Реферат: Спасский А. А. История догматических движений в эпоху Вселенских соборов. Вопросы к обсуждению



Спасский А.А. История догматических движений в эпоху Вселенских соборов.


Вопросы к обсуждению:


1)Оценка автором роли Запада и Востока в истории арианских споров


2)Представления автора о внутренней логике и механизмах развития конфликта


3)Понятийный аппарат автора (в частности, используемые им анахронизмы)


Никейский собор.


3. Первый вселенский собор в совершенстве выполнил ту догматическую задачу, для которой он был созван. Единогласно осудив арианство, он с таким же единодушием установил и ту формулу, которая в полной точности выражала собой христианскую веру в Сыва Божия и отныне должна была стать непоколебимым знамением православия. Из трех сот отцов, представлявших в своем лице вселенскую церковь на соборе, только два епископа — Феона мармарикский и Секунд птолемаидский отказались подписать редактированный им символ, да и они были епископами отдаленнейшей провинции Египта, не пользовались никаким влиянием в церкви.—С глубокой радостью приветствовал эти блестящие результаты деятельности собора император Константив ; вместе с некоторыми другими епископами он думаль, что теперь после торжественнаго провозглашения обязательнаго для всей церкви испове-дания, прекратятся все раздоры и несогласия между епископами и в церкви настанут давно желанные мир и тишина. «Что ни злоумышлял против нас диавол,— писал император к александрийской церкви после собора, — все (теперь) уничтожено в самом основании; двоедушие, расколы, смертельный яд несогласия—все это победила светлая истина; то, что единогласно признано тремя стами святых епископов, есть ничто иное, как мысль Самого Сына Божия»...

Действительность скоро разрушила эти радостныя надежды. Догматическая победа над арианством, так быстро достигнутая в Никее, опередила собой историческую победу в церкви, и первый вселенский собор на деле не только не задержал собой споров, поднятых Арием, а напротив, сам стал прямой причиной новых движений и осложнений. Зловещие признаки начинавшейся реакции никейскому собору показались очень рано. Едва прошло три года после его окончания, как были вызваны из ссылки Арий и его два влиятельные сторонники—Евсевий никомидийский и Феогнис никейский. Вскоре затем последовали в изгнание один за другим —ряд наиболее видных защитников никейскаго символа и, наконец, весь Восток,—тот Восток, большинство епископов котораго лично присутствовало в Никее,—оказался противником собора. Ни-кейский символ прямо, правда, не был отвергнут или осужден, но он был забыт и отчасти заменен целой кучей других формул ; его как бы подписали и, затем, положили под сукно: никто более о нем не безпокоился, никто не вспоминал. Около 339-го года ученейший епископ Востока, Евсевий кесарийский издал обширное сочинение περι и έκκλησιαστικης θεολογίας т. е. о церковном богословии, которое он направил против Маркелла анкирскаго. Как показывает самое название, сочинение имело целию изложить церковное богословие, т.-е. богословие принимаемое всею современною Евсевию церковью или, по крайней мере, большинством ея епископов. Однако, в этом изложении восточнаго церковнаго богословия мы напрасно стали бы искать каких -либо влияний со стороны никейскаго собора. В нем нет и помину ни о никейском символе, под которым в свое время подписался автор его, ни об устано-вленном в нем учении о единосущии Сына с Отцом. Для ученаго епископа, очевидно, не было сомнения, что предлагаемое им здесь антиникейское, антиомоусианское воззрение на природу Сына Божия с точки зрения его эпохи есть подлинное учение церкви, церковное богословие.Α на состоявшемся четыре года спустя после того соборе ве Сардике все восточные епископы, за исключением изгнанных, в полном составе отделились от западных и отказались принять никейский символ,—отказались столь же торжественно, сколь торжественно они провозглашали его в Никее.

Как нужно смотреть на эту общую на Востоке перемену настроения в отношении к никейскому собору? откуда она родилась?

Известно, что обычный взгляд на антиникейскую реакцию объяснения ея ищет частию в том влиянии, какое должны были оказывать на ход церковных дел возвратившиеся из ссылки ариане, частию же в менявшихся распоряжениях константинопольскаго дворца и в придворных интригах. Однако, если согласиться с этим объяснением, то всю полувековую борьбу против никейекаго символа придется признать одним из самых странных и непостижимых явлений в церковной истории. Ариане и до никейскаго собора представляли собой незначительную группу богословов, стоящую особняком в церкви, но и эта небольшая группа потерпела в Никее полный разгром. Единодушное осуждение, которому она подвергнута была отцами собора, показало ей, что ея доктрина не имеет для себя почвы ни в исторических традициях, ни в церковноыь сознании, и не может расчитывать на распространенность. Удар, нанесенный никейским собором арианству, пришелся столь верно и сильно, что оно в сущности никогда не в состоянии было оправиться от него. Строго арианские голоса вновь раздались в церкви только в 50-х годах IV-го века, т.-е. тридцать лет спустя после осудившаго их собора, когда антиникейская реакция, достигнув и высшей степени развития, начала распадаться и в реакционерных кружках обнаружилось стремление к сближению с никейским символом, но теперь арианство оказалось уже отжившей доктриной, мало привлекавшей сочуветвия к себе. Что же касается до эпохи, ближайшей к иикейскому собору, на которую падает самый разгар антиникейскаго движения, то общее на Востоке нерасположение к арианству за это время не подлежит сомнению. Оно доказывается хотя бы уже тем фактом, что даже лица, несомненно разделявшия убеждения Ария, как, напр., Евсевий никомидийский, и даже сам Арий должны были очиститься от подозрений в этой ереси, представить особыя официальныя исповедания, свободныя от крайностей первоначальнаго арианства, чтобы получить возможность возвратиться в церковь. Таким образом, тайные ариане не только не были главными виновниками антиникейской борьбы, но сами должны были приспособляться господствующему на Востоке настроению.—Столь же мало света вносит в вопрос о причинах реакции и предполагаемое влияние двора и придворных интриг. С тех пор, как первый христианский император в присутствии представителей всего христианскаго мира наименовал себя сослужителем епископов, события, совершавшияся при дворе, всегда оказывали существенное воздействие на жизнь церкви и вызывали в ней соответствующия последствия. Но никакая придворная интрига, никакой случайный фаворит не могли бы вызвать того единодушнаго всеобщаго протеста против никейскаго символа, какой раздался в это время на Востоке. Самое решительное намерение двора провести определенное вероизложение осталось бы безплодным, если бы вся церковь противопоставила ему один общепринятый и точно выработанный символ ! В истории после-никейских движений в отношении к императорскому двору наблюдается то же явление, какое мы видим и на тайных арианах. He реакция идет вслед за расположе-ниями двора, а напротив, двор и его политика приспособляются к настроениям церковнаго большинства, считается с ними и уступает им. Так, напр., первая ссылка Афанасия александрийскаго произошла вопреки желаниям Константина, согласившагося на нее исключительно благодаря тому моральному давлению, какое оказывали на него другие епископы Востока. И замечательно, что даже в моменты наибольшаго влияния двора на дела церкви, как то было в последние годы правления Констанция, ему не удавалось осуществить на практике свои политические планы; догматическая борьба развивалась своим путем, независимо от двора и часто против его намерений.

Мы приходим, следовательно, к признанию полной несостоятельности обычнаго объяснения. Такия сложныя явления, такия все охватывающия историческия движения, как реакция никейскому собору, не зависят в своем продсхождении от случайнаго влияния отдельных лиц ; их причины лежат глубже, в общих настроениях и тенденциях эпохи; в нашем случае оне коренятся не в кознях тайных ариан и не в придворном фаворе, а в более серьезных —а) церковных, б) культурно-исторических и в) политических условиях того времени, когда был опубликован никейский символ. Разсмотрим эти условия.

Основная причина протеста против никейскаго собора заключалась в том, что большинетво епископов Востока,—даже из числа тех, которые лично присутствовали на соборе,—в тайниках своего сердца остались недовольными догматическими его определениями. В своем символе веры собор пошел дальше, чем позволял то богословский кругозор этого большинства. Его точныя, исчерпывающия догмат, формулы опередили собой богословскую науку того времени, прервали нормальный ход религиознаго развития в христианском обществе и, потому, оказались черезчур новыми, радикальными, неприятно режущими непривычное к ним ухо.— Настроение большинства епископов на Востоке было строго консервативным. Продолжительная борьба с ересями, которая выпала преимущественнэ на долю восточныхъцерквей, поселила здесь глубокое отвращение к новшествам, инстинктивное предубеждение ко всякому слову, не оправдываемому высшим авторитетом, как бы хорошо оно ни соответствовало учению церкви. В благочестивом страхе пред ересью, большинство епископов хотело неизменно оставаться при том наследии, какое получено от древности, не решалось «простирать свою пытливость до изследования тайн » веры, твердо памятуя библейский завет : высших себе не ищи, крепльших себе не испытуй (Сир. 3, 20; ср. epist. Alex ad alex.). И на первый вееобщий собор в Никее епископы шли, руко-водясь этим господствовавшим у них чувством нерасположения к новизне. Они охотно и искренно осудили арианское учение, противоречившее их благочестивой на-строенности и извращавшее церковныя предания. Но когда на соборе шла речь о точной формулировке христианской веры в Сына Божия, о составлении общеобязательнаго символа, в душе большей части епископов поднялись веками сложившияся опасения за чистоту веры. Мы имеем положительное свидетельетво историка Созомена, что еще на предварительных заседаниях в никее до оффициальнаго открытия собора некоторые епископы, люди простые и безхитростные, советовали довольствоваться древнейшими мнениями и не делать нововведений в преданной от древности вере. Α таких епископов было большинство; однако, мнение их не только не восторжествовало, а, напротив, в заключительном своем решении собор как раз внес в символ такое слово, которое не встречалось на языке Библии и было отвергнуто преданием. Как же могло случиться, что, несмотря на преобладание консервативно настроенных епископов в составе собора, слово „ όμοουσιος все-таки не потерпело поражения и в конце концов принято было всем собором ? В разъяснении этого вопроса должно припомнить ту обстановку, при какой совершилось внесение новаго термина в символ веры. Слово „ όμοουσιος " в первый раз произнесено было на соборе с высоты царскаго трона, блеск котораго невольно ослеплял умы провинциальных, деревенских простецов, — а энергичная защита предложения императора со стороны образованных руководителей соборных разсуждений незаметно смиряла тревогу. На встречу этим внешним впечатлениям шли и более серьезные внутренние мотивы. Попытка найти в Библии такую формулу, которая исключала бы возможность арианскаго понимания догмата, оказалась тщетной; ни одно библейское выражение не выдерживало критики в этом отношении и охотно было принимаемо арианами. Из всех формул, проектированных на соборе, только одно όμοουσιος обнаружило достаточную крепость и способность противоетоять арианским толкованиям,—и это решило его судьбу: оно было принято в символ. Отсюда видно, что мотивы, по которым консервативное большинство собора примирилось с термином όμοουσιος значительно разнилось от тех мотивов, которые побуждали защищать это слово образованных ревнителей православия. Если для последних это слово было дорого, как лучшее исчерпывающее выражение положительнаго учения церкви, то в сознании консерваторов сно обрисовывалось преимущественно с отрицательной стороны, как лучшее полемическое средство против арианства. Что это действительно было так, на то имеется безспорное документальное доказательство. Среди всей многочисленной группы консервативнаго большинства ученейшим епископом был, без сомнения, Евсевий кесарийский. Прекрасно ознакомленный с классической литературой, в богословии ученик Оригена, он перечитал всю древнюю христианскую письменность, знал все сочинения выдающихся дерковных учителей, драгоценныя сведения о которых он оставил нам в своей истории церкви. Ему было хорошо известно и то, что выражение „ όμοουσιος " «употребляли и древние епископы и писатели, знаменитые мудростью и славой, когда они богословствовали об Отце и Сыне»,—и вот как он понимает важнейший термин никейскаго символа. «Выражение единосущный,— пишет он в послании к своей паотве, — значит не другое что, как то, что Сын Божий не имеет никакого сходства с тварями, но во всем сходствует только с Отцом и существует не от другой какой-либо природы и сущности, но от Отца». Итак, по мнению ученаго епископа единосущие показывает только на сходство Сына с Отцом, на то, что Сын различествует от творений, а не на единство сущности Отца и Сына, но и этот minimum содержания слова «единосущный» Евсевий принимает только „ имея в виду сохранить мир, котораго вседушевно желает ». Вообще все его письмо к пастве представляет собой характерный памятник того впечатления, какое оставил никейский символ в умах консервативнаго большинства,—памятник еще недостаточно оцененный с этой стороны в науке. Чрез все послание Евсевия сквозит какое-то смущение пред символом никейским, явно чувствуется моральная неловкость, испытываемая епископом, и его живыя опасения, как бы своею подписью под символом не вызвать протеста у своей паствы. Если таково было положение образованнейшаго епископа, то что нужно думать о том большинстве, которому «простота нравов, по выражению Созомена, внушала безхитростно принимать веру в Бога?».—По возвращении епископов в свои города те исключительныя условия, при каких оди подписывали никейский символ, перестали для них существовать. Обаяние внешней обстановки собора разсеялось; страшившее ранее нечестие арианства исчезло; полемические мотивы, во имя которых принято было слово όμοουσιος, потеряли силу.

Раздумье о деле никейском охватывало душу епископов, и чем рельефнее стал выделяться пред ними положительный смысл символа, тем сильнее делалась тревога совести. Нашему времени нельзя представить себе то, какия смущения должно было вызывать в уме дороживших стариной верующих IV - го века слово: ομοούσιος. Им недовольны были ни философы, ни начетчики в области древней письменности, ни простецы по вере. Для философски развитых людей оно казалось слишком реальным, телесным, вносящим материальныя представления в отношении существ высших и духовных ; сказать, что Сын единосущен Отцу, по их понятиям, значило то же, что назвать Его соматериальным Отцу. В сердца же более обыкновенных смертных оно вселяло какое-то мистическое предубеждение против себя; богодухновенный язык не знал этого слова; в церковной письменности оно почти не встречалось; наиболее часто им пользовались еретики для искажения веры. Что же каеается до общаго мнения о нем древних отцов, то оно было ясно высказано устами большого антиохийскаго собора, происходившаго на памяти старшаго поколения современников никейских определений и решительно осудившаго употребление этого слова. И вот теперь это подозрительное слово, напоминавшее всегда о лжеучении Савеллия, поставлено знамением православия! Оставалась ли чистою вера предков ? Последовавшия за никейским собором события одно за другим стали подтверждать эти опасения. Вскоре же после возвращения епископов к своим паствам по всему Востоку разнесся тревожный слух, что ученейшие епископы, руководители соборных заседаний, те, настойчивости которых обязано своим признанием слово όμοουσιος, суть тайные савеллиане. Только пять лет прошло после собора, а уже Евстафий антиохийский, один из ревностных защитников слова όμοουσιος, быть может председательствовавший на никейском соборе, был отправлен в ссылку и отправлен осужденный соборомть за савеллианство! He всякий мог критически разобраться в том, наскольно правильно был произнесен приговор над Евстафием, но и тот, кто давал себе отчет в этом, не освобождался оть всех сомнений. Если Евстафий был только подозрителен, то Маркелл анкирский, действо-вавший с ним на соборе заодно, не вызывал никаких колебаний; его савеллианство было несомненно. Паника овладела всем Востоком, когда сделалось известным подлинное учение Маркелла. Падение Маркелла, можно сказать, уронило здесь последния опоры никейсаго символа. Как сильно оно повлияло на общее настроение это лучше всего видно на примере Афанасия александрийскаго; даже этот герой, вынесший на своих плечах никейский символ, избегал употребления слова ομοούσιος, пока в церкви шло дело о Маркелле; в сочинениях, написанных им до 339-го года, это слово заменяется другими терминами, как, напр., όμοφυης, 'όμοιος κατά πάντα и т.п. и если встречается, то непременно с оговорками, предупреждающими его савеллианское понимание. Афанасий глубоко чувствовал цену этого слова и хорошо знал Маркелла; для большинства же восточных, менее ознакомленных с делом, ересь Маркелла являлась явной уликой савеллианства тех, которые защищают „ όμοουσιος " и не порывают связей с еретиком. Чего же бще ждать от никейскаго символа,—думалось восточным,— когда на почве его могут развиться заблуждения, подобныя маркелловским ? Если в свое время этот сим-вол и был полезен для борьбы с арианством, то теперь, когда арианство осуждено всей церковью и исчезло, он сделался не только излишен, но и прямо вреден для веры. Его нужно скорее выкинуть из памяти христианскаго мира, сбыть с рук, как тревожащую совееть росписку и заменить другим. И вот восточные епископы, не осуждая прямо никейскаго символа, который все же был делом их рук, спешат на новые соборы, составляют целую кучу новых символов и ими стремятся парализовать влияние никейской формулы.

Таким образом, в своей первооснове борьба против никейскаго символа рождалась из чистаго источника. Она поднята была не во имя арианства и не ради него. Протестуя против никейских определений, восточные епископы руководствовались возвышенным и достойным их сана мотивом —охранить веру в той неприкосновенности, как она получена от древности, изъять из нея нововведения. Они стояли, поэтому, не на арианской и вообще не на еретической почве, а на почве консервативной и строго церковной. В своей главной массе они были людьми православными, держались чистых догматических убеждений, только выражали их иными словами, чем никейский символ. Будучи искренно убеждены, что определения никейскаго собора не соответствуют церковным традициям и ведут к ложным мыслям, и стараясь заменить их новыми, более лучшими формулами, реакционеры, однако, не порицали и не осуждали самого собора; они с уважением относились к тем его постановлениям, которыя касались области церковнаго благоустройства. Напр., отцы антиохийскаго собора 341 года, подтвердившие низложение Афанасия и издавшие четыре новыя вероизложения, именуют никейский собор «святым и великим ». Первый канон этого антиохийскаго собора гласит так : «те, кто осмеливаются преступать заповедь и великаго собора, собран-наго в Никее в присутствии благочестиваго и боголюбезнейшаго царя Константина, относительно празднования Пасхи, да будут извержены и отлучены от церкви». Отсюда видно, что называть всех противников никейскаго символа без разбора арианствующими, было бы непростительной исторической ошибкой и великой обидой для памяти восточных отцов. Их протест столько же направлялся против никейских определений, сколько и против арианства, осуждение котораго, произнесенное в Никее, признавал весь Восток. При всей многочисленности форм, вышедших из -под пера реакционеров, в них нельзя найти ни одного тезиса, родственнаго строгому арианству; напротив, в большинстве случаев в них легко можно указать прямое или косвенное порицание и осуждение арианства. Вместе с этим выводом относительно основной причины антиникейской реакции для нас изменяется и та точка зрения, с какой мы должны оценивать события церковной жизни, совершившияся на пространстве между первым и вторым вселенскими соборами. Эти события, очевидно, не только не были позором для церкви, как то часто утверждает протестантская историография, а наоборот, представляют собой одно из тех великих исторических движений, созерцание которых способно дать высокое эстетическое и моральное наслаждение. Они, —эти события, —наглядно показывают, с какою чуткою осмотрительноетью, с какою острожностью церковь устанавливала свои догматическия определения. Она не смотрела на них, как на какой-нибудь парламентский законодательный акт, для обязательности котораго достаточно большинства нескольких голосов. Постановление никейскаго собора она подвергла общей свободной критике, проверила их показаниями отдельнаго индивидуальнаго веросознания каждаго христианина, и не прежде приняла его формулу, как исчерпавши всевозможныя возражения против нея. И обозревая все треволнения, пережитыя церковью в период борьбы за никейский символ, мы можем поверить, что та формула, которая невредимо прошла сквозь всю эту бурю сомнений и отрицания и победила их, по истине достойна того, чтобы навсегда остаться непоколебимым знамением веры церкви.

Вытекая в своей первооснове из такого чистаго источника, как желание сохранить полученную от древности веру в полной неприкосновенности, борьба против никейскаго символа на практике осложнилась рядом других элементов, чуждых ей по существу, которые всему антиникейскому движению придали новую окраску, затемнявшую первоначальную чистоту его. Вместе с большинством епископов Востока реакция нашла себе поддержку в большей части тогдашняго общества,—той полуязыческой, полухристианской публике, которая в эпоху Константина представляла собой преобладающую массу городского населения. Но если епископы в своем протесте против никейской формулы выходили из уважения к традиции и боязни впасть в новшество, "To в массе, напротив, действовали совсем иные мотивы. Век никейскаго собора был временем религиознаго шатания и моральной неустойчивости; обе спорившия между собой религии недостаточно резко разграничивали сферу своего влияния и большинство обыкновенных людей стояло на распутье, колеблясь то в сторону христианства, то в сторону язычества. Несмотря на переход главы государства в христианскую церковь и покровительство, оказываемое светскою властью новой религии, общество оставалось в существе дела языческим, и язычество продолжало задавать тон общественной жизни. Даже на Востоке, где христианство в древния времена всегда имело больше последователей, чем на Западе, язычники превосходили христиан своею численностью. Сам император считался оффициальным главою языческой религии и все еще носил титул prntifex maximus. Высшие классы общества были полны воспоминаний о жреческих и авгурских должностях, и римский сенат каждое свое заседание открывал торжественным курением пред статуей Победы. Философия, светская наука, школы, дававшия приличное образование—все это находилось в руках язычества и служило его целям. Языческим же характером были проникнуты общественныя увеселения,—цирк, театры и вся обстановка ежедневнаго обихода. Пропитанная язычеством атмосфера охватывала весь строй жизни и давала себя чувствовать на каждом шагу. — В мирные годы; наставшие после миланскаго эдикта, когда религиозная ревность не подогревалась внешними стеснениями, многие христиане незаметно сживались с этой атмосферой, приспособлялись к ней и начинали хромать на обе ноги. Болезнь двоеверия в особенности резко сказывалась в первой половине IV-го века, когда масса людей стала переходить в церковь из моды, руководясь внешними побуждениями. Среди христиан тогдашняго времени значилось не малое число таких лиц, для которых переменить религию было не труднее, чем надеть новое платье. Известный истории ритор Гецебол, который при Констанции шумел против язычества, при Юлиане сделался язычником, а при Иовиане снова лежал распростертым у дверей христианских храмов, не составлял исключения. Были люди и почище его; так, некто Пегас успел достигнуть епископскаго сана в Илионе, а сам продолжал посещать гробницы Гектора и Ахиллеса и любил засматриваться на статуи языческих храмов, ключй от которых находились у него; когда на престол вступил Юлиан, Пегас не замедлил из епископа илионскаго сделаться жрецом языческих богов. Соблазн охватывал даже таких лиц, нравственный уровень которых стоял на высоте христианства; история хорошо знает двух лаодикийских клириков, Аполлинариев пресвитера и чтеца, людей строгаго нрава, которые не отказали себе в удовольствии посещать языческия мистерии теурга Епифания, несмотря на категорическое запрещение местнаго епископа. Многие христиане лишь номинально объявляли себя христианами, но отказывались от крещения, пока их не устрашала опасность смерти или какое-нибудь бедствие в роде землетрясения. Считая достаточным показывать свое лицо в христианском храме раз или двав течение года, эти номинальные члены церкви всецело удерживали при себе весь духовный уклад, приобретенный в язычестве, жили подобно язычникам, разделяли их суеверия и охотно принимали участие в безнравственных языческих играх и увеселениях.

Такое шатающееся в обе стороны, полуязыческое, полухристианское общество с большим трудом могло примириться с какою бы то ни было религиозною определенностью; касается ли она области догматики или морали. Из двух споривших между собою до никейскаго собора течений богословской мысли—никейскаго и арианскаго—общественное сочувствие несомненно склонялось к арианству. Арианство отвечало духу времени и было его выражением ; основная арианская идея единаго высшаго существа сближало его с современной языческой философией, а учение о Сыне Божием, как полу-боге, роднило его с языческими представлениями о богах. Поэтому, когда среди церковнаго большинства на Востоке стала развиваться реакция против никейскаго собора, осудившаго арианство, общество не замедлило оказать ей моральную помощь. Смысл никейских определений для него был непонятен, и если нельзя было надеяться на возстановление арианства, то все же отстаиваемая епископами Востока Оригеновская идея различия и подчиненности Сына Отцу, оказывалась ближе к языческому миросозерцанию общества, чем никейское учение об единосущии. Любопытно, что чем более резкия формы принимала борьба против никейскаго собора в отдельных случаях, тем рельефнее выражались симпатии к ней общества. В 30-х годах IV-го века со-фист —арианин Астерий, ученик Лукиана, составил какое-то сочиненьице под именем συνταγμάτιον в котором он неосновательно, но зло и едко осмеивал учение об единосущии; с этим сочинением он странствовал по городам Востока, читал его публично,—и толпа принимала его лекции с восторженными рукоплесканиями! Известно также, что Аэций, возобновивший в 50-х годах IV -го века строгое арианство, находился в дружеской переписке с Юлианом и получил от него в подарок поместье. Но ни одни догматическия воззрения арианства привлекали легкомысленное общество IV -го века на сторону оппозиции Никейскому собору; еще большее значение здесь имели нравственно-практическия тенденции ариан, стоявшия в полной гармонии с духом времени. В этом отношении противоположность арианскаго и никейскаго направления оказывалась особенно наглядно. Защитники никейскаго собора несли с собой в церковь аскетическия идеи; занимавшие между ними передовое место,—такия лица, как Афанасий Великий, Аполлинарий лаодикийский, Василий Великий, Епифаний кипрский и др.,—были людьми высокой нравственности, отличались ритористическими воззрениями на жизнь и поведение; все они стояли в тесной связи с возникавшим в то время монашеством, покровительствовали ему, а некоторые из них и сами принимали участие в аскетических подвигах. Торжество никейцев грозило, поэтому, обществу нравственной реформой, стеснением привычнаго ему распущеннаго образа мыслей и поведения.—Арианство же, напротив, построяло свою мораль в пониженном тоне, более отвечавшем общему характеру их системы. Если сам Арий и был человеком безупречным с точки зрения личной нравственности, то его последователи пошли по наклонной плоскости и на практике выработали кодекс правил, недалеко уходивший от язычества. Когда известному уже нам Аэцию однажды донесли, что один из его учеников впал в грех с женщиной, Аэций усмехнулся и сказал :—«это ничего не значит, это телесная нужда и отправление, то же, что ковыряние в ухе..., это случается по природе и кто это делает, не грешит ». Разумеется проповедник такой успокаивающей совесть морали приходился гораздо более по вкусу испорченным нравам, чем никеец, идеалом котораго являлся отрекшийся от мира фиваидский пустынник.

И с внешней стороны арианство облекалось в формы, привычныя ушам того времени: орудием его пропаганды была диалектика, знакомая обществу по языческим риторам, и вульгарныя для всех ясныя уподобления. Полуобразованное население греческих городов еще с классических времен привыкло любить и ценить всякую остроту или ловкий полемичеекий прием, и ариане не щадили ничего, чтобы эксплуатировать эту литературную страсть своих слушателей. Уже Арий принял все меры, чтобы обезпечить успешную пропаганду своих воззрений. Свою знаменитую фалию, содержавшую популярное изложение его учения, он составил в стихах, подражая известному египетскому поэту своего времени Сотаду и написал корабельныя, мельничныя и путевыя песни. На дорогах, при работе на мельницах, в путешествии на кораблях, в танцах и на торжественных собраниях распевал эти песни народ, увлекаемый приятностью их напева. На площадях и на рынках они обращались с вопросами к прохожим : «сущий из сущаго сотворим несущаго или сущаго? сущим или несущим сотворим его?»—«Одно ли нерожденное или два?—Свободен ли Сын или неизменяем, как камень?» У сомневавшихся женщин они обыкновенно спра-шивали:· «был ли у тебя сын, пока ты не родила?». Даже их епископы не обходились без площадных острот. Известный Евдоксий антиохийский в присутствии всего собора не постеснялся сказать: «если у Бога есть Сын, то должна быть и жена». Тот же Евдоксий уже в сане епископа константинопольскаго одно из своих поучений начал следующими словами: «Отец нечестив. а Сын благочестив »; когда присутствовавшие в храме подняли по поводу этих слов шум, Евдоксий спокойно разъяснил, что он называет Отца нечестивым потому, что Отец никого не почитает, Сын же почитает Отца, а потому благочестив. Выходка основывалась на игре греческих слов : σεβής— благочестивый или точнее «чествующий» и ασεβής нечестивый и «нечествующий».

Наконец, третьим элементом, оказавшим существенную поддержку антиникейской борьбе, был константинопольский двор и его религиозная политика. Еще древние церковные историки много интересовались вопросом о том, каким образом император Константин, который сильно радовался успешному окончанию никейскаго собора и должен был смотреть на него, как на лучшее свое дело,—каким образом он мог затем отвернуться от защитников собора, вызвал из ссылки осужденных собором и в конце своего правления стал покровительствовать реакции ? Кто или что повлияло на перемену его настрошия? В ответ на эти недоумения историки разсказывают следующее при дворе императора в горе и бездеятельности проживала его сестра Констанция, вдова Лициния, имевшая своимъдуховником тайнаго арианина. Путем частых и коварных внушений этот духовник успел убедить Констанцию в невинности Ария и его сторонников, подвергшихся ссылке. Вскоре Констанция заболела и, уже находясь при смерти, просила своего царствующаго брата ввериться попечительству ея духовника и подумать о том, хорошо ли он сделал, осудивши на вечное изгнание мужей праведных и добрых, под которыми она разумела сосланных ариан. Констанция умерла, и ея духовник перешел к императору, начавшему относиться к нему с «особенным благорасположением ». Вот частыя беседы с этим духовником, по словам историков, и зародили у царя сомнение в справедливости наложеннаго им наказания на ариан. Он решился пересмотреть дело снова; вызвал Ария из ссылки, потребовал от него письменнаго изложения веры и, найдя его убеждения сходными с никейскими определениями, стал ходатайствовать пред епископами о принятии Ария в церковь. Когда же Евсевий и Феогнис узнали, что тот, кто был первым осужден в ереси, удостоился человеколюбия, они обратились с покаянною грамотою к «главным епископам » и были возстановлены ими в своем ярежнем положении. В науке он не вызывает к себе большаго доверия—и заслуженно. Представляя факт возвращения Ария из ссылки результатом влияния на Константина одного только придворнаго духовника, древние историки противоречат тем замечаниям, какия они сами вносят в свой разсказ. Так, по Сократу, император давно уже, еще раньше внушений духовника, дал приказ Арию явиться к нему в лагерь за объяснениями по вопросу веры. И Созомен замечает, что вызова Ария из ссылки добивались у царя не один вкравшийся в доверие его пресвитер, но и епископы, давно старавшиеся о том, и склонившийся на их старания царь не сам дает окончательное решение дела, а предоставляет их епископам. Точно также и по Сократу, Евсевий и Феогнис покаянную грамоту адресуют не к царю, а к «главным епископам », которых они и просят ходатайствовать за них пред царем. Таким образом, по разсказу самих же историков, истинными виновниками возвращения сосланных ариан, наиболее ему содействовавшими, были не царь и не духовник его, a епископы,—конечно, епископы восточные. Это второе известие, высказанное историками между строк, стоит в полном согласии со всеми другими обстоятельствами того времени и, несмотря на исторический мрак, окутывающий собой первые годы антиникейской реакции, дает возможность с большою вероятностью разгадать процесс, изменивший расположение Константина в отношении к никейскому собору. Мы знаем, что в Никею Константин явился окруженный западными епископами, самым влиятельным из которых был Осий кордубский; восточное духовенство было мало ему знакомо, а на некоторых из них он смотрел подозрительными глазами, предполагая у них связи с побежденным Лицинием. Под западным влиянием составился и никейский собор, и самое слово όμοονσιος, рекомендованное царем собору, внушено было ему западными епископами. После окончания никейскаго собора Константин отправился снова на Запад, чтобы торжественно отпраздновать двадцатилетие своего царствования в древней столице империи, и здесь то во время пребывания в Риме случилась с ним та мрачная семейная трагедия, которая и доселе остается неразгаданным темным пятном на памяти перваго христианскаго императора. Вследствие каких -то придворных интриг, Константин казнил своего старшаго сына Криспа, даровитаго юношу, вызывавшаго общий восторг к себе, а затем жестоко расправился со второй своей женой Фаустой, приказав умертвить ее в жарко натопленной бане. Любопытно то, что в это же время Осий кордубский, давно находившийся при дворе, был отослан на свою кафедру в Испанию и более уже не возвращался к Константину. Если все эти факты сопоставить с заметкой историка Зосима о том, что влияние Осия опиралось на женскую половину двора, то можно подумать, что этот епископ был замешан в событиях 326-го года или, по крайней мере, заподозрен был в таком вмешательстве Константином. Как бы то ни было, но вместе с отъездом Осия в Испанию окончательно пало при дворе и западное влияние. Когда Константин Антиникейская коалиция в борьбе её против никейцев

 

1. История догматических движений, последовавших за никейским собором, при первом знакомстве с нею не может не поразить наблюдателя необыкн
еще рефераты
Еще работы по разное