Реферат: Духовник «опытного странника»

ДУХОВНИК «ОПЫТНОГО СТРАННИКА»

Его старцы

Анонимный автор одного из первых биографических очерков о Григории Ефимовиче писал: «Вся жизнь Распутина с момента его выезда из села Покровского и времени первого появления в Петрограде носит поистине таинственный и загадочный характер»1. Так оно и есть вплоть до сегодняшнего дня.

Часто приходится слышать: а был ли у Г.Е. Распутина духовник, кто его наставлял, к кому он обращался за советом?

Ставят вопрос и в более резкой, даже обличительной форме: «…Пусть нам ответят: кто был его духовным отцом? Православные люди, вдумайтесь и сделайте выводы: у старцев Распутин не окормлялся, а постоянного, серьезного и вдумчивого духовника у него не было»2. (Когда говорят так, обычно имеют в виду себя – «постоянного, серьезного и вдумчивого»…)

На основе таких желательных «для дела» догадок составлено т.н. приложение № 4 к докладу митрополита Ювеналия на Архиерейском соборе 2004 г., в котором, в частности, утверждается, что подвизался Григорий Ефимович «самостоятельно, без какого-либо духовного руководства». А вот и «доказательство» (вполне в духе А.Я. Вышинского: признание – царица доказательств): ссылаясь на «Житие опытного странника», составители приложения пишут: «О своих духовных наставниках, если таковые и были, автор “Жития” умалчивает». Ну, а что если «таковые» всё-таки действительно были?

«Мы ленивы и нелюбопытны»? Или просто так «удобно»?

А, может, просто всё сдводится к современным требованиям, когда насельники монастырей обязаны назвать в анкете своих духовных отцов. Но молчание Распутина и в таком случае простительно. Он такой анкеты не получал.

Однако шутки (хоть и с весьма печальным подтекстом) в сторону. Все наветы подобного рода восходят к «свидетельству» митрополита Вениамина (Федченкова). Однако даже по форме своей его слова – не свидетельство, а, скорее, рассуждение или предположение, сделанное на основе позднейших размышлений: «…Он подвизался без руководства, самостоятельно и преждевременно вышел в мiр руководить другими»3. Судя по всему, внешняя простота Григория Ефимовича, некоторая его словоохотливость и откровенность имели все-таки свои строгие границы.

Для каждого, ведущего духовную жизнь совершенно очевидно, что наличие духовника, как и вообще духовное руководство и послушание, – тайна человека перед Богом. Не было никогда на Святой Руси моды духовниками хвалиться. Кто знал духовника о. Иоанна Кронштадтского? Блаженной Ксении? Преподобного Серафима? Но главное – кто спрашивал? Был человек Божий, к нему и шли… Какие уж тут бумажки?..

И всё же узнать того, у кого духовно окормлялся Григорий Ефимович, важно не столько для того, чтобы разоблачить очередные выдумки, а прежде всего для того, чтобы лучше понять его самого.

Глубоко изучавший родословие и наследственность, священник Павел Флоренский интересовался не только «генеалогией телесной», но и «генеалогией духовной». «…Как по физической наследственности предки кладут свои печати на свое потомство, – отмечал он, – […] в духовной жизни мы опять имеем дело с своего рода наследственностью, с передачею характерных черт духовному потомству…»4 И далее: «…Понять связанных между собою единством духовной жизни лиц, духовных родичей, т.е изучить духовный род, как одно целое, чрезвычайно важно и интересно. Вы понимаете, конечно, я разумею прежде всего старчество, как сообщение другому, духовному сыну, окормляемому […] умного делания, духовного созерцания, открывающего новые способности и новую жизнь. Вы знаете, что по учению аскетов, духовную жизнь можно, вообще говоря, получить не иначе, как от имеющего ее уже старца. Она, вообще говоря, не может быть самоначальной»5.

Это, между прочим, к сведению тех, кто, вопреки ставшим известным теперь фактам, продолжает писать о том, что Г.Е. Распутин «не имел наставника, не прошел школы послушания»6. Нельзя же, наконец, быть столь гордыми и самонадеянными, чтобы наше незнание и нелюбопытство возводить в абсолют.

«Ты должен неустанно молиться о том, чтобы тебе было даровано понимание и руководство»7, – так, по свидетельству дочери Матрёны, наставлял ее отца верхотурский монах Макарий, который, в конце концов, и стал старцем Григория Ефимовича.

О том, что он подвизался не без руководства, свидетельствует даже вдоль и поперек цитируемая книга «Житие опытного странника»: «Вот еще враг хитрый задает такие фразы и научает: “пустынники молились и постились и Сам Господь 40-дневный пост нес, а ты, что за человек, за молитвенник и за постник, попостуй и соединись с Господом”. Вот мы и начинаем постовать и молиться недели, не спрося ни у какого старца, а сами от себя. Что же получится? Получится самомнение и в глазах картина, что из подвижников подвижник, и будет видение и голос от иконы и потом что же? Враг так сумеет подойти с Божественной стороны, что и срисовать никак невозможно. С большого поста, от физической усталости заболевает спина и нервы расстраиваются и не хочет человек разговаривать ни с кем. Все кажутся в очах его из грешников, нередко голова кружится, от слабости падают на пол и часто становятся ненормальными. Вот где нас добил враг, где нам поставил сети: в посте, в молитве доспел нас чудотворцами и явилась у нас на всё прелесть. Тут-то мы забыли и дни и часы и Евангельское слово отстоит далеко от нас»8.

Вот, что, по Григорию Ефимовичу, означало подвизаться без духовника!

За свою, в общем-то недолгую, жизнь (прожил Григорий Ефимович всего 47 лет) ему пришлось общаться со многими подвижниками, людьми святой жизни. (О некоторых из них мы еще расскажем). Пока же упомянем о некой старице, у которой в 1890-е годы окормлялся Г.Е. Распутин. Об этом нам рассказал Л.Е. Болотин, утверждающий, что самолично читал сведения об этом в личном фонде Царя или Царицы в Государственном архиве Российской Федерации. Моему собеседнику накрепко врезалось в память предсказание этой сибирской духоносицы о том, что «в последние времена люди будут издыхать от лютых недоумений». (Не от голода, войн или болезней – от лютых недоумений!)

Но существовал и его старец. Именно к нему впоследствии Царственные Мученики посылали Своего духовника навести справки о духовном его сыне – Г.Е. Распутине. Позднее и сам этот старец по Высочайшей воле приезжал в Петербург свидетельствовать о чаде своем духовном. (Ни к настоятелю Покровского прихода послали, ни к какому-либо иному пастырю, а к о. Макарию, чей духовный авторитет был довольно высок и вне стен родной его обители.)

Именно это последнее обстоятельство старательно всячески обходит А.Н. Варламов, новейший биограф Г.Е. Распутина, неуклюже пытаясь даже отрицать очевидное9. Между тем автор фундаментального, основанного на изучении большого количества архивных источников, исследования о Верхотурской обители игумен Тихон (Затёкин) совершенно определённо пишет о том, что сам Г.Е. Распутин «считал своим старцем-духовником» о. Макария10.

Речь идет о монахе Макарии из Свято-Никольского Верхотурского монастыря.

Чисто внешне он был простой монах, не имевший даже священного сана, но людям православным, думаю, объяснять не надо, что «откровение помыслов» не есть исповедь, а само старческое окормление не находится в строгой зависимости от иерейского рукоположения. Среди Пустынных Отцов мало было тех, кто имел священный сан.

С Верхотурской обителью, с праведным Симеоном, покоящимся там в мощах, у Григория Ефимовича издавна существовала особая связь.

«Повелел ему это сделать, – писал, имея в виду начало странничества Г.Е. Распутина, будущий его злой гений, расстрига “Илиодор” Труфанов, – св. Симеон Верхотурский. Он явился ему во сне и сказал: “Григорий! Иди, странствуй и спасай людей”. Он пошел. На пути в одном доме он повстречал чудотворную икону Абалакской Божией Матери, которую монахи носили по селениям. Григорий заночевал в той комнате, где была икона. Ночью проснулся, смотрит, а икона плачет, и он слышит слова: “Григорий! Я плачу о грехах людских; иди странствуй, очищай людей от грехов их и снимай с них страсти”»11.

По другой версии, Г.Е. Распутин ходил в Верхотурский монастырь якобы вместо отца, давшего обет идти туда пешком, но медлившего с исполнением данного слова.

Наконец, считали, что на Григория сильно повлияла беседа его с будущим Владыкой Мелетием (Заборовским, 1869†1946).

«Жил, таким образом, Григорий до 30 лет, – писал помянутый нами политический ссыльный А.И. Сенин, – а потом вдруг резко и безповоротно изменил свое поведение: сделался чрезвычайно набожен, кроток, воздержан, совершенно бросил пить, курить, пошел по монастырям. Внешним поводом к тому послужило, как рассказывают, поездка его в Тюмень, куда он отвозил студента Духовной академии – монаха Мелетия Заборовского, который состоит ныне ректором Томской духовной семинарии»12.

Слышавший об этом, вероятно, во Дворце, рассказы воспитатель Наследника швейцарец Пьер Жильяр писал: «Однажды Распутину случилось везти в Верхотурский монастырь одного священника, который, завязав с ним разговор, был поражен живостью его природных дарований. Своими вопросами он довёл его до признания в его безпутной жизни, увещевал его посвятить Богу столь дурно применяемый им пыл. Эти убеждения произвели на Григория […] сильное впечатление…»13

Это был первый архиерей (хоть и ставший им впоследствии), встретившийся на пути Григория Ефимовича.

Владыка Мелетий, а в описываемое время студент Тобольской духовной семинарии Михаил Заборовский, родился в Тобольской губернии в семье священника. В октябре 1889 г., закончив семинарию, был рукоположен во иереи. Овдовев в 1891 г., в 1898 г. он был пострижен в монахи с именем Мелетий. После окончания Казанской духовной академии (1899) он был поставлен заведовать Миссионерским катехизаторским училищем в Бийске (1900). В 1904 г. о. Мелетий был возведен в сан архимандрита, а еще через два года (в 1906 г.) назначен ректором Томской духовной семинарии. 21 ноября 1908 г. его хиротонисали во епископа Барнаульского, викарий Томской епархии. Таким образом Владыка, по крайней мере с 1900 г. был связан со Святителем Макарием (Невским-Парвицким), впоследствии находившимся в общении с Г.Е. Распутиным. (В то время Владыка Макарий, известный алтайский миссионер, был архиепископом Томским14.)

Таков был первый путеводитель Григория Ефимовича в мiре духовном. Именно он наставил молодого покровчанина на добрый путь, чего горячо жаждала и душа его самого.

Не обходил будущий Владыка вниманием Распутина и позднее. (Видимо, тот чем-то ему запомнился.) В августе 1907 г. Григорий Ефимович рассказывал тобольскому священнику Александру Юрьевскому о том, что недавно «о. Мелетий был у своих родственников в Тюменском уезде и посетил даже его, Распутина», в Покровском15.

***

Сам Григорий Ефимович писал: «Вся жизнь моя была болезни. Всякую весну я по сорок ночей не спал. Сон будто как забытье, так и проводил всё время с 15 лет до 38 лет. Вот что там более меня толкнуло на новую жизнь. Медицина мне не помогала, со мной ночами бывало как с маленьким, мочился в постели. Киевские сродники исцелили и Симеон Праведный Верхотурский дал силы познать дух истины и уврачевал болезнь безсонницы»16. (Кстати, первого человека, исцелившегося от святых цельбоносных мощей Чудотворца, звали …Григорий. Был это слуга некоего воеводы Антония Савелова. Случилось чудо в 1692 г. при выходе гроба Правденика из земли, задолго до прославления, когда само имя Святого было еще неведомо17.)

Праведник, за 300 лет до того живший в Меркушине, в Туре, как и Григорий, рыбу ловил. «Рыбарь Чудотворец Симеон Верхотурский. Именно Рыбарь»18, – говорил о нем Распутин. Таким, за рыбной ловлей, был он изображен и на одной из сторон серебряной раки19. Жительствовал он в странничестве, работал по найму, а кончина наступила от чревной болезни.

Не только прошлое, но и само имя Праведника было на первых порах неведомо и лишь чудесным образом открыто одновременно митрополиту и местному священнику. Людская молва именовала его дворянином и даже Рюриковичем, оказавшимся в их краях то ли в связи с посольством в Китай, то ли вслед за сосланной в 1619 г. в Верхотурье несостоявшейся невестой Царя Михаила Феодоровича Марией Ивановной Хлоповой († 1633), а то и просто скрываясь20.

До сего дня зеленый откос крутого лугового берега в Меркушине прорывает целая группа серых камней, на одном из которых любил сидеть Симеон. «…Воды, напоенные в верховьях реки звоном верхотурских колоколов, в свое время притекают к избам Покровского»21…

Дочь Григория Ефимовича Матрёна, по семейным памятям, в своих воспоминаниях так пишет о первой попытке паломничества ее отца к праведному Симеону: «…Мало-помалу он почувствовал непреодолимое желание самому отправиться к Святым Местам. Это стало настоящим наваждением, внутренней необходимостью. В возрасте 15 лет он решился и, не говоря ни слова кому следует, оставил работу и поля, которые так любил, и отправился в Верхотурье. Но его отсутствие скоро заметили. Мой дед и бабка заявили о его исчезновении в деревенскую управу, и на следующий день его арестовали, когда он с котомкой возвращался из Верхотурья»22.

«…Исчез из дому и попал на богомолье в знаменитый в Сибири Верхотурский монастырь»23, – пишут нынешние знатоки местной старины.

В других, более поздних воспоминаниях Матрёна пишет о том, что это случилось годом позже, в 16 лет24. Памятуя год рождения Распутина, первое паломничество в Верхотурье Григория состоялось либо в 1884, либо в 1885 году. Было это во время настоятельства в обители архимандрита Григория (Зеленина, †18.4.1892).

Вынужденный в тот раз вернуться домой, он «упорно твердил, что настанет день, когда он сможет осуществить свою мечту – мечту своей жизни – и никто его не остановит»25.

И действительно, ходил в Верхотурье Григорий и позже. «Дни, когда он брал свою котомку и посох, чтобы отправиться в Верхотурье поклониться мощам св. праведного Симеона – его любимого святого (чтоб попасть туда, нужно было идти пешком две недели), были счастливейшими его днями»26, – писала его дочь. «Когда мне было двадцать лет, – делился в 1912 г. Распутин воспоминаниями о прошлом с одним из своих собеседников, – у меня разные такие мысли лезли, да в это время очень грудь болела… Я пошел к святым мощам в Верхотурье… Крепко там молился… Легко стало…»27 Согласно архивным документам и устным свидетельствам, одно время Григорий Ефимович даже жил в монастыре год или два в качестве трудника, обучившись там чтению и письму28.

Знания, конечно, он приобрел не Бог весть какие: «Я-то и грамоты не знаю… По складам читаю… Словно дитя малое… […] …Азбуку едва осилил…»29 Но всё же…

Летом 1915 г. Григорий Ефимович на пароходе «Тоболяк» наставлял 12-летнего паренька: «Учись, тяжело неграмотному»30.

Но, с другой стороны… «Мужичок мудреный и опытный… Одно жалко, что у него ум спит, потому что он не был в гимназии. Не известно однако, что бы с ним стало, кабы поучился»31.

Была ли у Распутина, состоявшего с 1887 г. в законном венчанном браке, мысль остаться в монастыре? Ведь тому примеры были. В той же, скажем, Верхотурской обители. Приехавшим в 1910 г. в монастырь паломникам гостиничный монах весьма обыденно рассказывал о том, что он «был зажиточным мужиком. “Но знаете, в мiру мужики слишком много ругаются, я этого не терплю. И однажды я все бросил и ушел. Жена и до сих пор не знает, что со мной сталось. Я с ней не попрощался”. – “Вы, значит, не любили жену?” – “Напротив, мы с ней очень хорошо жили. Но, знаете, там везде ругань. А здесь тишина, и мир, и душе спасенье. Мне так больше нравится”»32.

В «Житии опытного странника» Григорий Ефимович пишет: «Много монастырей обходил я во славу Божию, но не советую вообще духовную жизнь такого рода – бросить жену и удалиться в монастырь. Много я видел там людей; они не живут как монахи, а живут как хотят и жены их не сохраняют того, что обещали мужу. Вот тут-то и совершился на них ад! Нужно себя более испытывать на своем селе годами, быть испытанным и опытным, потом и совершать это дело. Чтобы опыт пересиливал букву, чтобы он был в тебе хозяин, и чтобы жена была такая же опытная, как и сам, чтобы в мiре еще потерпела бы все нужды и пережила все скорби. Так много, много, чтобы видели оба, вот тогда совершится на них Христос в обители Своей»33.

О том же, видимо со слов отца, говорила и Матрёна: «Кажется, у него была мысль уйти в монастырь, но потом он эту мысль оставил. Он говорил, что ему не по душе монастырская жизнь, что монахи не блюдут нравственности и что лучше спасаться в мiру»34.

«Духом удаляться будто как в пустыню, – поведал о своём пути сам Григорий Ефимович. – Наипаче Иисусову молитву творить: “Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного”. Куда идешь или едешь, как это сохранишь в себе, будешь ты у Бога и схимник и иеросхимонах. Иеросхимонах заставлен молиться, а ты сделаешь это по своей воле и Святые Таины примешь дважды в великое говение»35.

Другое, уже более осмысленное паломничество в Верхотурье Распутина состоялось через несколько лет. «За первой радостью молодой четы, – вспоминала его дочь Матрона, – пришло несчастье: внезапная смерть первенца через шесть месяцев после рождения»36.

Судя по сохранившимся метрическим книгам церкви Покровской слободы, речь могла идти о Михаиле, родившемся, правда, 29 сентября 1888 г., а скончавшемся от скарлатины в возрасте четырех с половиной лет, 16 апреля (либо 16 мая) 1893 года. Дети в семье Распутиных от коклюша и дизентерии умирали и позже, однако смерть первенца, как видно, опечалила Григория особо.

«Эта смерть, – писала Матрёна, – страшно потрясла моих родителей. Отец мой, морально надломленный, решил совершить паломничество в монастырь в Верхотурье. Не теряя времени, он собрался в дорогу. По обычаю, ему дали Евангелие, котомку с бельем и сухарями»37. Факт этого паломничества подтверждается, между прочим, в «Биографии Распутина», опубликованной еще в 1914 году38.

***

Во время первых своих паломничеств Г.Е. Распутин еще застал в обители знаменитых уральских старцев – монаха Адриана (основателя Кыртомского Крестовоздвиженского монастыря39), схимонаха Илию и старца-простеца Евдокима Плёнкина, у келлий которых постоянно толпился народ.

Начало старчества в обители тесно связано с изменением ее характера. Дело в том, что со времени основания монастыря в 1604 г. он относился к числу т.н. штатных, в которых доходность поступала в раздел между братствующими. Между тем, еще с начала XVIII столетия всё больше предпочтение в глазах церковных и светских властей отдаётся обителям общежительным, т.е. таким, где «общими были не только трапеза, но и одежда, обувь, келейная утварь, где иночествующие не могли самостоятельно торговать изделиями своего рукоделия, где всё имущество, которым располагал тот или иной монах, становилось собственностью всей общины, где не было персонального жалования каждому насельнику, а нужды их удовлетворялись по мере надобности из монастырской казны»40.

Распоряжение о введении в Верхотурском Николаевском монастыре общежития было дано Св. Синодом в указе от 4 октября 1893 г. Такое решение мотивировалось тем, что «монастырь и по самому положению своему в Приуральском крае, зараженном расколом, и по благоговейному почитанию нетленных и многоцелебных мощей св. праведного Симеона, почивающих в сей обители и ежегодно привлекающих под ее кров многие тысячи паломников из близких и отдалённых мест, требует особливой попечительности о внутреннем духовном его благоустроении, дабы служить твёрдым оплотом Православия на Урале и подавать назидательные уроки веры и благочестия притекающим в обитель богомольцам»41.

Для водворения в обители новых порядков указом Св. Синода настоятелем был назначен иеромонах Валаамского монастыря Иов (Брюхов, 1836†21.8.1913), которого возвели в сан архимандрита. В декабре 1893 г. он вместе с несколькими другими валаамскими насельниками прибыл в Верхотурье. К его приходу братия составляла 13 монахов, включая прежнего настоятеля архимандрита Макария (Конюхова, 1829†26.8.1893). Через пять лет в монастыре насчитывалось уже 98 насельников, подавляющее большинство из которых (68,7%) были выходцы из крестьян (14,6% – из отставных солдат и казаков; 7,3% – из мещан; 5,2% – из семей духовенства; 4,2% – из семей чиновников)42.

Среди монахов-валаамцев опытом и высоким духовным уровнем выделялся схимонах Илия (Чеботарёв, 1828/1830†30.11.1900), происходивший из курских мещан и в 1862–1893 гг. подвизавшийся в Валаамском Спасо-Преображенском монастыре. То был едва ли не первый в Верхотурье монах в великом ангельском чине. Первоначально он нёс послушание при мощах св. Симеона.

Опытность духовной жизни о. Илии почти сразу же была признана паломниками всякого звания. Наставлениями старца пользовался не только простой народ, но и лица высокого звания. Началось безпрерывное посещение его келлии как монашествующими, так и мiрянами. Вскоре настоятель о. Иов выстроил для искавшего молитвенного уединения схимника одинокую келлию вблизи Октайской монастырской заимки в 8 верстах от города. Место впоследствии получило название Большой Октай.

Однако почитатели старца вскоре нашли дорогу и сюда. Дело в том, что заимка находилась вблизи Горо-Благодатского грунтового тракта, по которому богомольцы ходили на поклонение к св. мощам в Верхотурье. По пути на ночлег и отдых паломники останавливались именно здесь. Тут же состоялась знаменательная встреча схимонаха Илии со старцем-простецом Евдокимом.

Евдоким Арефьевич Плёнкин (1830†17.11.1905) – екатеринбургский мещанин – был человеком семейным. У него была дочь Матрёна. «С молодых лет стремился он к отшельнической жизни, но осуществить этого долго не находил возможным, как человек семейный и оседлый. Несмотря на это он всё же вел жизнь свою правильной и добродетельной. Хотя и неграмотный, но по силам своим никогда не оставлял принятого им молитвенного правила, в своё время посещал и храм Божий. В конце концов, когда ему было уже около 60 лет, он оставил дом свой и семейство, которое уже не требовало от него никакой помощи. Первоначально прибыл он в Верхотурский монастырь…»43 «Но пробыл там недолго и в 1892 году арендовал участок земли, около двадцати десятин, в кедровнике на реке Малый Октай. Там построил себе келлию и стал вести отшельнический образ жизни. Человек он был неграмотный, но молитвы знал, запомнив их на слух. Жизнь на Октае проводил в трудах (занимался рыболовством) и молитвах. Монашеского пострига так и не принял»44. Богомольцы, приходившие к нему, стали почитать его за святого.

Однако, «не имея близкого человека, который бы мог быть его духовным руководителем, он впал в изнеможение […] Вот ему и посоветовали обратиться в этой скорби именно к… о. Илии. […] При входе в келлию о. Илии, Евдоким Плёнкин был поражён тем, что они один другого видят в первый еще раз, но, несмотря на это, о. Илия, предваряя Плёнкина, сказал: “Бог поможет, не смущайся; почто старец колеблешься и малодушествуешь в то время, когда готовится тебе награда от Господа, – напрасно”. […] Плёнкин возвратился в свою пустынную келлию, продолжая свои подвиги. С этих пор он всецело и поручил себя руководству о. Илии»45.

До самой кончины схимонаха старцы оставались неразлучными. После долгих уговоров о. Илия 17 августа 1896 г. переехал на жительство в скит к Евдокиму Плёнкину, в монастырской переписке именовавшийся пустынью и располагавшийся в 25 верстах от Верхотурья на речке Малый Октай. Схимонаху была устроена отдельная келлия в полутора верстах от келлии старца-простеца. Келейной иконой его был образ Божией Матери «Знамение».

Однако пользоваться блаженным безмолвием пустынники смогли не более полугода. Число посетителей резко увеличилось. Между тем, в монастыре сменился настоятель. О. Иов, по слабости здоровья, просил его уволить на покой, с правом возвратиться в Валаамский монастырь.

Новый настоятель о. Арефа (Катаргин, 1865†15.5.1903), также выходец с Валаама, предложил схимонаху Илие возвратиться в обитель, что и случилось к лету 1899 г. (В пустыни на месте его подвигов была сооружена домовая церковь в честь Казанской иконы Божией Матери.) Келлия с Малого Октая была перевезена в монастырскую рощу прямо против братского кладбища и обнесена глухим тесовым забором.

В 1903 г. рядом с могилой старца положили его ученика архимандрита Арефу. В августе 1993 г., в канун праздника Преображения Господня, мощи обоих были обретены нетленными; их обработали по Афонскому обычаю, установив в Свято-Преображенском храме для поклонения. Ныне оба прославлены как местночтимые преподобные46.

(Странным в связи с этим выглядит причисление местным краеведом М.Ю. Нечаевой преп. Илии к разряду «старцев весьма неоднозначных»47. Биографы Г.Е. Распутина определённой складки рады, конечно, цитировать подобную чушь без каких-либо комментариев48, оставляя читателей в неведении.)

«Особенные черты в беседе и наставлениях о. Илии, – читаем в современном Валаамском патерике, – это полное отстуствие лицеприятия. Он поучал, искренно и бедного, и богатого, и сильного, и убогого, а где следовало, не смотря на личности, он обличал безпощадно; бывали случаи, что он без малейшего стеснения делал свои замечания и настоятелям монастырей, в которых он проживал. Вообще ревность у него по Боге и правде была замечательная…»49

«Старец сей, как настоятелю, – писал о сотаиннике о. Илии Евдокиме Плёнкине архимандрит Арефа, – хорошо известен за человека хорошей жизни и опытного в пустынных подвигах, почему и пользуется большим уважением как от братии сего монастыря, так и от окрестных жителей; многие обращаются к нему за советами и получают пользу и утешение, хотя от таких посетителей он и уклоняется; а также, зная его богоугодную жизнь, советовал я некоторым и весьма немногим посетителям по их желанию обращаться к нему, старцу Евдокиму, а в некоторых случаях пользуюсь и сам его советами, когда он бывает в обители»50.

Правда, при последующих настоятелях старец Евдоким Плёнкин не избежал искушений от собратий. Зимой 1904–1905 гг. (т.е. практически одновременно с Г.Е. Распутиным) ему пришлось отправиться даже в Петербург в Св. Синод добиваться учреждения в Малом Октае скита. Митрополит С.-Петербургский Антоний (Вадковский) обещал помочь, но слова своего не сдержал, и старец-простец скончался в скорбях. Погребли его рядом со схимонахом Илией51.

По всей вероятности, именно к этим старцам обращался Григорий Ефимович с просьбой разрешить свои сомнения, не упоминая, однако, их имен: «Хочу еще поговорить о сомнении. […] …Мне пришлось беседовать по поводу сомнения. И так это сомнение доходит до такой глубины в забытье, что представляется, в конце концов, что даже не достоин в храм ходить, Святые Таины принимать и на иконы, то есть на лик Божий, взирать. Тут такая глубина, что и разобраться совсем невозможно»52.


Отец Макарий

Сегодня, благодаря сохранившимся свидетельствам тех далеких лет, мы можем представить себе, как пришел в эту обитель странник Григорий, что увидел…

Путь был не близкий. Не часто, но попадались на пути деревни: «солидные избы, солидные хозяйственные постройки. Совсем не видно жалких, покосившихся хибарок, разных “бобылей”, “солдаток”, “пропоиц”, которые такими пестрыми лохмотьями пятнают нашу великорусскую деревню»53.

Усталые, черные от пыли и загара лица, белые платки, дырявые обутки, объемистые котомки за спиной, легкие липовые посошки… У большинства в руках зеленые березовые ветки, у некоторых букеты черемухи и златоцвета – отбиваться от целой тучи комаров, сопровождающих паломников. Над отдельными группами так и зыблется их живое облако…

Но вот пройдены десятки верст, преодолены трудности непростого пути. Вот и Верхотурье.

Когда «среди непроглядной пыли» вдали вставали громады монастырских храмов, у путника невольно являлась мысль, где сам город. «Уездного города Верхотурья совсем издали незаметно – не город, а какой-то посад при Николаевском монастыре: несколько плохо застроенных улиц, сходящихся к огромной площади, занятой монастырскими постройками, опоясанной монастырскими стенами – и только»54.

Издали видна «увенчанная куполами и крестами палевая громада нового монастырского храма».

А вот уже вид вблизи: «Прямая пыльная Верхотурская улица, с деревянными тротуарами, с уютными палисадниками около домиков, с поросшими зеленой травкой патриархальными переулками. По переулкам бегают и ползают ребятишки, разгуливают куры, свиньи, коровы»55. Хорошо виден безобразный каменный ящик тюрьмы.

Монастырские ворота. «Около древнего Николаевского храма, в котором находится рака с мощами Св. Симеона, сплошная толпа богомольцев. Идет непрерывное поклонение мощам. Часами приходится дожидаться очереди. А к храму со всех сторон все прибывают новые серые волны.

И кого-кого тут нет, среди этих безымянных, жадно рвущихся в храм тысяч!

– Откуда, бабушка?

– Рязанская, родимый. У Соловецких угодников была, да вот зашла к праведному Симеону…

“Зашла!”

Из Соловков в Верхотурье, словно свернула, кстати, по дороге, в свою Рязанскую губернию, на 5–10 верст в сторону.

Загорелый, крепкий старик, держит за руку изможденного, бледного мальчика.

– Верно, издалека, дедушка?

– Нет, недалече – вологодские.

– Мальчик-то, чай, устал?

– Как не устал, сколько дней маялись – и шли, и ехали…

– Мал еще он – напрасно брали.

– Нельзя не взять. По обету идем – умирал он у нас… Обещали, если выздоровеет, сходить к Преподобному…

Белые свитки. Чужие лица. Странная речь.

– Откуда?

– С Минской губернии.

Из ближайших, соседних губерний – сотни. Вся область замечательно полно представлена в типах богомольцев: вятичи, уфимцы, оренбуржцы безконечной цепью поднимаются по ступеням старой сени, благоговейно склоняются перед мощами Верхотурского праведника и часто крестятся, и долго, благоговейно шепчут что-то со слезами на глазах, и трепетно прикладываются к кресту и мощам»56.

Но вот и монастырская гостиница для простонародья. «Еще с крыльца слышно пение: десятки мужских и женских голосов поют тропарь и величание святому Симеону.

Сени, лестница, площадка около входной двери – все переполнено десятками загорелых, пыльных, усталых богомольцев. Сидят и лежат на полу, на лавках, на подоконниках. В номера трудно войти – такая теснота: десять, пятнадцать человек набито в один номер. Воздух тяжел и пахуч – пахнет портянками, потом, свежим хлебом и капустой.

Везде десятки чайников с кипятком, сотни стаканов и чашек с жиденьким чаем, сотни распаренных красных лиц с блаженным выражением измученных жаждой людей, которым, наконец, дали пить.

С хозяйским развязным видом переходят от одной группы к другой профессиональные богомолки и странники.

Пугливо жмутся друг к другу, стараясь занимать поменьше места, крестьяне-паломники из глухих углов.

Что-то спрашивает у богомольцев и записывает старичок-монах в подоткнутой рясе.

Весь двухэтажный корпус гудит снизу доверху разнозвучными голосами, как потревоженный улей»57.

В трапезной ежедневно в четыре смены кормятся человек 800, иногда и вся тысяча. Пища скромная, но сытная: щи да каша. Хлеба пекут ежедень по 30-40 пудов. Ведь еще и братская трапеза, господская гостиница и настоятельские покои. Не напечешься. Пекари с ног сбились…

***

Но вот и пройдены 500 с лишним верст…

«С посохом в руке, – пишет далее в воспоминаниях дочь Григория Ефимовича, – через две недели пути он достиг монастыря, хранившего чудотворные мощи Симеона Верхотурского. Здесь он узнал, что большинство паломников обращалось к отшельнику Макарию, известному своим благочестием и аскетизмом, за благословением.

Со скорбью на душе отец мой пошел к нему. Тот был весь в тяжелых веригах, отягощавших его плечи.

Старец выслушал его с большим вниманием. Он утешил его и дал ему благословение.

Эта беседа произвела на моего отца такое впечатление, что он вернулся домой совершенно успокоенным»58.

Именно та встреча Г. Е. Распутина со старцем сыграла впоследствии огромную роль не только в жизни «опытного странника», но и России, а с ней и всего мiра.

***

Кое-какие сведения о старце Макарии стали известны лишь недавно, благодаря разысканиям первого после возобновления наместника обители, игумена Тихона (Затёкина), издававшего прекрасную газету «Верхотурская старина». К этому следует прибавить краткую заметку «Пастух Михаил» из летописи монастыря В.С. Баранова, напечатанной в 1910 году. На них мы и опираемся в дальнейшем.

Был отец Макарий родом из Казанской губернии. Родился и жил Михаил Васильевич Поликарпов (так звали его в мiру) в деревне Новая Починка Посадско-Сотниковской волости Чебоксарского уезда. (Судя по зафиксированным позднее в протоколе его допроса Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства данным, родился он либо в 1856, либо в 1857 г.59; по другим сведениям – в 1851 г.60) Отец умер рано и пришлось ему, как старшему в семье, жизнь свою до тридцатилетнего возраста проводить в заботах о младших домочадцах. Лишь выдав последнюю, самую младшую свою сестру замуж61, смог Михаил осуществить давнюю свою мечту (с детства он любил всё божественное, хотел странствовать): поступить послушником в монастырь.

Долгие годы он нес послушание «пастуха монастырского рогатого скота» в Свято-Николаевской Верхотурской обители, будучи известен паломникам и местным жителям как «пастух Михаил» (ни отчества, ни фамилии его никто не знал). Еще при жизни о нем писали, что он «обладает чрезмерным смирением и трудолюбием, а потому он для многих кажется юродивым, и юродство приписывают ему еще и потому, что он безпрестанно находится в молитвенном настроении и всегда ограждает себя крестным знамением, почему мало кто мог видеть ранее имеющим на голове шапку; что последнее чаще стало заметным потому, что он облечен в рясофор, когда в иноческой шапке есть возможность и молиться. Таким образом он, от окружающих его, и почитался как юродивый, хотя граждане города Верхотурья почитают его за труженика и молитвенника, а также многие знают и из приходящих богомольцев»62.

«Качеств хороших, к послушанию усерден»63, – так отзывался о нём настоятель.

Выдержав десятилетний искус, 20 марта 1900 г. настоятелем игуменом Ксенофонтом он был пострижен в рясофор. Вскоре его отправили в Октайский64 скит, где он нес послушание караульного и трудился в монастырском хозяйстве.

Прежде чем продолжить рассказ о старце, хотя бы несколько слов следует сказать о самом месте его пребывания, куда впоследствии отовсюду стекалось множество народа, куда приходил и Григорий Распутин.

Скит, а если быть точным монастырская заимка «Октай» («Большой Октай»), находилась в восьми верстах от Верхотурья, на левом берегу одноименной реки, на сенокосном участке, с 1850 г. принадлежавшем обители. Рядом располагался монастырский же лесной участок в 150 десятин. Для охраны последнего и был учрежден караул, для которого возвели необходимые постройки. Со временем богомольцы, шедшие на поклонение к мощам праведного Симеона, стали останавливаться на заимке, находившейся в версте от Горо-Благодатского тракта. В связи с этим последним обстоятельством в 1879 г. здесь были возведены более удобные и вместительные помещения. В 1888 г. их вновь расширили. Тогда же богомольцам пришла мысль устроить на заимке часовню во имя св. праведного Симеона. В 1884 г. был установлен сбор добровольных пожертвований, а в 1887 г. часовня была возведена на склоне горы. Через два года в ней устроили резной иконостас из кедрового дерева. Рядом с ней (с юго-западной стороны) в 1888 г. возвели еще одну часовню – над Симеоновским источником.

Еще во время работ строителям пришла мысль обратить со временем первую часовню в церковь. Идею эту поддержал епископ Екатеринбургский и Ирбитский Поликарп (Розанов, 1828†1891), после объезда епархии в октябре 1888 г. писавший в резолюции: «…Считаю необходимым через Консисторию предложить о. настоятелю Верхотурского монастыря, чтобы он в этой местности устроил скит, со введением в нем правил общежития и старчества, поручив оный руко