Реферат: Небесные весы Мизан

Михаил Баженов


Небесные весы Мизан


И вот сотворил Господь Всевышний смерть

и сокрыл её от всех своих остальных творений за тысячью покрывал,

и была эта смерть больше небес и земли,

и связал её Всевышний семидесятью тысячами цепей,

длина каждой из которых – тысяча лет пути.


Предание от Мухаммеда


12 декабря 1991 года

Бывший пионерский лагерь у селения Сержень-Юрт, Чечня


– ...И помни: момент, когда тебе надо будет сделать своё дело, может придти через годы. Но ты каждую секунду должен быть готов выполнить священный долг и ждать всё это время так, как будто от тебя и только от тебя зависит судьба твоего народа. Нас так мало, что никто не имеет права быть слабым!

Джохар Дудаев воспалённым взором заглянул в глаза Руслана и порывисто обнял его, уколов щёку жёстким седеющим усом. – Я верю в тебя! В нас течёт одна кровь.

Президент стремительно вышел. За ним, зачем-то ещё раз свирепо обшарив Руслана ненавидящими взглядами, последовали увешанные разнокалиберным оружием телохранители.

Он в очередной раз ощутил себя статистом, случайно оказавшимся на съёмках какого-то дилетантского фильма про войну: парадно-полевая форма президента Республики Ичкерия1 напомнила ему не то мундиры эсэсовцев дивизии «Мёртвая голова» из киноэпопеи «Освобождение», не то наряды азиатских эмиров с почтовых марок старинных колоний.

«Так получается, я буду чеченским Штирлицем в тылу врага. Вот только разницу между врагами и своими мне предстоит определять самому», – мелькнуло в несвязных мыслях Руслана, но тут сзади как всегда неслышно приблизился Абу-Бакр и крепко взял его за локоть: – Пойдём, брат. Теперь тебе предстоит дать священную клятву.

– ...Во имя Аллаха милостивого и милосердного! – вслух читал Руслан написанные кем-то на бумажке слова, искоса поглядывая на стоящих рядом. Под вязаными масками никого узнать он так и не смог.


Всё, что водоворотом переменило его жизнь, произошло слишком уж стремительно. Ещё какой-то месяц назад, томясь на лекции по топографической анатомии, он писал записки друзьям, договариваясь, куда пойти после института – пить пиво в ресторане «Дарьял» на проспект Революции (днём там было дешевле) или пригласить девчонок, с которыми они познакомились в минувшее воскресенье на набережной Сунжи, посмотреть новый французский фильм в кинотеатре Челюскинцев...

Но вот он вдруг стоит среди пахнущих крепким пóтом бородатых джигитов в камуфляже и с серьёзным видом, запинаясь читает слова, что ещё вчера показались бы ему взятыми из какой-нибудь исторической книжки, которых было так много в отцовской библиотеке:

– ... Я – раб Аллаха, становясь воином Аллаха...


В тот, резко переменивший его судьбу 1991 год, Чечня кипела уже не на шутку.

От искр горбачёвской гласности веками тлеющий Кавказ полыхнул вырвавшимися наружу языками огня, и в воздухе всё ощутимее чувствовался грозный запах большого пожара.

Вокруг сначала исподволь, полушёпотом, но затем всё чаще и громче зазвенело горским клинком слово «независимость», а потом вдруг словно заклинание стало на все лады повторяться имя однофамильца Руслана – генерала Дудаева, слыша которое он первое время вздрагивал, словно неожиданно вызванный к доске школьник. Даже отец – в общем-то далёкий от политики человек, хотя и давний поклонник Авторханова2 – восторженно рассуждал о мятежном генерале как о новом чеченском мессии.

Идею «независимости» Руслан до конца уяснить так и не мог. Независимости от кого? И главное – зачем? Он и так чувствовал себя вполне независимым.

Ему, только что поступившему на первый курс Грозненского меда, верилось, что эти смутные события обойдут его стороной. Будущее, привлекательно мерцающее впереди, представлялось ясным и прямым, словно линия, прорезанная решительным скальпелем. Жизненный путь отца – известнейшего в республике хирурга Бекмурата Дудаева – с детства казался ему непререкаемым эталоном.


Новость о перевороте в Москве 19 августа Руслан воспринял с тайным внутренним облегчением, полагая, что теперь-то уж всё точно вернётся обратно к прежним, уютным временам. Однако на его удивление, люди вокруг были уже совсем не те. Многие даже из числа его знакомых без раздумий ринулись защищать ельцинский Белый Дом, цепляясь за подножки забитых поездов, безо всякого расписания отправляющихся в Москву. Насчёт Ельцина никто особенно не обольщался, но победа ГКЧП означала бы для чеченцев, что им не видать независимости ещё многие годы.

Площадь Свободы в центре Грозного заполнилась народом. Кругом строили баррикады и тут же записывали добровольцев в «национальную гвардию». Руслан ходил по ставшими вмиг неузнаваемыми улицам своего города, расцветшего диковинными зелёно-красно-белыми флагами, и с изумлением наблюдал, как на площадях азартно пляшут лезгинку, как под улюлюкание выталкивают из здания Совмина членов парламента, вовремя не осудившего путчистов, с каким устрашающе остервенелым восторгом толпа на площади Минутка скандирует имя выступающего перед ними Дудаева, сделавшегося теперь фактическим правителем Чечни, заглушая его речь выкриками: «Свобода или смерть!»

Стихия народного ликования подхватила даже обычно невозмутимого отца, в восторге выбегавшего на улицу и палившего в воздух из старинной охотничьей берданки, приветствуя приход нового лидера. В порыве экзальтации отец даже попытался было найти с генералом родственные связи, однако стремительно охладел к нему сразу после введения запрета на практику мужчин-гинекологов и других шариатских строгостей в медицине.

– А я-то полагал, будто мы уже переросли это мракобесие! – со свойственным ему сарказмом сетовал отец. – Ну зачем, зачем нужно поворачивать цивилизацию вспять? Ислам – самая юная и прогрессивная из всех больших религий, и непростительно глупо превращать её в окостеневшую догму. Неужели мы ничему не смогли научиться на исторических заблуждениях христиан и иудеев?


Всеобщая мобилизация мужчин от 15 до 55 лет была объявлена в конце октября сразу после официального избрания Дудаева президентом, но Руслан поначалу надеялся было, что студентам от призыва удастся отвертеться как в прежние советские времена.

Однако события неумолимо развивались по своей безжалостной логике. Разгневанный самоуправством чеченцев Ельцин, немедленно ввёл на территории строптивой республики чрезвычайное положение, на что Дудаев ответил провозглашением независимости Чечни, заявив о её выходе из состава Российской Федерации. Конфликт встал на необратимые рельсы.


Восьмого ноября, по никому не понятной инерции всё ещё остававшимся праздничным выходным днём, к ним прямо домой завалилось несколько человек в форме дудаевской Национальной гвардии. Семье было торжественно объявлено о зачислении Руслана в элитное спецподразделение армии Ичкерии.

С матерью, испуганно глядевшей на него застывшим взглядом, ему даже не дали толком проститься. Сестрам вообще не позволили выйти из их комнаты. Разрешили лишь несколько минут поговорить с отцом.

Как всегда суровый отец держался прямо и с достоинством, но было видно, что ему нелегко подбирать для единственного сына прощальные слова.

– Нам будет тяжело без тебя, но так, видимо, нужно. Помни чему я тебя всегда учил, не опозорь свою семью. Сделай всё, что от тебя потребуется для своего народа.

Он помолчал, потом с неожиданной теплотой обнял его, взъерошив русые волосы, решительно махнул рукой и быстро прошёл к себе в кабинет.


Спустя несколько минут Руслан трясся в равномерно покрытом серой грязью УАЗике, вслушиваясь в громогласные рассуждения гвардейцев о войне, и спазматическими толчками осознавая, что его привычный мир навсегда остаётся на исчезающих в заляпанном окне машины любимых улицах Грозного.

– О чём загрустил, брат? Жизнь у нас теперь весёлая начинается! На, закури, – радостно толкнул его в бок молодой золотозубый джигит в мохнатой папахе, типичный «гурон»3 с зажатым между колен АКМ-ом, и хотя Руслан в жизни курил всего несколько раз, он, вздохнув, неловкими пальцами выскреб сигарету из прыгающей перед ним красно-белой пачки «Мальборо».

Когда жёлтый свет фар заплясал на полосатом шлагбауме, ему в руки сунули пропахшую табаком вязаную маску: – Надевай. Курсантам снимать на территории лагеря строго запрещается. Рассказывать друг другу о себе тоже. Твоё имя в лагере – Ибрагим.


В этом пионерском лагере на левом берегу Хулхулау, с ретроспективно издевательским названием «Смена», Руслан ещё школьником бывал три или четыре раза, однако сейчас почти ничего не напоминало здесь о благостных советских временах.

Лагерь больше походил на огромную партизанскую базу – под чинарами стояли пятнистые джипы и БТРы с расчехлёнными пулемётами, между растянутыми маскировочными сетками дымились полевые кухни, по асфальтированным тропинкам по-хозяйски расхаживали вооружённые бородатые люди в папахах и чеченских тюбетейках – кто в камуфляже, а кто в джинсах. Временами слышалась гортанная арабская речь.

«Откуда это всё взялось? – недоумевал Руслан. Ещё вчера за вполголоса произнесённое слово «независимость» можно было угодить в тюрьму, а сегодня у Чечни уже есть своя собственная армия!»

Кругом, заглушая все остальные слова, всё громче звучало слово «война». О войне все говорили как о чём-то неизбежном и само-собой разумеющемся.

– Время пришло! – возбуждённо повторяли командиры. – И человек, которого ждали чеченцы, тоже пришёл. Но Россия нас просто так не отпустит – за свободу придётся заплатить кровью. Только война даёт отпор войне!

Руслан до конца не мог поверить в возможность войны. Казалось, что несмотря на воинственный настрой, разум в конце-концов возобладает, и всё станет на свои места. Да и как может огромная Россия напасть на свой собственный маленький народ? Он почему-то был уверен, что скоро эти военные игры закончатся, и все, утихомирившись, разойдутся по домам.


Впрочем, скоро ему стало не до размышлений. С первого же дня за новобранцев взялись жёстко и серьёзно. Ещё до восхода солнца их без суеты и шума поднимали с лежанок, и после краткой молитвы они бесконечно долго бежали, спотыкаясь, по горным тропинкам, обвешанные тяжеленными сумками с погромыхивающими камнями.

После завтрака начиналась огневая подготовка, прерываемая лишь для совершения полуденного намаза. От трескучей пальбы со всех сторон звон в ушах скоро переставал быть слышимым и будто ватой плотно окутывал голову. Они стреляли из автоматов и пистолетов, лёжа, стоя, на бегу, в падении, с разных рук, целясь и навскидку, и очень скоро первой реакцией Руслана на неожиданный шум или движение стало моментальное вскидывание ствола.

Учили их управляться со снайперскими винтовками, противотанковыми гранатомётами и даже с зенитными установками, разъясняли тактические секреты ведения боя в условиях горной местности и в городе.

По окончании обеда следовала ещё одна молитва и «партполитработа» – так Руслан обозвал про себя религиозные занятия. На этих уроках его главной задачей было не заснуть во время распевного чтения Корана.

– ...И никак не считайте тех, которые убиты по пути к Аллаху, мёртвыми... – слышал Руслан сквозь дрёму доносившийся речитатив муллы, умудряясь сохранять вертикальное положение только благодаря мерному раскачиванию в такт со всеми сидящими. – Нет, они живые. Они у Господа своего получают удел, радуясь тому, что даровал им Аллах из Своей милости...

Руслан, хотя и считал себя мусульманином, однако в глубине души всё-таки не был по-настоящему верующим человеком. В семье его воспитывали в духе уважения к духовным людям и народным традициям, но в этом не было бездумного религиозного поклонения. Он привык с малых лет относиться к религии скорее как к таинственной детской сказке, окутанной ароматным дымком древности, нежели к обязательным для выполнения нормам поведения и морали, имеющим отношение к нему лично.

Поэтому теперь Руслана иногда даже смешили нелепые или неуклюжие доводы, призванные подтвердить существование Аллаха или неоспоримую истинность Ислама. К счастью, под вязаной маской никто не мог видеть ироничного выражения его лица.

– ...Разве не видите вы птиц, покорных в воздухе небесном – их поддерживает в небе только сам Аллах. Поистине, в этом – знамение для людей верующих!

Однажды он всё-же не выдержал и спросил имама, стараясь чтобы вопрос прозвучал как можно более почтительно:

– Скажите, учитель, а почему из этого следует, что истинен именно Аллах? Ведь каждый, кто верит в другого Бога, может привести те же самые аргументы.

Старец сначала опешил от дерзости вопроса, потом задумчиво пожевал губами, и припомнив что-то, торжествующе поднял трясущийся палец:

– Технарям, любителям научных фактов могу предложить аргумент Аллаха на теле человека, который у всех мужчин перед глазами их. Каждый мужчина ежедневно видит, что изливаемая им моча выходит из мочевого канала закрученная по резьбе. Кто это сделал? Неужели слепая природа? Не очевидно ли, что это разумное, чистейшей воды специальное гигиеническое приспособление, сделанное, чтобы человек не обрызгался своей мочой? И только мунафик4 после этого может усомниться в существовании Аллаха!

Все окружающие оглянулись на Руслана осуждающими глазницами вязаных масок.

После этого случая он рассудительно решил не играть больше с огнём веры, и, заглаживая немилость, всегда первым вызывался отвечать на задаваемые наставниками вопросы. С его цепкой памятью, ничем теперь не отягощённой, было несложно цитировать почти дословно услышанные единственный раз суры, и скоро даже имамы стали относиться к нему с уважением, как к лучшему знатоку Корана среди курсантов.


Вслед за духовной накачкой их гнали на занятия рукопашным боем. Поначалу ничему особенному не учили: они прыгали друг на друга из-за кустов, с весёлым остервенением дрались деревянными ножами, до изнурения отжимались от земли. Инструктора, посмеиваясь, наблюдали за ними, изредка подсказывая что-то или давая советы. На просьбы показать что-нибудь настоящее, отделывались кратким: «Вы ещё не готовы», или смеялись: «Сначала пусть мышцы на костях нарастут!»

После Магриба – вечернего намаза – в слабо освещённых корпусах курсантов посвящали в диверсионные хитрости: обращению со взрывчатыми веществами, изготовлению взрывчатки и детонаторов из подручных материалов, правилам закладки устройств, а затем они сразу бежали на ночные стрельбы – на звук или на внезапно вспыхивающий свет.

До палаток они добредали совершенно измождёнными. Занимавшийся в школьной секции дзюдо Руслан всегда считал себя спортивным человеком, но после первых же дней в лагере уяснил, каким изнеженным и немощным существом он на самом деле являлся. Путаясь в словах заключительной ночной молитвы сквозь окутывающий сон, он думал, что даже яхь5 не заставит его покрытое ссадинами и синяками тело через несколько часов вскочить и проделать то же самое, от чего с каждым днём всё больше ломило все мышцы и суставы.

Однако назавтра всё повторялось, становясь ещё более мучительным. Ему даже приходила в голову мысль убежать из этого невесть зачем вторгшегося в его жизнь лагеря, но он не мог так поступить из страха оказаться опозоренным. Да и сил куда-либо бежать уже не оставалось.


На одном из занятий по рукопашке задание было как можно быстрее повалить противника на землю. Когда он, пыхтя и наступая на ноги, пытался по-дзюдоистски одолеть упирающегося соперника, дёргая за отвороты его бушлата, на плечо вдруг властно легла чья-то тяжёлая рука.

Недоумённо оглянувшись, Руслан увидел Абу-Бакра – огромного, мрачного бородача с разлапистой медвежьей походкой, который частенько появлялся на занятиях, молчаливо разглядывая новобранцев. Над выглядывающей в разрезе пятнистой формы тельняшкой у него на груди густо сплетались, точно свалявшееся войлочное одеяло, чёрные волосы. Судя по почтительному отношению к нему со стороны инструкторов, он был здесь одним из начальников. В его тёмных глазах постоянно тлели угольки какого-то неугасимого огня.

– Чего ты его жалеешь? – презрительно поинтересовался он. – У тебя не должно оставаться никакой жалости. Ни к врагу, ни к другу, ни к себе.

Крепко держа Руслана за воротник, он локтем задрал ему подбородок и неожиданным ударом ноги чуть выше колена сшиб на землю. Резкая боль пронзила Руслана от пяток до позвоночника, едва не парализовав его. Он встал, пошатываясь и потирая онемевшую ногу, недоумённо глядя на Абу-Бакра.

– Ну и что ты стоишь как…? – тот не смог сразу подобрать обидного сравнения и наконец насмешливо изрёк: – Колбаса! – С этим словом он открытой ладонью коротко ударил Руслана в грудь.

Рухнув навзничь в кусты, Руслан несколько секунд не мог дышать. Вернувшийся в лёгкие кислород вспенил в его крови волну оскорблённого достоинства. «Да по какому праву этот человек избивет меня как щенка!? Со мной никто и никогда не смел так обращаться!»

Выкарабкавшись из куста на четвереньках, он вытер кровь с губы и неожиданно бросился на Абу-Бакра, пытаясь ударить его головой в живот. Тот просто досадливо отмахнулся, посторонившись, и Руслан, потеряв равновесие, снова кубарем покатился по траве.

– На войне прав тот, кто сильнее, – назидательно пояснил Абу-Бакр. – Нечестных приёмов там нет. Если попадёшь в мою группу – научу быть сильным, – бросил он уходя.

Руслан затравленно поглядел ему вслед. Он ещё со школьных занятий в секции дзюдо знал за собой недостаток бойцовского честолюбия. Будучи сильнее многих, он быстро набирал преимущество в схватке, но ему тут же становилось жалко надломленного соперника, и он непроизвольно прекращал давление. Тренер вопил: «Дожимай его скорее! Добей!», но Руслану это казалось неблагородным – и он лишь топтался на месте, джентльменски поддерживая соперника за воротник ги6, ожидая пока тот придёт в себя, чтобы заново сразиться на равных.

Однако униженный противник, ощутив ослабление напора, бросался на него с утроенной силой, и в итоге Руслан частенько упускал победу в уже почти выигранных поединках. Тренеры скоро перестали считать его перспективным бойцом, и он занимался в основном для своего удовольствия.

Обезоруживающая бесцеремонность Абу-Бакра словно разом сняла с его подсознания психологические тормоза, и сейчас ему впервые остро захотелось беспощадно растерзать любого соперника, в полной мере доказать своё превосходство, подавляя чужую волю и не давая ни малейшего шанса для сопротивления.


К началу третьей недели он с удивлением начал ощущать какое-то странное удовольствие от усталости и даже боли, всё стало получаться с незаметной лёгкостью, а где-то в глубинах инстинктов разгорался азарт и вкус к противоборству. Порой он испытывал настоящее наслаждение, когда одним уверенным движением ему удавалось сбить с ног особо крупного противника, краем глаза ловя одобрительный кивок всё чаще появляющегося за его спиной Абу-Бакра.

– Хорошего коня раз хлестнёшь кнутом – он целый год резвый, – расслышал как-то Руслан его комментарий и ощутил небывалый прилив гордости.


Долгое время Руслан не мог понять, для какой же цели их так упорно натаскивают в этом лагере. Идейная обработка не была скоординирована: арабские муфтии и проповедники пытались вдолбить им ваххабитские ценности и идею всеобщего мусульманского Джихада. Однако переводившие их речи чеченские инструктора частенько вставляли свои собственные комментарии, из которых следовало, что для них важнее высоких идей было практическое отвоевание независимости Ичкерии от России, и уже, возможно, потом – создание Кавказского Эмирата «от Каспийского до Чёрного моря», но только, разумеется, с чеченцами во главе.

Бросалось в глаза, что чеченцы почти неприкрыто относились к исламу лишь как к средству привлечь на свою сторону арабов, получить от них деньги, оружие и политическую поддержку.

Объединяла их лишь ненависть и презрение к России и всем «нечестивым», что поначалу очень коробило Руслана. Среди инструкторов были и десантники, воевавшие в Афгане в рядах Советской Армии, и арабские добровольцы, сражавшиеся в то время против них на стороне моджахедов7. Теперь всех сделал братьями грядущий Джихад с Россией. Руслана тогда впервые ожгло парадоксальное осознание того, насколько условной и размытой может оказаться граница между врагами и своими.

Он не испытывал к России ненависти или даже неприязни. Среди его друзей с раннего детства было много русских, евреев, армян. Евреев, правда, в последние месяцы стало в Грозном заметно меньше – своим многовековым чутьём они раньше других распознали признаки надвигающейся грозы и стали исчезать: кто подальше в российскую глубинку, а кто – в Израиль. Руслан не мог этого постичь: как это – уехать из своего насквозь знакомого мира в другой, неуютно-чужой, с непонятными, кем-то установленными правилами...

Однако первый настоящий урок национализма преподнёс ему, как это ни странно, отец. После драки, затеянной всеми ненавидимым Ильясом Хабиевым, из института собрались отчислить давнего друга Руслана – Сергея Волхонцева, вступившегося за оскорблённую Ильясом девушку. Сергея представили зачинщиком драки и шовинистом. Все знали, что произошло на самом деле, но ни у кого не хватало духу заступиться – в ту пору как раз претворялся в жизнь лозунг поддержки национальных кадров.

Возмущённый Руслан пришёл к отцу и попросил вмешаться. Одного слова Бекмурата Дудаева перед ректором оказалось бы достаточно, чтобы спасти Сергея.

Он был уверен, что отец, всегда учивший его честности и справедливости, немедля бросится помогать его другу. К его удивлению, всегда по-хирургически решительный отец стал как-то мяться, отводить глаза, а потом сославшись на занятость, попытался и вовсе закончить разговор.

– Папа, но ты же знаешь, что во всём виноват Ильяс, – напрямую заявил тогда Руслан. – Почему ты не хочешь встать на сторону правды?

– Видишь ли, Ильяс – наш дальний родственник по линии матери, и меня многие осудят, если я выступлю против него.

– Но ведь всем известно, что он негодяй! А Сергей – замечательный парень, к тому же он мой давнишний друг....

Отец поправил очки и сказал фразу, потрясшую Руслана на всю жизнь: – Запомни навсегда: любой, даже самый негодный соплеменник всё равно во сто крат лучше самого замечательного русского. Никогда не иди против своих. Ступай, и не вмешивайся в это дело.


Особенно обескураживала Руслана в лагере даже не столько серьёзность подготовки к войне, сколько решимость воевать самыми жестокими методами и способами.

– Во имя Джихада позволено всё, – внушали им. – Можно обманывать, можно убивать женщин и детей, можно совершать грехи, запрещёные Кораном. Главное, чтобы ваши истинные помыслы при этом были обращены к Аллаху. Он один видит всё, он простит вам всё, что пришлось совершить во имя его.

Руслану не хотелось убивать никого, даже во имя Аллаха. До сих пор он был убеждён в том, что его предназначение – спасать людей. Жизнь грубо ломала сложившиеся о ней представления, и он чувствовал себя загнанным за какую-то ограду, откуда уже нет выхода. Порой он вообще переставал что-либо понимать.

Он уже давно не имел представления, что происходит в окружающем мире. Все скудные новости, которые им сообщали, сопровождались примитивными разъяснениями инструкторов, из которых следовало лишь, что вся планета охвачена пламенем войны мусульман с неверными.


Где-то через месяц многое прояснилось.

Однажды вечером Абу-Бакр забрал его прямо после вечерней молитвы, и молча повёл куда-то по тёмной тропинке вдоль уже покрытых инеем палаток. Наконец они остановились.

– Всё. С завтрашнего дня шутки заканчиваются, – раздельно заговорил он. –Начинается настоящая подготовка. Президент, да хранит его Аллах, назначил меня командиром отряда организации диверсий в тылу врага. Тебя я беру в самую секретную группу. Элита из элит. Остальные, – он равнодушно кивнул на пробегавшую мимо них группу с автоматами, – пушечное мясо, от них через полгода войны десять процентов останется. А вы – каждый на счету. От любого из вас может зависеть исход борьбы.

– А что это за группа такая? – хрипло спросил заинтригованный Руслан.

– Глубинного внедрения. Будете работать «под крышей» в глубоком тылу врага. На самых разных объектах, куда только сможете проникнуть – в армии, милиции, правительстве, на больших предприятиях, в банках, больницах – у кого какие способности. Подбираться как можно ближе к наиболее уязвимым местам. «Семнадцать мгновений весны» видел? Только тебе не надо будет ничего по рации в центр передавать – светиться строжайше запрещено.

– А что надо будет делать?

– Ждать. Спокойно работать не покладая рук, быть на отличном счету, но оставаться в постоянной готовности и ждать сигнала. Когда придёт время, разрушим всю их империю к шайтану одним ударом!

Руслан с недоверием посмотрел на него.

– Что смотришь? – усмехнулся Абу-Бакр. – Открытую войну с этой махиной нам не выиграть. Крови мы из них попьём много, но победить можно лишь ударив в нужный момент разом по самым болевым точкам. А этот момент надо долго готовить и терпеливо ждать.

Он сплюнул. – Всё. Остальное узнаешь на занятиях. Завтра у вас – священная клятва в присутствии самого Президента, да продлит Аллах его годы. Он хочет встретиться с каждым из вашей группы лично.


Несмотря на усталость, Руслан в ту ночь долго не мог заснуть. Под волчий вой ветра он пытался расставить в голове по местам то, что ему стало теперь известно. Его одолевали разноречивые чувства: с одной стороны распирала гордость от своей избранности и причащению к настоящим взрослым делам, но вот относительно правильности этих дел он по-прежнему испытывал серьёзные сомнения. Тревожила и необратимость лежащего перед ним пути – он подспудно чувствовал, что встав на него, остановиться или свернуть в сторону вряд ли удастся.

Однако, душа его буквально пела от того, что напрочь исчезло противное ощущение себя наивным барашком, которого ни о чём не спрашивая деловито готовят к закланию. Напротив, ему приказано жить и заниматься своим любимым делом – медициной. И главное: он не должен будет никого убивать. По крайней мере в ближайшее время.

Невероятным везением казалось и то, что ему доверяют настолько, что собираются практически предоставить самому себе. «Ну и что же я мучаюсь? – наконец с каким-то ожесточением одёрнул он свои сомнения. – Мне пока никто не приказывает совершать что-то ужасное. Ну а там – всё как-нибудь разрешится само собой. Отказаться делать то, с чем не согласен, никогда не поздно – даже в Коране говорится, что Всевышний всегда оставляет человеку выбор между Добром и Злом», – с облегчением решил он, безмятежно засыпая.


Утро выдалось пронизывающе холодным. Декабрьский ветер нёс с предгорий колючий мелкий снег. Шерстяная маска, которая так раздражала его в первые недели, по такой погоде была очень кстати.

При выходе из столовой после завтрака кто-то молча взял его за руку и решительно направил к уже построенной в стороне группе человек из шестидесяти, перед которыми расхаживал озабоченный чем-то Абу-Бакр, разговаривая по рации. Увидев Руслана, он лишь показал пальцем на его место в строю.

Руслан украдкой огляделся, но не смог узнать никого из тех, с кем он несмотря на строгий запрет всё-же познакомился за эти дни. Почти без слов их повели к отдалённому строению, вокруг которого густо толпились вооружённые люди, а у двери с ручными пулемётами наперевес в ряд стояли национальные гвардейцы.

Перед входом их тщательно обыскали, после чего провели в большую комнату и рассадили на стоящие посередине обшарпанные стулья. В комнате воцарилась почти полная тишина – слышалось лишь поскрипывание стульев, да изредка чей-то приглушённый простуженный кашель.

Через несколько минут принялись заводить по одному в обитую свеже-пахнущей кожей дверь, неуместно шикарную в этой аскетической обстановке. Имён не называли – просто указывали пальцем и кивали головой в сторону двери, перед которой, расставив ноги, стояли ещё более свирепые на вид гвардейцы.

При входе его зачем-то обыскали ещё раз, правда на этот раз больше для вида. – Когда войдёшь – снимешь маску перед Президентом, – тихо сказал ему кто-то, подталкивая в спину.

Руслан оказался в просторном зале, в другом конце которого за огромным столом сидел, как ему показалось, очень небольшой человек, кого он даже не сразу узнал. Возможно, он выглядел меньше оттого, что его окружали настоящие гиганты, обвешанные всевозможным оружием. От растерянности Руслан позабыл о маске.

– Маску – снять! – грозно крикнул кто-то из охранников, и Руслан поспешно стащил с головы шерстяной чулок.

– Руслан Дудаев, – спокойно объявил кто-то. Президент с интересом поднял голову от лежащих перед ним бумаг и вышел из-за стола.

– Сын Бекмурата Дудаева? Докладывают, один из лучших курсантов. Что-ж, неудивительно: породистый птенец в гнезде петь начинает. Подойди сюда, дорогой мой – я хочу тебя обнять.

Он решительно двинулся навстречу Руслану, и телохранители, заметно напрягшись, приподняли стволы. –Твоя семья – гордость чеченской нации. Я лично позабочусь, чтобы с ними всё было в порядке. Тем более мы, кажется, родственники? Вы ведь тоже из тейпа Ялхорой?

Генерал остановился в шаге от Руслана, пристально глядя на него: – Что-ж, твоя судьба могла быть другой, но мы не выбираем время – время выбирает нас. Может быть то, что тебе предстоит сделать, окажется для нашего народа ещё важнее того, чем всю жизнь занимался твой отец. И может быть то, что он воспитал такого сына – его главная заслуга перед Ичкерией.

Он помолчал. – Наша страна надеется на тебя. Чечне предстоят очень нелёгкие испытания. Трудно сказать, кому будет тяжелее: нам, проливающим кровь на своей земле, или вам – кто стиснув зубы должен будет ждать нужного часа вдали от Родины. И помни: момент, когда тебе надо будет сделать своё дело, может настать через многие годы. Но ты каждую секунду должен быть готов выполнить священный долг и ждать всё это время так, как будто от тебя и только от тебя зависит судьба твоего народа. Нас так мало, что никто не имеет права быть слабым!

Президент воспалённым взором заглянул в глаза Руслана и порывисто обнял его, уколов щёку жёстким седеющим усом. – Я верю в тебя! В нас течёт одна кровь.


– ...Я – раб Аллаха, становясь воином Аллаха, – запинаясь, читал Руслан написанные кем-то на бумажке слова священной клятвы.


Как и обещал Абу-Бакр, круто изменилось многое. Их группу перевели из палаток в тёплый барак в отдалённом уголке лагеря, и даже кормили в отдельной столовой, так что с этого времени они почти не видели остальных курсантов.

Занятия теперь стали намного более качественными, а по многим дисциплинам чуть ли не индивидуальными – на каждые три-четыре человека у них приходилось по инструктору. Абу-Бакр частенько вёл некоторые уроки сам, особенно по рукопашному бою с оружием и без. В этом деле он являлся бесспорным авторитетом.

Физически Руслану уже было почти совсем не тяжело. Он с лёгкостью и даже удовольствием бегал по горам, набивая в истрёпанную сумку побольше камней, возился с гирями и штангой, по многу раз повторял сложные комплексы упражнений на дыхание и растяжку. В рукопашке его признавали одним из лучших. Измождённо падая в ночной тишине на лежанку, он испытывал ощущение хорошо сделанного за день дела.

И вообще ему даже стало нравиться то, чем они занимались. Ещё никогда он не чувствовал себя таким сильным и уверенным в себе. Он уже сейчас знал и умел столько, что, казалось, мог бы единолично развалить инфраструктуру какой-нибудь небольшой страны. Не очень хотелось думать, что все его знания и навыки, обретённые в духе здорового соперничества, годятся лишь для разрушения и чьей-то гибели. Но пока это казалось несуразной абстракцией, и он гнал такие мысли прочь. Романтика игры в войну захватывала его словно в детстве.

Стреляли они теперь, правда, гораздо меньше – только из пистолетов и снайперских винтовок разных систем, да и то в основном для тренировки твёрдости руки. «Пистолетов у большинства из вас не будет. Вашим главным оружием должна стать вера» – беспрестанно внушали им. Владение ножом, однако, отрабатывали с ними до совершенства – «настоящий горец рождается и умирает с ножом».

На специальном полигоне они занимались вождением автомобиля, изучением улиц Москвы, Санкт-Петербурга, других больших российских городов. Руслан и до лагеря умел неплохо водить. Ещё старшеклассником он любил после вечеринки с друзьми лихо прокатиться, дудя в клаксон отцовской «Волги», по ярко освещённому ночному проспекту Ленина, попав однажды из-за этого в неприятный переплёт: машину занесло, и задним крылом он задел пешехода на перекрёстке. На его счастье, начальник районной милиции оказался пациентом отца, и дело закрыли, списав вину на прохожего, но отец после этого случая несколько месяцев не давал ему ключей от машины.

Здесь их учили «экстремальному» вождению: разворачиваться на месте, выруливать из заносов, носиться не тормозя по льду и снегу, преследовать и уходить от погони.

Особое внимание уделялось доскональному знанию Москвы. «Работать вы будете в разных местах, но в конце-концов всё сойдётся в Москве. Там их сердце».

Москва представлялась ему таинственной и волнующей страной. Там он бывал только однажды в возрасте двенадцати лет с отцом, и помнил лишь ощущение невероятной энергии огромного города, спешащего мимо него по миллионам важных дел, пренебрежительно не замечая маленького провинциального мальчика со смятым рублём в кармане смешного пальто. Теперь он с особым вожделением ожидал наступления поры, когда ему предстоит завоёвывать и подчинять себе этот исполинский высокомерный мегаполис.


Поначалу Руслану очень не хватало чтения. С ранних лет он привык постоянно что-то читать, и, порой к насмешкам окружающих, читал всё что попадалось на глаза, даже объявления на столбах и рекламу в автобусах. Здесь учебников у них не было, кроме Корана читать было практически нечего, да и казалось даже смешным представить себе художественную книгу в окружающей суровой действительности.

Однако спустя какое-то время ему стало даже комфортно от этого лёгкого туманного вакуума, образовавшегося внутри головы, которую больше не надо было лихорадочно забивать нужными и ненужными знаниями, в большинстве своём годящимися лишь для следующего экзамена. Теперь на этот очистившийся лист огненной вязью плотно укладывались торжественные строки вечного Корана:


^ Вот приведётся человек на суд и принесут за ним

девяносто девять книг его грехов,

каждую из которых не объемлет взор!

и положатся эти книги на левую чашу небесных весов Мизан 8,

и устрашится человек,

ибо не найдётся у него дел для правой чаши,

но скажет Аллах Всевышний: Принесите его хорошее дело.

и принесут один лист бумаги с надписью на ней:

нет Бога кроме Аллаха!

и когда положат этот лист в правую чашу,

она перевесит девяносто девять великих книг грехов этого человека!


На чтениях Священного Писания он теперь не дремал, а всё внимательнее вслушивался в старинные стихи, которые уже не казались столь бессмысленными и оторванными от реальной жизни. Многие высказывания древних напротив были полны ценных житейских реком22 апреля 1993 года

Лагерь


Прошло ещё несколько тягуче-томительных месяцев. Каждый день они снова и снова повторяли то, что, казалось, было уже и так отработано до совершенства. Удары, броски, выстрелы, взрывы... Удары, броски, выстрелы, взрывы... «Вы должны уметь делать это так же хорошо даже через много лет. – говорили им, – А возможностей для тренировок скорее всего уже