2001: 289-304). Это вело к тому, что принципиальная оппозиция теряла шансы на достижение своих целей с помощью стратегии «протеста». Неудивительно, что в августе 1996 года лидеры КПРФ провозгласили тезис о «врастании во власть». Делегируя своих представителей в правительство и региональные администрации и вступая в «торг» с правящей группой по ряду вопросов политического курса (Шевцова, 1999, Согрин, 2001), КПРФ пыталась найти баланс между полюсами принципиальной оппозиции и полуоппозиции (March, 2002: 232-240). Но то, что внешне выглядело попыткой сочетания «протеста» и «ухода», на деле, скорее, было отказом партии от выбора той или иной стратегии во имя сохранения статус-кво как внутри, так и вовне КПРФ. Говоря в терминах последователей Хиршмана, коммунисты «по умолчанию» шли по пути «ничегонеделания» (neglect) (Dowding, John, Megropius, van Vugt, 2000: 480-481), систематически отказываясь от принятия решений, менявших статус-кво. Так было и с несостоявшейся попыткой вынесения Думой вотума недоверия кабинету В.Черномырдина (осень 1997), и с утверждением под давлением Кремля С.Кириенко на посту премьер-министра (апрель 1998), и с провалом голосования по началу процедуры импичмента Президента (май 1999), когда часть депутатов от КПРФ не проголосовала за отставку главы государства. В сходном ключе проходила и парламентская кампания КПРФ на выборах 1999 года, главной задачей которой было удержание завоеванных ранее позиций (Черняховский, 2000), то есть сохранение статус-кво.

Хотя тактически эти шаги (или, точнее, отсутствие таковых) приносили КПРФ небольшие дивиденды, стратегически они вели к поражению. После выборов 1999 года, когда коммунисты, незначительно увеличив долю поданных за них голосов (24.3% против 22.2% в 1995 году), лишились статуса ведущей партии в парламенте, «ничегонеделание» оказалось уже невозможным. На первых порах КПРФ пыталась претендовать на роль младшего партнера правящей группы, заключив с фракцией «Единство» соглашение о разделе думских постов и сохранив за собой пост председателя Думы. Однако потенциал оппозиции в итоге был ослаблен, а выгоды от «торга» оказались символическими – хотя по отдельным вопросам (например, утверждение обновленного советского гимна в качестве российского национального символа) позиция КПРФ имела значение, в целом в Думе сложилось некоммунистическое конституционное большинство, а «партия власти» и ее союзники располагали более чем половиной мандатов (Шейнис, 2000: 47; Remington, 2003: 46-47). Поскольку все значимые решения в Думе могли быть приняты без участия коммунистов, последние утратили роль «группы вето» (Шейнис, 2000: 49), и роль КПРФ в парламенте оказалась «косметической» (March, 2002: 240-244). Неудивительно, что когда КПРФ попробовала вернуться к «протесту», выступив против принятия ряда правительственных законопроектов, последовало наказание: весной 2002 года «Единая Россия» инициировала передел постов в Думе, добившись отстранения коммунистов с постов председателей парламентских комитетов. Некоторые из коммунистических лидеров, включая председателя Думы Г.Селезнева, выбравшие сохранение своих постов в обмен на лояльность правящей группе, были исключены из партии (Remington, 2003: 50-52). Мобилизационный потенциал КПРФ в электоральной политике после 2000 года снизился, о чем свидетельствовали итоги региональных выборов как на уровне исполнительной власти (Туровский, 2002), так и депутатов легислатур (Golosov, 2004).

В этих условиях разгром коммунистов в ходе третьего электорального цикла 2003-2004 годов выглядел логическим завершением данного процесса. С одной стороны, коммунистическая оппозиция стала главной «мишенью» Кремля. В ходе думской кампании против КПРФ были применены разнообразные средства – от выдвижения альтернативных избирательных списков, призванных расколоть электорат партии (наиболее успешным из них оказалась «Родина» с 9% голосов) до негативной кампании в СМИ и давления на сочувствующих КПРФ губернаторов и представителей бизнеса. С другой стороны, КПРФ вновь следовала прежней стратегии «ничегонеделания», при этом сохранив свои идеологические установки и организационную структуру почти неизменными. Итоги голосования – 12.6% голосов и 52 думских мандата – окончательно лишили КПРФ статуса ведущей оппозиционной партии. Последующие события в партии – выдвижение на президентских выборах 2004 года кандидатуры Н.Харитонова, конфликт вокруг исключения из партии бывшего вице-спикера Думы Г.Семигина и смещение с партийных постов его сторонников – хотя и не привели к смене лидерства в КПРФ, но на деле лишь консервировали статус-кво внутри партии (Попов, 2004). Несмотря на то, что на местах ячейки КПРФ зачастую оставались единственным «субститутом» гражданского общества (Kurilla, 2002), партия оказалась лишена перспектив «протеста». Скорее, курс правящей группы на вытеснение КПРФ с электоральной арены может вынудить коммунистов к стратегии «ухода», что обрекает на ее выживание в качестве малой, если не маргинальной партии.

Трудно сказать, почему стратегия коммунистов в 1996-1999 годах оказалась столь неэффективной. Возможно, она была вызвана их ошибочным расчетом на то, что в условиях перманентных политических и экономических кризисов КПРФ может прийти к власти едва ли не автоматически, или намерениями коммунистов стать младшими партнерами новой правящей группы (в ходе кампании 1999 года не без оснований обсуждался вопрос о возможных договоренностях между КПРФ и лидерами блока «Отечество – Вся Россия»). Но, скорее, партия оказалась скована ограничениями, которые накладывали политические институты, с одной стороны, и элитная структура – с другой. При заведомой невозможности победы коммунистов на президентских выборах институты стимулировали эволюцию КПРФ в направлении «полуоппозиции» (McFaul, 2001: 360-362), а консолидация элит в направлении «идеократии» после 2000 года, напротив, выталкивала партию в сторону принципиальной оппозиции без особых шансов на успех. Будущее покажет, удастся ли коммунистам решить эти проблемы.


Либералы: полуоппозиция


В среде российских либералов, сторонников свободного рынка и минимального государства, ключевые позиции, как идейные, так и организационные, занимала группа экономистов («клан Чубайса») (Wedel, 1998: 121-158), еще в 1990 году предложивших правительству Горбачева широкую программу авторитарных рыночных реформ (Жестким курсом, 1990). Когда осенью 1991 года либералы получили ключевые посты в правительстве Ельцина, эта программа, однако, уже не имела шансов на реализацию из-за коллапса КПСС и Советского Союза и резкого ослабления административного потенциала государства, и реформы Гайдара пошли по совершенно иному пути. В задачи данной работы не входит анализ результатов и последствий этих реформ; стоит лишь отметить, что сама логика реформ потребовала от либералов перехода из статуса экспертов в статус политиков. Созданный ими на выборах 1993 года блок «Выбор России» совмещал либеральную идеологию с претензией на статус «партии власти» и позволил унаследовать часть организационных ресурсов демократического движения. Вскоре после относительно неудачного выступления на выборах (см. McFaul 1998) и утраты частью ее представителей правительственных постов, блок был преобразован в партию «Демократический выбор России». ДВР представлял собой типичную полуоппозицию, сочетая в своей политике умеренную критику отдельных аспектов правительственного курса (например, войны в Чечне) с безоговорочной поддержкой Кремля по наиболее значимым вопросам (включая активное участие в предвыборной кампании Ельцина в 1996 году) и сохранением некоторыми лидерами партии (такими, как А.Чубайс) значимых властных постов. Подобная стратегия «лояльности» не могла принести либералам дивиденды в условиях неблагоприятного социально-экономического контекста, зато издержки оказались весьма существенными. Хотя либералы и поддерживали правящую группу, но не имели возможности влиять на ее состав, лишь отчасти определяли некоторые меры политического курса и вынуждены были нести ответственность за все неудачи правительства, а их массовая поддержка оставалась ограниченной. Неудивительно, что в ходе первой Чеченской войны мобилизационный потенциал ДВР был подорван, влияние партии в «коридорах власти» ослабло, и началось стремительное дезертирство политиков из ДВР и думской фракции ВР. Претензии ДВР на доминирование в либеральном лагере и попытка создания партией коалиции с «Яблоком», построенной по принципу «недружественного поглощения», подвергались критике (см., например, Явлинский, 1995). В итоге, на думских выборах 1995 года партия потерпела жестокое поражение и, казалось, выбыла из «высшей лиги» российской политики.

Однако, поскольку российская элита 1990-х годов переживала значительную фрагментацию, постольку даже существенная неудача либералов на выборах не привела их к полному краху. Напротив, активное участие либералов в пестрой коалиции в поддержку Ельцина на президентских выборах 1996 года и пребывание ряда их представителей на правительственных постах в 1997-1998 годах позволили им восстановить свой статус реформистского крыла правящей группы. В условиях борьбы клик в окружении Ельцина этот статус зависел от патронажно-клиентельных связей и доступа к финансовым ресурсам, включая зарубежную помощь (подробные описания см., например, Wedel, 1998; Freeland, 2000). После финансового кризиса 1998 года, который повлек за собой отставки либералов, их шансы на политическое выживание казались призрачными. Но перед лицом этой угрозы либералам удалось проявить организационную сплоченность и создать на базе ряда малых и карликовых партий и организаций новую коалицию (Щербак, 2002), в преддверии думской кампании 1999 года получившую название «Союз правых сил». На сей раз контекст выборов оказался более благоприятным для либералов. Они последовательно выступали в поддержку В.Путина, включая военную кампанию в Чечне, и благодаря активной поддержке со стороны Кремля и федеральных телеканалов смогли завоевать 8.5% голосов и 32 думских мандата, одержав принципиальную победу над конкурентами из «Яблока» (Зудин, 2000: 180-185). Вскоре после выборов СПС был преобразованию в партию, лишившись в своих рядах некоторых ветеранов демократического движения, но взамен обретя, хотя и не без проблем, единую организационную структуру.

В Думе третьего созыва СПС продолжал оставаться полуоппозицией, подобно ДВР в 1994-1995 годах, с той лишь разницей, что (в отличие от Думы первого созыва) новая правящая группа лишь тактически нуждалась в союзе с либе