Реферат: Проблема десакрализации власти

Проблема десакрализации власти

Исторически десакрализация власти выступает в качестве одного из проявлений процесса секуляризации общества. Политические институты наделены сакральным смыслом лишь в системах мифологического и религиозного мировосприятия. Поэтому десакрализация напрямую связана с явлениями демифологизации и апостасии. Посредством политического ритуала, представляющего собой ничто иное, как инсценировку содержания мифа, общественный организм устанавливает связь со своими историческими первоистоками, поддерживая тем самым непрерывное функционирование коллективной памяти. К.Г. Юнг писал, что в архаических системах политика формировалась через рефлексию погружения в прошлое.1  Основополагающим компонентом идеологии являлась «священная история». В качестве таковой в язычестве выступал героический эпос, повествующий о свершениях праисторического времени (эпохи золотого века). Политика христианского государства строилась на апелляции к библейской истории. Антисемитизм христианских королей являлся в определенном смысле политическим ритуалом, служащим механизмом вытеснения памяти об иудейских истоках священной истории европейских государств. Протестантское отрицание священного предания отражало десакрализационную тенденцию европейской государственности. Причем, православная интерпретация предания, отождествляемого с изустной традицией апостольских проповедей, имела более определенную историческую проекцию, тогда как католическая, включающая в него установления римских пап, современный ракурс (сакрализация в последнем случае определялась не мифологией святой древности, а постулатом непогрешимости преемников апостола Петра). Без священной традиции существование государственного организма представляется бесперспективным. Пласт священной истории присутствовал даже в рамках советской идеологии, соответствуя «легендарным» временам Революции и Гражданской войны. Имеет ли современное российское государство свою «священную историю»? Скорее можно вести речь о конструировании некоего инфернального поля российского прошлого.

Следует констатировать, что демифологизирующая прошлое историческая наука внесла существенную лепту в процесс десакрализации. Лоренцо Валла выступил одним из могильщиков католической теократии. Не удивительно, что в легистском Китае занятие историей рассматривалось как наиболее опасная для властей разновидность преступлений (при Цинь Ши Хуане даже прах давно умерших историков подвергали ритуальной казне)2 . Не случайно, по канонам классицизма царским жанром являлась трагедия. Низведение фигур высшей государственной власти в низшие жанровые сферы выхолащивало их сакральное восприятие, профанизировало их функциональное предначертание.3  По сей день недостаточно оценена роль политического анекдота в деструкции советской государственной системы. Таким же образом анекдотическое изложение в стиле К. Валишевского истории русских царей вело к закату Российскую империю. Не случайно, В.Я. Пропп усматривал истоки европейской демократии в карнавальной культуре. Русские цари оберегали свой престол организацией преследования скоморошества. Мифологическая метаморфоза Ивана – дурака в Ивана – царя являлась одной из форм карнавализации политического восприятия.4 

В отличие от апеллирующей к прошлому мифологической сакрализации власти, религиозная основывалась на переносе «золотого века» в параллельный мир, на Небеса. Политическое «Царство» объявляется проекцией предвечного «Царствия». Бюрократическая система Византии строится в соответствии с ангельской иерархией престола Господа. Конструируется трансцедентный прототип земного государства – «небесный Египет», «небесный Вавилон», «небесный Иерусалим» (в православном сознании он, по сути, являлся «небесным Кремлем») и т.п.5  Царю небесному соответствовала его политическая эманация царя земного. Политический режим есть микрокосмическая проекция макрокосмоса Божьего Царства. Ни в одной из религий небесное государство не представлено в виде республики. Принцип демократии противоречит самой идеи Бога, как высшего существа, а потому предполагающего иерархическую государственную модель. Таким образом, республика есть аномальное политическое явление с точки зрения религиозной традиции. Не случайно, республиканцы, в противоположность роялистам, провозглашались левыми, при том, что левая сторона в христианской космологии однозначно оценивалась как дьявольская.

Высшие политические институты были не только зеркальным отражением небесной власти, но и мостом связующим горный и дольний мир. Их демонтаж, как, к примеру, разрушение Иерусалимского храма и роспуск иудейской жреческой корпорации, воспринимался в качестве утраты данной связи. Надежды на ее восстановление становились ведущим мотивом эсхатологических утопий. Кстати, символика распространенной на Ближнем Востоке архитектуры плоскостной крыши истолковывалась как отсутствие моста связующего с небесными сферами, тогда как христианские конусообразные постройки подчеркивали его существование. В католической теологии еще от Августина Блаженного наметилась тенденция противопоставления «Града Небесного» и «Града Земного», что привело в конечном итоге к апостасии последнего. Напротив, на православном Востоке имело место слишком близкое сведение друг к другу Царствия и Царства, приведшее к квазирелигиозному коммунистическому утопизму.6 

Этимология слова «богослужение», дешифруемого как служба Господу, указывает не только на жреческую литургию, но и на религиозный смысл политической деятельности. Парадигмой цивилизационной модификации Нового времени являлась «теория двух истин», чья решающая роль в уничтожении традиционного общества пока еще не достаточно выяснена. Прежде политический режим являлся одним из уровней единой космологической иерархии. Бог венчал пирамиду государственности. Высшую власть в древней Руси представлял не князь, а непосредственно Велес (к имени божества восходит этимология самого слова власть). Князья и жрецы выступали лишь полномочными представителями небесного повелителя. «Теория двух истин» в политическом смысле вела к отрицанию трансцендентных уровней иерархии. В результате земные полномочные представители провозглашались верховными правителями. Таким образом, «теория двух истин» являлась идейной предпосылкой формирования абсолютизма.

Универсальный характер тенденции десакрализации власти отражает историософская концепция Ю. Эволы о варновой деградации политического режима. Приверженность итальянского мыслителя принципа трех «а» - антиевропеизм, антисемитизм, антихристианство исключало ссылки не его воззрения в научной литературе. К тому же, Ю. Эвола являлся и антиславянином, необоснованно утверждая, что у славян отсутствовала священная традиция, а потому к ним универсальная историческая модель неприменима.7  Мы же попытаемся экстраполировать ее на российский исторический контекст.

Древнейшая политическая модель носила иерократический характер, т.е. властные полномочия были сосредоточены у жрецов (брахманов), как хранителей эзотерических знаний. Теократическая форма власти подразумевала ее сакрализацию. Понятие деспотия искажает смысл правового статуса высших иерократических институтов в древности. Теократический суверен, несмотря на жестокость в отношении подданных, не являлся деспотом. Правитель не был полновластным хозяином, вотчинником управляемой им страны. Он считался фигурой медиумной. Его общественная функция заключалась в концентрированном воплощении воли народа, посредником между которым и высшими силами он выступал. Если происходил природный или социальный катаклизм, в глазах подданных правитель лишался сакрального ореола. В таком случае даже предусматривалась его смерть. Задолго до европейских просветителей в конфуцианской философии Мэн–цзы была разработана теория, оговаривающая случаи, когда народу надлежит свергать императора.8  Утративший вследствие нарушения религиозной традиции теократический статус Эхнатон, остался запечатлен в египетском искусстве, как телесно ущербный персонаж (отвислый живот, кривые ноги, остроконечные уши). Исследования народных восстаний средневековой Руси свидетельствуют, что погромы духовенства, волхвов и иеретиков совпадали с периодами голода или эпидемий.9  Иерократический аспект власти имелся даже в светских политических системах Греции и Рима. Над эллинскими полисами возвышался дельфийский оракул, без обращения к которому не принималось ни одно политическое решение. В Риме глава государства помимо прочих постов занимал должность верховного понтифика, правовые прерогативы которого перешли затем к римским папам. Показательно, что именно с этой должности Юлий Цезарь начал свое восхождение к высотам императорской власти. Из ныне существующих в мире монархов лишь японский микадо является теократической фигурой, генетически восходящей к иерокартическому правлению.

Во исполнении религиозной миссии зачастую правителей приносили в жертву. По-видимому, христианский обряд причастия представляет собой затемненное воспоминание о ритуальном жертвоприношении правителя. Интересный ритуал практиковался в Инкской империи, когда во время религиозных празднеств «великий инка», фигура, находящаяся на вершине иерократической лестницы солярного культа, наносил себе раны в язык и гениталии. Падающая на алтарь кровь правителя являлась залогом успеха мистериального действа. Ту же цель преследовали ритуальные казни хазарами своих каганов. Являясь символом нации, каган должен был олицетворять молодость и силу, а не немощь. В целях избежать одряхления общества он умерщвлялся в полном расцвете сил. По-видимому, иерократическая протогосударственная система волхвов имела место и в древней доваряжской Руси.10 

Следующей ступенькой процесса десакрализации власти стал универсально-исторический переворот воинов (революция кшатриев), достигнутый в силу обладания ими материализованной силой. Представители второй ступеньки социальной инициации узурпируют полномочия жреческого уровня. Современные европейские короли являются потомками вождей воинского сословия.

На Руси воинским переворотом было установление власти варяжской (а варяги и есть профессиональная воинская корпорация) династии Рюриковичей. Мифологема противоборства Перуна (бога дружины) и Велеса (бога жрецов) символизирует реальный исторический конфликт. Показательно, что в киевский перунов пантеон Велес Владимиром включен не был. Согласно одной из интерпретаций, смерть вещего Олега через гибель коня (знаковый образ воинов) от укуса змеи (знаковый образ жрецов), дешифруется в качестве информации о мести жрецов, за устроенный дружинниками переворот. Всадник на коне, повергающий змея, трансформированный в геральдическую эмблему Георгия Победоносца, символизировал торжество кшатриев над брахманами. «Медный всадник», возвышающийся над поверженной змеей, являлся скульптурной композицией олицетворявшей ту же тематику. Интеллигенция как социальная категория, имеющая доступ к знанию, генетически и функционально восходит к жречеству. Антигосударственная мировоззренческая теза российской интеллигенции и ее инициирование революции восходили к архетипу жреческой мечты о реванше.11 

При иерократии в первую очередь сакрализировались знания, при власти кшатриев – война. Военные походы преподносились в качестве священных. Показательно, что священными объявлялись почти все войны ведомые Российским государством.12  Только с установления буржуазных политических систем священные войны заменяются войнами интересов. Поэтому через призму политики интересов историки не могли объяснить легитистский курс внешней политики русских императоров (полагая его ошибочным), тогда как она основывалась на принципиально иной системе восприятия власти. Будучи религиозной фигурой, русский царь не имел права поступиться принципами христианской морали, ради экономической или стратегической выгоды. И Николай I, и Николай II предпочли ввязаться в опасный для их собственного престола европейский конфликт, чем отступиться от миссии защиты прав православных единоверцев. Архетипом мифологического осмысления воинской власти является образ «спасителя Отечества». В общественном восприятии ни Кутузов или сам народ одерживают победу над Наполеоном, а Александр I. Культ Сталина во многом был обязан соответствию архетипа «спасителя Отечества». Родина – мать с мечом в руках также являлась сублимацией национального ритуала кшатриев.

Для идеологического укрепления своей власти воинские правители обращались к новым религиозным доктринам, таким как буддизм, христианство, ислам, отвергавшим магическую эзотерику и, соответственно с ней, и власть жрецов, но зато пропагандировавшие слепую покорность властям. Религиозные реформы Владимира, прежде всего, преследовали цель разрыва с мифологической традицией сакрализации власти жрецов и создания идеологического обоснования политической узурпации кшатриев. Историографическое клише в христианизации укреплений государственности находится в явном противоречии с последующей вслед за крещением раздробленности. Одним из ее факторов являлась утрата княжеской властью сакрального ореола. Родовой мифологический принцип обоснования власти князей (князь почитался сыном Сварога) терял свой смысл в рамках космополитической доктрины.13  Место русских волхвов заняли иноземцы – греческие митрополиты. Искусственная сакрализация ими истории еврейского народа длительное время не могла найти отклик среди русского населения. Демифологизированная же пропаганда церковью постулата о божественном происхождении любой власти привела к признанию кесарева статуса монгольских богдыханов. Только с разработкой по истечении нескольких столетий нового национального пантеона героев (таких как Св. Александр Невский) происходит сакрализация власти князей, сопряженная борьбой за освобождение от нелигитимной власти ханов.

Правда, процесс апостасии не имел детерминированной заданности, а только отражал тенденцию, а потому неудивительны исторические факты обратного движения, частичного возвращения власти жреческому сословию. Иерократическая система с книжниками и факихами во главе была восстановлена в исламском халифате (продолжая по-прежнему существовать в иранском институте аятол). Идею жреческой власти, воплощенной в папоцезаризм, в средневековой Европе отстаивала партия гвельфов (европейские короли утверждались постановлением римского понтифика, т.е. не были в полном смысле суверенны). Да и император гиббелинов воспринимался ни сугубо светской властью, а синтезом церковной и воинской традиций. Его политическим кредо был не только антипапизм (анти - Ватикан), но и антиабсолютизм (анти - Франция). Такой же компромиссный характер исторического перехода власти от сословия жрецов к воинам имела православная теория «симфонии». Власть кшатриев в Европе была окончательно установлена лишь с возведения структуры абсолютизма. От формулы Людовика XIV «Государство – это я» он эволюционизировал по линии апостасии к доктрине Наполеона «Нация – это я». Абсолютистская модель государственности имеет принципиальные отличия от жреческо-воинской системы православного царства (самодержавия). Поэтому дефиниция «русский абсолютизм» представляется не вполне исторически корректной.14 

С эпохи европейских революций власть от кшатриев - дворян переходит к вайшьям - буржуазии. Еще Аристотель определял олигархию «аристократией наоборот».15  С одной стороны, данный переворот был обусловлен техническим приращением, прежде всего изобретением пороха, сводящим на нет воинское искусство рыцарства. С другой, распространением товарно-денежных отношений, приводящих к переходу реальных рычагов управления в руки буржуа. Скрытый (учитывая дорогостоящую процедуру современных выборов) или явный имущественный ценз позволяет кооптировать в высшие эшелоны власти если не самих представителей буржуазии, то их ставленников. Космополитический характер олигархического строя привел к упразднению политической мифологии государства как патриархальной Семьи.

Идеологическим знаменем вайшьев стали доктрины, отвергающие мифологическую природу власти - протестантизм, деизм, пантеизм, атеизм. Экономика, бывшая прежде сферой деятельности лишь одной из варн - вайшьев, выдается за универсальную категорию. Механизмом сохранения власти буржуазии при декларации принципа всеобщего избирательного права и одновременном отстранении от владения средствами производства большинства граждан, является сакрализация частной собственности. Современным российским адептом христианства следует иметь в виду, что идея президентской республики противоречит православному пониманию природы власти, а входит в политический арсенал протестантской и пантеистической мысли. Декларируемое М. Лютером всеобщее священство приводило к отрицанию, как института церкви, так и монархии, ибо всякий может обращаться к Богу напрямую. Ж. Кальвин, провозгласив, что успех в земной жизни является следствием богоизбранности человека, создал обоснование не только святости предпринимательских доходов, но и политической карьеры. Таким образом, помимо монархических особ, на высшие ступени власти получал право претендовать каждый. Теория богоизбранности в кальвинизме явилась следствием развития католического догмата о железном предопределении. Как известно, православное богословие отвергало данный постулат, а потому для него ссылка на божественную волю избрания президента была лишена смысла. Поэтому определенный элемент сакрализации президентской власти в католических и протестантских государствах утрачивался в российской республике. Тем более не коррелировалась с православием пантеистическая концепция мироустройства, согласно которой Бог идентифицируется с природой, а, следовательно, теряла свою актуальность монархическая власть, воспринимаемая прежде в качестве моста связующего человечество с высшими сферами. Формула «Глас народа – глас божий» отражает пантеистическое восприятие политики. Православная теза выражает прямо противоположный подход к системе народоправства «Глас народа Христа распял».

В свое время Гогенцоллерны любили подчеркивать, что получили корону от неба, и только перед небом будут держать отчет. Разъяснять массам тонкости государственной политики считалось делом неблагодарным. Идеологическим преломлением пантеизма явилась теория «общественного договора», подменяющая собой божественную этиологию власти. Государство провозглашалось следствием соглашения между людьми, а не установлением свыше. Если уполномоченные на основании этого консенсуса к осуществлению властных обязанностей выполняют их ненадлежащим образом, договор можно расторгнуть и перезаключить. Для оптимизации общественного контроля за властью была выработана технология периодического переоформления договора (предположим, с частотой раз в четыре года). Отсюда проистекает процедура выборности верховной власти.16 

Ю. Эвола предсказывал завершение процесса десакрализации революцией шудр («восстание масс» по Х. Ортеге-и-Гассету), элементы которой обнаруживал в движении пролетариата. В массовом обществе устанавливается торжество низменных импульсов человеческой природы. Еще Платон указывал на неизбежность трансформации демократии в «демагократию», т.е. тиранию, являющуюся оборотной стороной власти «охлоса».17 

Теория «естественного человека», модификацией которой является доктрина «прав человека», уничтожает социальный, культурный, исторический облик личности, превращая его в абстрактного атомизированного индивида. Принцип арифметического, т.е. количественного равноправия (исономии) в противоположность геометрическому – качественному (соответствующему афоризму Гераклита: «Один для меня – десять тысяч, если он - наилучший»18 ) обусловливает торжество желаний большинства, профанических знаний (сфера брахманов), низменной этики (сфера кшатриев), паразитической экономики (сфера вайшьев).

Политические модели апостасии не существовали в чистом виде, исторически корректируясь взаимоотношениями правящего сословия с бюрократической средой. Ни одно из названных сословий не способно решать частные управленческие задачи самостоятельно, для чего в каждой из государственных систем существует чиновничий аппарат. Зачастую высшая власть сказывалась заложником управленческих кадров. Учреждение табеля о рангах являлось погребальным звоном дворянской империи в России. Воин аристократ приравнивался к чиновнику. Управленцы – секретари явились также разрушителями советской идеократии. Прагматическое мировоззрение чиновника демифологизировано. В определенном смысле бюрократ противостоит сакральному уровню власти. Не случайно, в русской лубочной традиции 18 – 19 вв. дьявола изображали в мундире чиновника. Отсюда же идет народное противопоставление царя (или квазицаря) боярам, министрам, советникам, депутатам и т.п. «Семибоярщина» стала символом лихоимства и национальной измены. Расправа Николая I над декабристами приветствовалась как заступничество за народ. Не оправдавший крестьянских надежд царский манифест от 19 февраля 1861 г. был воспринят в качестве чиновничьего подлога. Оценка народом сталинских политических чисток имела тот же лейтмотив расправы с бюрократической крамолой. Архетип дихотомии царь – бюрократы актуализировался в народном сознании в период постбрежневской борьбы с коррупцией, обусловив непроходящую по сей день высокую популярность Ю.В. Андропова. Да и сама Октябрьская революция воспринималась как возмездие чиновникам (т.е. Временному правительству), узурпировавшим царскую власть. Многие современные исследователи забывают, что исторически Октябрь являлся анти–Февралем, а не антимонархизмом. Ряд собранных В. Далем пословиц отражают античиновничью парадигму царистской ментальности русского народа: «Не от царей угнетение, а от любимцев царских»; «Не Царь гнетет народ, а временщик»; «Царские милости в боярское решето сеются»; «Царь глядит, а бояре скребут»; «Жалует Царь, да не жалует псарь»; «Воля Царю дать ино и псарю»; «Не ведает Царь, что делает псарь»; «Царю из-за тына не видать»; «Ограда выше колокольни»; «Стол (т.е. престол, трон) здоров, да забор плох».19 

Национальным ритуалом являлась политическая имитация мифологемы о непосредственной связи народа и царя. Грозный государь Иван Васильевич казнил за лихие речи бояр, но выслушивал правду из уст юродивых. Русское патерналистское мировосприятие обусловило выработку эпистолярной формы коммуникации народа и власти. Учрежденный Иваном IU Челобитный приказ являлся уникальным политическим институтом, не имеющим эквивалентных форм в историческом опыте иных государств. Аналогичные государственные структуры по приему народной корреспонденции царю пытались восстановить Павел I и Александр I.20  Судя по изданным в Берлине извлечениям из секретных отчетов Министерства внутренних дел России при Николае I, наказания помещиков за злоупотребление во взаимоотношениях с крестьянами носили регулярный характер.21  Не случайно, что крупным социальным потрясением являлся екатерининский запрет крестьянам жаловаться на помещиков. Десакрализационным разрывом национальной традиции мистической связи народа и царя стало «кровавое воскресенье», лишившее Николая II религиозного ореола. Старец из народных глубин, казалось бы, восстанавливал коммуникативное единство, но его убийство окончательно разрывало эту связь. «Был один мужик, дошедший до царского престола, да и его чиновники – царедворцы умертвили», – истолковал убиения Распутина народ. «Жалоба» выполняла ряд общественных функций: во-первых, являлась средством снятия психологического напряжения, социальной разрядкой; во-вторых, механизмом сознания органического единства народа и монарха; в-третьих, способом юридической защиты от произвола чиновников и магнатов, кассацией неправедных действий и решений местной администрации. Созданное в первые годы Советской власти Бюро жалоб и заявлений при наркомате Госконтроля восстанавливало традицию Челобитного приказа. Ходоки, идущие к В.И. Ленину, являлись новой актуализацией мифологемы единства народа и царя.22 

В перестроечные годы, во время вызвавших широкий общественный резонанс телемостов СССР – США, американскую аудиторию эпатировал довод о существовании в Советском Союзе демократической процедуры принятия решений, конструктивной полемики и критики, на основании факта активной корреспонденции населения во властные структуры. Действительно, не укладывающемся в стереотипы представлений западной аудитории феномен народной корреспонденции являлся российской традиционной формой демократического представительства. В отличие от жителей московской Руси современные россияне не имеют возможности прямого обращения к главе государства.

Русское самодержавие не являлось, как считают многие авторы цезерепапизмом, ибо в нем светский компонент отнюдь не превалировал над духовным. Царь, прежде всего, выступал в качестве религиозной фигуры, а уже затем светским повелителем.

Слова Христа «Не вы меня избрали, а я вас избрал», - стали политической аксиомой построения православного государства. В письме константинопольского патриарха Василию I утверждалось: «невозможно христианам иметь Церковь, а царя не иметь» (Впрочем, современные российские христиане без него каким-то образом обходятся). Византийский иериарх напоминал Московскому князю о царских обязанностях созыва соборов, поддержки церковных правил и борьбы с ересями.23  Религиозная принадлежность указывалась в титулах августейших особ: французские король титуловался «христианнейшим», испанский – «католическим величеством», английский – «защитником веры», австро-венгерский – «апостолическим», а московский царь – «православным». Сорок вторая статья Основных законов Российской империи определяла вероисповедальный принцип монархов: «Император, яко Христианский Государь, есть верховный защитник и хранитель догматов господствующей веры и блюститель Правоверия и всякого в Церкви Святой благочестия». Таким образом, не православный император был бы попросту нелигетимен. По народным представлениям: «Без Бога свет не стоит, без Царя земля не правится»; «Нельзя земле без Царя стоять»; «Без Царя – земля вдова»; «Государь батько – земля - матка».24  Исходя из представления о невозможности православным обходиться без царя, после расстрела в 1918 г. императорской семьи, крестьяне Костромской губернии выдвигают нового царя из собственной среды.

Согласно толкованию византийского права, император совмещал в себе все прерогативы епископов, на основании чего его церковные распоряжения имели каноническую силу. Уже Константин Великий разъяснял священнослужителям свой статус: «Вы, епископы, - заведующие внутренними делами общества верующих, я – поставленный Богом епископ вне его». Император Лев Иконоборец подчеркивал папе Григорию II, что выступает одновременно и священником, и светским владыкой.25  В праздничные и воскресные дни василевс восседал на левой стороне трона, оставляя место справа Христу, присутствие которого символизировал положенный на сидение крест. Ритуал миропомазания при коронации монархов также указывает на их священнический сан. Российский император входил в алтарь особыми царскими вратами и причащался перед св. престолом наряду с прочими священнослужителями. А.С. Пушкин поведал забавный анекдот, как вошедший в алтарь Е.И. Пугачев сел на церковный престол, полагая, что он и есть престол царский.26  Медиумный статус царской власти отражали народные пословицы: «Бог батько, Государь дядько»; «Царь от Бога пристав»; «Правда Божья, и суд царев»; «Одному Богу Государь ответ держит»; «За царское согрешенье Бог всю землю казнит, за угодность - милует»; «Коли Царь Бога знает, Бог и Царя, и народ знает»; «Народ согрешит – Царь умолит».27  Прав был по существу Наполеон, сказавший Александру I: «Вы сами у себя поп».28  Почитанию царского чина отводилось одно из ведущих мест в православной богослужебной практике. По рассказу Н. Черняева, одна итальянка, посетившая в шестидесятые годы девятнадцатого века обедню в русской церкви вынесла характерное резюме: «Я ничего не поняла. Мне казалось, что все время молилась о Царе». А.И. Герцен приводил другой эпизод, свидетельствующий о царистском ракурсе православного культа. Когда Николай I задал московскому митрополиту Филарету вопрос о резервах для сокращения длительности литургии, иерарх отвечал, о возможности такого шага «если сократить число молений о Вашем Величестве и о Царствующем доме».29 

В народном же сознании царь вопреки всей христианской монистической теологии выступал даже не помазанником божьим, а непосредственно земным божеством. «Светит одно солнце на небе, а царь русский на земле» - гласила пословица. Почитание царя Богом имело столь широкое распространение, что Александр I в одном из своих указов налагал запрет на подобное обращение к себе в приветственных речах духовенства.30  В свое время европейских колонизаторов поразило то обстоятельство, что и «великий инка» и китайский богдыхан считали всех прочих правителей мира своими вассалами. Но о том же заявляла «Голубиная книга», провозглашавшая Белого Царя над царями царем, удивительно, как критики Петра I прошли мимо строк его «Духовного Регламента», в которых царь прямо именовался «Христом Господним».31  Христом именовались русские государи в словах молитвы в день священного коронования. Широкое распространение в России имели иконы изображавшие Христа с лицом здравствующего императора. Портреты действующих императоров имели обыкновение помещать наряду с иконами святых в красном углу крестьянских изб. И после безуспешной попытки Александра I пресечь традицию, теократического восприятия фигуры царя, рекрутский набор при Николае I проводился под девизом службы во исполнение святой воли «земного бога».32 

Смысл царской власти в православии раскрывался через учение о теофании.33  Еще в IVв. христианами гностического направления образ монарха отождествлялся с первоангелом – эоном, вечным первосвященником уровня Моисея. Ряд иудейско-христианских толкователей идентифицировали его с небесным ангельским прототипом вечного священника Мелхиседека.34  На эллинской почве, удобренной многочисленными легендами о божественном нисхождении в мир, ангел трансформируется в божество. Согласно интерпретации Т. Гэстера: «Царь – это Бог в настоящем моменте, но не в его протяженности».35  В фигуре царя аккумулируются две встречных мифологемы – обожествление человеческой и очеловечение божественной природы. Когда грань между двумя началами царской власти стиралась, происходили политические катаклизмы. В.Г. Короленко рассказывал, как один из сектантов противопоставлял русского Великого Государя и Царя Польского, князя Финляндского, полагая, что первый стоит в православной вере, а второй пребывает в беззаконие. Еще в Древнем Египте ритуалом разделения божественной и человеческой субстанции власти фараона, являлось его поклонение самому себе (т.е. фараон-человек поклонялся фараону-богу).36  Царский и императорский титул российского государя указывал на различные его ипостаси, соответственно жреческий и воинский уровни. В народном сознании царь и император дифференцировались между собой. «У нас, мужиков Царь, а у солдат Император», - говорили русские крестьяне. В народном гимне пелась слава Православному Царю, но не императору. При множестве народных пословиц о царях, пословицы об императорах у русского народа не существовали. Недовольство монархической общественности вызывало отсутствие в полном титуловании русских государей звания Царь Всероссийский (в титуле присутствовали лишь Царь Казанский, Астраханский, Польский, Херсонеса Таврического и Грузинский), тогда как правитель Московской Руси величался Царем Великия, Малыя и Белыя России.37  Для раскрытия политических воззрений русских императоров показательно отрицательное отношение к царскому титулу Александра II и благосклонное Александра III. Даже в советской квазирелигиозной семиосфере проводилось подобное же противопоставление Ленина – вождя и Ульянова – человека. Этот идеомиф удалось поэтический выразить В.В. Маяковскому:

«Коротка

и до последних мгновений

нам

известна

жизнь Ульянова.

Но долгую жизнь

товарища Ленина

надо писать

и переписывать заново».

У А. Вознесенского Ленин – сверхчеловек, даже способен выходить за рамки живой плоти Ульянова:

«Когда он хаживал с ружьишком,

Он не был Лениным тогда,

А Ленин с профилем мужицким

Брал легендарно города!»

Естественно, что восприятие царя богом предполагало абсолютное доверие к словам царя, следствием чего являлась стабильность российской экономики и политики. Напротив, недоверие народа к обещаниям представителей высшей власти современной России приводит страну к перманентному состоянию кризиса.

Кроме сакрализации посредством обращения к мифологическому прошлому, освящение образа царя имело смысл в футурологической перспективе. Царь являлся антитезой князя мира сего. Обращает внимание, что дьявол носил княжеский, но не царский титул. Царем будет провозглашен узурпатор божественного престола – антихрист. Православная империя являлась последим препятствием наступления антихристовых времен. В католической традиции восприятие власти было лишено эсхатологического содержания. Истоки различия заключались в том, что идеомиф об установлении предапокалиптического тысячелетнего христианского царства католики переносили в будущее, а православные – в прошлое. Последние понимали под ним тысячелетнюю эпоху существования Византийской империи от разрушение Рима вандалами в 455 г. до взятия Константинополя турками в 1453 г. Если для католиков приход антихриста представлял отдаленную перспективу, которой еще должен предшествовать христианский мировой порядок, то для православных он «близ есть при дверех».38 

Несмотря на то, что под самодержавной властью понималась независимость царя от чьего бы то ни было волеизъявления (русские цари презирали западных монархов за разделение ими властных полномочий с представительными органами), его правление ограничивалось религиозной традицией. Эпанагога предписывала царю целый спектр поведенческих стереотипов. Табуизировались любые политические предприятия, противоречащие правилам Церкви. Светские законы, расходившиеся с церковными канонами, объявлялись недействительными. Как царь синтезировал божественную и человеческую природу, византийское право соединяло в единой системе законы и канон. Для иллюстрации тезиса о нравственной ограниченности власти византийского императора Л.А. Тихомиров ссылался на историю правления императора Маврикия. Василевс не предоставил вовремя подкреплений одной из наиболее своевольных частей своей армии, попавшей вследствие того в плен, а затем долго торговался о выкупе пленных, пока тех неприятели не перерезали. Казалось бы, в политической истории известны и более греховные поступки, но страх кары Божией предопределил аномальное с точки зрения современных государственных деятелей поведение. «И вот, - повествует Л.А. Тихомиров, - начинается эпизод, которому нет примеров в истории. Маврикий пишет ко всем патриархам, епископам, святым пустынниками, и всех просит, чтобы они молились Богу о том, чтоб Он покарал его, императора, в зде
Примечания

 1 Юнг К.Г. Душа и миф: шесть архетипов. Киев, 1996.С.15.

 2 История Китая с древнейших времен до наших дней. М., 1974. С.36.

 3 Хюгнер К. Истина мифа. М., 1996.С.202-203, 214.

 4 Пропп В.Я. Русские аграрные праздники. Л., 1963.

 5 Полосин В.С. Миф. Религия. Государство. М., 1999. С.75-76.

 6 Дугин А.Г. Метафизика Благо