Реферат: Вадим богатырёв саги старого леса ангарск – 2006 г

Вадим БОГАТЫРЁВ


САГИ

СТАРОГО ЛЕСА


АНГАРСК – 2006 г.


Посвящаю эту книгу моему отцу –

Штейнбергу Николаю Васильевичу,

волонтёру Первой мировой войны,

прорабу и главному инженеру

советских новостроек, изобретателю,

туристу, охотнику, в юности

кулачному бойцу и борцу московского

клуба «Сокол».


Уходящая раса


До последнего часа

Обращённым к звезде -

Уходящая раса,

Спасибо тебе!

Марина Цветаева. “Отцам”


Не случайно моё обращение именно к этим строчкам русского поэта. В них живёт неизбывная благодарность дочери отцу/отцам, тем мужчинам с которыми мы связываем могущество и величие России.

«Мой привет поколенью/ По колено в земле,/ А сединами в звёздах!..

Только души и спасшим/ Из фамильных богатств…

Поколенье, где краше/ Был – кто жарче страдал!..» - говорит о них поэт.

Не случайно посвящение и автора предлагаемой книги отцу Николаю Васильевичу Штейнбергу. Инженеру-строителю 15 советских новостроек, то есть созидателю, творцу. Тому, кто создавал рукотворно красоту своего Отечества, не требуя взамен высоких наград и почестей, хотя они и следовали за ним. Бессребреник, душа-человек, не способный на рассудочно-ублюдочные каверзы в отношении близких своих. Сегодня это становится почти нормой. Богатырь, кулачный боец, сильный духом - поколение таких мужиков долго ломала эпоха, которую мы сегодня называем сталинщиной, но которые свято верили в то, что они преображают свою землю и работают для людей. Они, эти русские мужчины, знали и что такое честь и что такое жить по совести. Сегодня мужского, мужественного в жизни нашей ох, как не хватает. Всё больше бабьего, истеричного, гадкого, подлого встречается в русских мужчинах.

Вадим Николаевич Богатырёв многое взял от отца. Несмотря на хрупкую наружность и мягкие, интеллигентные манеры, человек этот достаточно волевой и бескомпромиссный. Кровь-то отцовская. Хотя жизнь научила многому и приходилось в иных случаях делать хорошую мину при плохой игре, но в главном Вадим Николаевич не погрешил против собственных нравственных установок. А они должны быть у каждого человека, считает он. Всё идёт от семьи, от общей культуры.

Откроем родословную книгу семьи Штейнбергов-Россовых. Достоверно известно, что был такой Стенбер, полковой лекарь, швед по национальности, оставшийся после пленения в России. При Екатерине II немцы были в почёте и предки В.Н. переименовали свою фамилию на немецкий лад - Штейнберг. Уже отец В.Н. - Николай Васильевич, был сыном статского советника, управлявшего вагоноремонтным заводом в Москве и получившего дворянское звание по выслуге лет. Сам Николай Васильевич, по специальности гидростроитель, объездил всю страну и прошёл путь от мастера до главного инженера.

Мать, Елена Россова, закончила Бестужевские курсы в Москве и в 23 года стала директором детского дома. В генеалогическом древе Россовых прадед Иван Россов был священник, а дед Леонид Иванович был протоиереем в селе Туголес. Прихожане его уважали, и, когда началась охота на священнослужителей, они его спрятали и скрывали до тех пор, пока не миновала опасность.

На мой взгляд, баллада “Белые рыцари”, с посвящением матери, Елене Леонидовне Россовой, одно из лучших поэтических творений В.Н.:


Слышу сердцем торжественный бор Туголесский,

вижу белые церкви, могилы отцов…

Пахло мятой и ландышом милое детство,

плыло солнце над лесом,

как мамы лицо.

Здесь мой дед громогласный был протопопом.

Он гудел:

“Не балуй и за книжку садись!”

А суровый отец,

обойдя пол-Европы,

приказал:

“Изучи все науки и жизнь!”…


“Все науки и жизнь” В.Н. пришлось изучать не только в школе №37 в Иркутске-II, которую он окончил в 1940 году. И не только в медицинском институте, куда он поступил с одноклассницей Розой Орбах. “Большую науку” преподнесла сама жизнь. Не один год немецкая фамилия, как клеймо, как отметина в паспорте о неблагонадёжности носителя её, сопровождала В.Н. Раз немец, значит, потенциальный враг, отец пробыл 2 года в немецком плену в Первую мировую войну, вдвойне подозрителен. Дед по материнской линии - протоиерей, это вообще величайший грех в стране “зоологического” атеизма. Мечты о военной карьере остались мечтами. Морской офицер, море, корабль, кортик, о котором мечтал с детства - словно красивый фильм, который прокрутил неведомый киномеханик перед восторженной юной публикой, но…он закончился и прекрасная жизнь осталась по ту сторону экрана.

В марте 1942 года, именно по причине “неблагонадёжности”, В.Н. был призван в армию в читинский строительный батальон. Но на этом повороты судьбы для него не закончились. Летом 1942 года, когда на передовой разворачивались ожесточённые бои с фашистами, был подготовлен секретный приказ И.В.Сталина, согласно которому все бойцы, служившие в Красной Армии и носившие немецкие, румынские, венгерские, финские фамилии, по всей видимости, в целях усиления боеготовности и устранения шпионажа в рядах Красной Армии, подлежали удалению из её рядов. И уже в октябре В.Н. был репрессирован и выслан под конвоем в город Осинники Кемеровской области на спецпоселение. Шахта “Капитальная” стала местом работы юного Вадима Штейнберга. Спецпоселением называлась лагерная зона, где ссыльные проживали в бараках засыпного типа, точно в таких же в каких будут жить будущие строители-зэка в городе Ангарске. Спали на нарах. Вши, клопы по ночам атаковали обитателей бараков. Но трудности быта окупались взаимовыручкой и поддержкой.

Он неплохо сочинял стихи, басни. Вёл дневник, который сохранился и по сей день. В зоне существовал свой оркестр из 15 человек. В.Н. играл на баc-балалайке. Начальство даже отпускало на танцы. И здесь вновь выручало лагерное братство - кто штаны одолжит, кто рубашку, кто какую обувку даст. Вот и собрали танцора. В.Н. очень любил танцевать! Танго, фокстрот, краковяк - какие танцы в то время были! Через танец можно было так много сказать девушке. Кроме одного, что ты спецпоселенец. Это надо было держать в себе, как страшную тайну.

1945 год. Победа! Дошла радостная весть и в Осинники. Свобода! Прощай, Осинники! Прощай, шахта “Капитальная”! Как страстно он рвался отсюда, не раз видел во сне родной дом, отца, маму, как он входит в родительский дом, что говорит…

Но свобода оказалась мнимой. С той справкой, с которой выпустили В.Н. со спецпоселения, без паспорта найти работу оказалось делом нелёгким. И всё же счастье улыбнулось ему. Его приняли в Иркутский госуниверситет на должность лаборанта.

1951 год. Ангарск. Вадим Штейнберг студент техникума искусственного жидкого топлива. В этом году произошло событие, решительным образом повлиявшее на всю его последующую жизнь. Словно как у М.Булгакова в “Мастере и Маргарите”: “Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих”. Татьяна Богатырёва была бесподобна красива, красива той удивительной, располагающей к себе душевной чистотой. Она была хохотушкой и всё просила Вадима рассказать что-нибудь смешное, а он читал ей свои стихи, рассказывал о себе и всё ловил себя на мысли, что этого не может быть. Счастье не может вот так просто войти в его жизнь. Что-то или кто-то обязательно нарушит эту гармонию. Так оно и случилось. Отец невесты, полковник МВД, - а молодые люди решили пожениться и объявили об этом своим родителям, - не хотел связывать себя родством с “немцем”. Он был против того, чтобы его дочь носила фамилию Штейнберг. Любовь была так сильна, что Вадим боялся потерять Татьяну. И немецкая фамилия, от которой пострадал в военные годы, вновь грозила разрушить хрупкое счастье. И В.Н. принимает решение. С 1951 года Вадим Штейнберг становится Вадимом

Богатырёвым.

С 1953 по 1962 год работа на комбинате-16 (АНХК). Оператор, начальник смены, инженер-конструктор. Затем в Ангарском ОКБА - инженером-конструктором.

Жизнь в литературе, если брать за отсчёт первую публикацию стихотворения шестнадцатилетнего подростка в “Восточно-Сибирской правде”, начинается в 1937 году. Первая публикация в Ангарске - в 1950-м. В литературное объединение В.Н. приходит сразу же после его создания. Дважды становится участником конференций “Молодость. Творчество. Современность”. В 1986 году на городском конкурсе поэтов занимает второе место. Первый поэтический сборник “Тропа восхождения” выходит в 1991 году в газетном исполнении тиражом в 1500 экз. Второй сборник “Далёкое созвездие” в 1995 году. Публикуется в коллективных сборниках.

Итоговая ли эта книга? В какой-то степени - да. Здесь собрано лучшее. Примечательная деталь, которую, пожалуй, можно отметить только у В.Н. В книге представлены не просто стихи о родителях и близких друзьях, здесь собрана целая поэтическая галерея. Первостроители и директора предприятий, художники и музыканты, режиссёры и работники культуры, библиотекари и туристы, женщины. Её величество Женщина. Эти удивительные, неповторимые, загадочные и обворожительные существа. А Природа, которую надо писать только с большой буквы. А горные речки, а луга, поля, деревья? Родничок, пульсирующий в глубине коряг, покрытых лёгким изумрудным пушком мха; родничок, проявляющий свой характер - непокорный и дерзкий - в глубине ущелья; родничок-ручей-поток-река.


В ущелье тёмном и оледенелом

ручей звенел и к солнцу путь искал,

не уставая биться грудью белой

в колени чёрные угрюмых скал,

копил холодную, крутую ярость,

долбил гранит в безмолвии ночей…

Но жил ручей!

Он пел зимой и летом,

обогащённый звоном родников.

Теперь поток хлестал тяжёлой плетью

гранитные, насупленные лбы,

разламывал пласты тысячелетий

седым медведем, вставшим на дыбы,

и победил, не знающий покоя -

пробился к солнцу, напоив луга!

Он был ручьём, но в битвах стал рекою

с воинственным названьем КЫНГАРГА!

“Путь к солнцу”


С малых лет Вадима интересовал человек, как всех детей интересовали игрушки, из чего они состоят, так его интересовал человек. Из чего он сделан, что в нём такого необычного - сердце, глаза, губы, руки, душа… И в медицинский, как говорит сам В.Н., пошёл именно потому, что интерес к человеку вырос до интереса профессионального - что есть человек? И до сих пор этот интерес, уже перешедший в иную ипостась, тревожит В.Н. Его стремительные, лучезарные, искрометные, порой скорбные или мелодраматические строки выведены рукой Мастера, жизнь принимающего во всей её неизбывной печально-сладостной новизне.

В занятиях литературой, в создании стихотворений сомкнулись главные духовные и душевные линии человеческой натуры В.Н. - любовь, доброта, преданность, открытость, благодарность…

Жизнь всех нас проверяет на прочность: устоим ли, выдержим ли. Вадим Николаевич устоял, выдержал. В этом году ему исполняется 85 лет. Но кто посмотрит в его глаза, не потерявшие блеск и живость, кто пообщается с ним и послушает стихи в исполнении автора, кто увидит его нынешнюю жену, его “Джоконду” - Светлану Фёдоровну, с которой он прожил уже 30 лет и посвятил немало стихотворений, тот, возможно, отметит про себя удивительную вещь. Этот человек, при всей своей мягкости, порядочности, обворожительной интеллигентности, не умеющий и не желающий встревать в какие-то “войны” амбиций и гордынь своих коллег-литераторов, где непременно действуют “они” и “наши”, имеет свою, приобретённую в нелёгкой жизненной борьбе, твёрдую позицию. Она выражается в нескольких фразах: скажи доброе слово человеку, улыбнись, протяни руку помощи, ободри его.

И если вчитаться в строки его стихотворений, а читателям это ещё предстоит, мы почувствуем какое доброе и нежное чувство единения автора с природой, женщиной, друзьями нас охватывает всякий раз, когда удивительные слова о простом и человеческом сходят со страниц этой книги.


Владимир ПОПОВ

I


^ МИР УШЕДШИХ ЛЮДЕЙ


«…ГЛАЗА УШЕДШИХ –

факелы в ночи,

РЕЧЕНИЯ И СМЕХ –

благословенны. »

И потому ушедший мир звучит

В моей душе органом вдохновенным».


ВОСКРЕСЕНИЕ


Летописец, древний и печальный,

я пишу

и плачу

и пою,

развернуть хочу необычайно

летопись последнюю мою -

Я ОТЦА

ИЗ ТЛЕНА

ВОСКРЕШАЮ.

Вспыхнули на ветках снегири.

- Папа! Я тебя провозглашаю!

Приходи из утренней зари,

приходи, поговори со мною -

твоим сыном, вдохновенным и седым,

вcпомни своё время золотое

и себя -

весёлым,

гордым,

молодым!


^ ПОСЛЕДНИЙ БАЛ


В канун нового 1914 года, как всегда, одна из

Великих княгинь Императорского Двора давала

благотворительный бал в Благородном собрании

Москвы в пользу вдов и сирот. На этом балу

танцевали студент Николай Штейнберг (мой отец)

с невестой Натальей Домбровской – воспитанницей

Института благородных девиц.


Княгиня с веером уже на хорах,

встал капельмейстер и застыл оркестр

и у колонн –

младые Терпсихоры –

живой цветник сиятельных невест.

Их украшения роскошно-строги,

но как цветёт, пылает жар ланит

и вознести готовы крылья-ноги!

Ах, что судьба сегодня подарит?!

И… грянул бал!

Зажёгся свод хрустальный,

взметнулись фалды,

аксельбанты,

кивера,

звучит «Герольд» восторженно-печально –

любимый вальс царицы и Двора.

- Гран-рон! Гран-рон! – вспорхнул седой танцмейстер.

Под хорами – родительский бомонд:

погоны,

фраки,

рюшки,

море тонкой лести,

а вальс гремит, чарует и несёт.

Венера юная летит с кавалергардом,

Юнона – с подпоручиком лихим,

взрывают душу трубы и литавры –

куда

уходит

этот

гордый мир?..

Княгиня сердцем отбивает такты –

пред Ней танцует Юность и Любовь

в щемящей грусти скорого заката,

в прощальном блеске княжеских родов.

Ужели гаснут над Россией звёзды

Изыска,

Благородства

и Любви?!

Спасти Отчизну поздно, поздно, поздно!

Но как мазурка празднично гремит!

Звучит кадриль – балов очарованье

и кажется – другого счастья нет:

глаза в глаза Николенька с Натальей

выходят на смеющейся паркет.

О, как Она прелестна и нежна!

Они бы век мазурки танцевали

И для планеты ангелов рожали…


Увы, пришла жестокая Страда

и потухал печально свод хрустальный,

разъединяя судьбы и сердца.


^ БРУСИЛОВСКИЙ ПРОРЫВ


Брусилов А.А. (1853-1926) – легендарный

генерал русской армии. В 1-ю мировую войну

командовал 8-й армией в Галицийской битве.

С 1916 г. главком Юго-Западного фронта, под

его руководством Русская Армия в июне-июле

1916 г. совершила прорыв австро-венгерского

фронта. Брусилов в 1917 г. – командующий

Русской Армии. В 1920 г. перешёл на службу в

^ Красную Армию.


^ Не заблистали свадебные кольца,
Наталья долго плакала навзрыд:

жених на фронт уехал добровольцем,

и угодил в Брусиловский прорыв.

Брусилов шёл уверенно и страшно –

Он был всегда готов на смертный бой,

когда порой для сильных и отважных

могила братская – была судьбой.

Германские литые батальоны

под градом пуль легли в кровавый вал

и лишь под утро замирали стоны…

Как леденящ был мальчиков оскал!

Лбы ледяные долго гладил ветер –

^ КТО НА ЗЕМЛЕ РАСТОПИТ ЭТОТ ЛЁД??!

Над этой тризной ужаса и смерти

уже давно галдело вороньё.

Опять хлестали в душу пулемёты –

САМ ЧЕЛОВЕК ТВОРИЛ НА СВЕТЕ АД!

Лишь пять солдат дошло из каждой роты

до каменно-нахмуренных Карпат.

В глухом ущелье, истекая кровью,

Николенька тихонько кликал мать

у зари ложился в изголовье,

чтобы уже… навеки засыпать.

………………………………….

В плену очнулся.

Нежною весною,

худой, у бюргера работал на полях.

За что юдоли этой удостоен?..

С тоской глядел младой российский воин

на убегающий в родные дали шлях…

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Из плена горького три раза Он бежал…

По звёздам шли, ползли тревожными ночами,

как звери, днём таились по лесам,

во ржи,

в сараях,

просто в грязной яме.

И в третий раз схватили их.

И на расстрел

уже вели, как фронтовых шпионов.

С депешей конник их нагнать успел –

ошибка! Пленников вернули в зону.

Но вскоре – мир! И загремели соловьи!

О, сколько счастья вспыхнуло под небосводом!

И наши парни уже ехали к Любви –

домой в телячьих стареньких вагонах.


^ ЦВЕТНЫЕ КАРТИНКИ ДЕТСТВА

Два года с Лениным я прожил на земле –

над Русью стлались красные абреки…

И в мой альбом багровый ветер залетел,

раскрашивая кровью лес и реки.

В альбоме мама алой зоренькой цвела,

поджаривая конские котлеты,

а я маршировал вдоль синего стола

с наганом канареечного цвета.

Бордовый папа с белой бандой воевал,

с Петлюрой жёлтым, голодом и вшами,

как вдохновенно я победу рисовал

цветными, жгучими карандашами!

Я выдал миру аржаные облака,

коней свекольных –

в хлёстком эскадроне

и на заборе –

огненного петуха,

он был горласт и революционен.

А ночью краски мирно спали на столе,

в альбоме сдержанно шумели реки…

Два года с Лениным я прожил на земле

в тревожном, сумрачно-багровом веке.


ВСТАНЬТЕ!


^ Памяти семи красногвардейцев из отряда

Н.Каландаришвили, зверски замученных и

расстрелянных белоказаками около посёлка Аршан.


Это над Вами,

совсем молодыми,

в белых шинелях склонились гольцы,

словно друзья, но теперь уж седые

сабельных схваток лихие бойцы.

Встаньте!

Взгляните:

за дымкою синей

светлые блики до самой Тунки…

Это не утренний светится иней –

это

сверкают

стальные

клинки!

И не осинник бордовые кроны

выкинул дерзко в лиловый рассвет –

это

бойцы

поднимают

знамена

тех

раскаленных взволнованных лет!

Слышите топот

и ветер погони?

Встаньте в живой и стремительный ряд!

Вот они Ваши буланые кони –

алые гривы на солнце горят!


ЯРМАРКИ НЭПа


Смешалось всё:

козлы,

макитры,

шали,

«пардон» и яростное «растуды»,

мы шли с отцом калашными рядами

в мясные и колбасные ряды.

Цвели гармони, пахло конским потом

и мужики гудели, как шмели,

два пламенных цыгана-живоглота

печального Топтыгина вели.

Там было всё: забавы и печали,

шпана, хватающая пироги,

там над прилавком солнышком качались

мальчишьи яловые сапоги.

Отец купил мне сапоги и ножик,

я пребывал на уровне богов,

как непонятно-сладко пахла кожа

внутри волшебных чудо-сапогов!

Потом мы обходили балаганы

и я глазел, навеки поражён:

кричали клоуны и обезьяны,

смешно плясали Пат и Паташон.*

А над «толчком»** уже темнело небо,

завод свои сигары закурил…

Таким запомнил я период НЭПа –

мне эту память Ленин подарил.


* Общеизвестные в те годы

эстрадные персонажи –

маленький толстый Паташон

и длинный Пат – юмористическая

танцевальная пара.

** Толчок – толкучка, базар.

^ ШАТУРСКИЕ ТОРФУШКИ
Баллада


Отцу – строителю Шатурской ГРЭС.


Однажды из голодных деревень,

из грустных песен и седых туманов

они пришли в мой ласковый апрель

в смешных лаптях и юбках домотканных.

И я, мальчишка, на окне затих,

в волшебный мир навеки принимая,

рязанских баб отчаянно-ржаных,

ухватистых тамбовских молодаек.

Я понял: это дочери Земли,

они из торфа делали брикеты,

среди болот платочки их цвели

малиновым и васильковым цветом.

Жгли комары, душил жестокий зной –

кофтёнки вечно мокрые от пота

и даже самой нежною весной

девчата пахли тиной и болотом.

А над болотами – весёлый гром,

крушило время судьбы и понятья,

торфушки шили ситцевые платья,

цветной рекой текли в Народный дом.

И лозунги читая по складам,

они в кино, как в церковь, заходили,

они глазели на шатурских дам

и все (!) киномеханика любили.

Опять смущённо ландыши цвели,

из кочек настораживая ушки…

…………………………………..

Опять воспоминанья донесли

смешной свисток игрушечной «Кукушки».

Я снова мальчик.

Папа мой – прораб.

Он строит ГРЭС

и ходит с нивелиром,

он озабочен, деловит и храбр,

я тоже храбр – я маленький задира.

Прекрасен мир!

Глаза озёр – вдали,

в бору кукуют щедрые кукушки

и в сарафанах –

прямо из зари

идут ко мне весёлые торфушки.

Теперь они идут ко мне всегда

через мои зелёные апрели,

через мои жестокие года,

тревоги и душевные метели.

^ МОЯ ПРЕКРАСНАЯ КАРМЕН

г. Шатура, 1928 г.


Матери Елене Леонидовне Штейнберг (Россовой)


Жизнь моя уходит в горькие туманы –

замолкают колокольчики в ночи…

Почему же материнское сопрано

в сердце так взволнованно звучит?..

Помню я в цветах сияющую сцену

и внезапно смолкнувший огромный зал:

мама

исполняет

«Хабанеру»

под стаккато и рыдания гитар!

Молода, задорна, горделива,

раздвигая серость наших стен,

вот Она идёт ко мне, как диво,

матушка, прекрасная Кармен!

Никогда, наверно, не устану,

приближая к сердцу тот далёкий зал,

слушать нежно мамы гордое сопрано

и глядеть в Ёе цыганские глаза.


Сведения о матушке:

Дочь священника.

Закончила Епархиальное

(духовное) училище в Казани

и Высшие женские курсы в Москве

(класс русского языка и литературы),

годичные курсы декламации.

Преподавала. Пела и играла в

самодеятельных театральных

коллективах.


^ ШАТУРСКИЕ ПИКНИКИ

Год 1927-й


Опять меня зовут Шатуры небеса,

Святое озеро,

три лодки,

три гитары,

когда в органные мужские голоса

вплетались нежно женские сопрано

и платья над водой белели, словно облака,

и наши мамы юностью блистали…

Живут УШЕДШИЕ, пока моя строка

звенит и в сердце струны не устали.


Шатура – молодой город,

где по плану ГОЭЛРО была

построена электростанция на торфе.


^ РОЖДЕСТВО В ЗАМОСКВОРЕЧЬЕ


Моему деду – Россову Л.И., протоиерею

селения Туголес.


Благословенный звон!

И снег – во все концы!

Уходят в роздымь тройки вихревые…

Ах, как безудержно хохочут бубенцы

и пляшут сосны, улочки кривые!

Смолкает благовест.

На паперти – народ.

Горбун у Спаса зажигает свечи,

а протопоп уже из ризницы идёт –

кудель седая улеглась на плечи.

Опять седой отец глаголет о душе.

Да, всё о ней в тревоге и печали,

но как светло огонь горит на витраже,

горят оклады, будто на венчаньи.

Запели певчие иль ангелы поют?

От юных лиц – на клиросе свеченье…

И, словно рожь, склонился сельский люд

в мольбе,

в надежде,

в самоотреченьи.

А протопоп гудит и славит Рождество,

лампады зажигая в человеке.

Я светел:

я иду из детства своего,

согретый и обласканный навеки.


^ ХАНЖЁНКОВСКИЕ ЗЕМЛЕКОПЫ

Баллада


Памяти строителей 20-30-х гг.


У них ладони были, как железо,

душа –

весёлой,

а работа –

злой.

Я помню:

это были Геркулесы,

пропахшие махоркой и землёй.

И сняв косоворотки угловато,

они крестились на весенний гром

и поднимали полные лопаты

легко –

как будто ложку над столом.

Но вот однажды в тот короткий роздых,

когда ворчал артельщик Федосей

и козьи ножки гасли, словно звёзды,

в голубоватом сумраке траншей,

из мира крик:

– Плоти-и-ну размывает!!!

И гонг

и отдалённый гвалт реки…

Промоина, что рана ножевая

и мужики схватили армяки,

пошли, загомонили землекопы.

– Живее, робя! – бухнул чей-то бас.

Вот на плотине их тяжёлый топот,

Где над бедой –

тоска отцовских глаз.

А в управленьи плавал барский запах:

«спецы» курили, сидя у окна.

– Ну вот, опять расчёт на сиволапых –

какой абсурд! Здесь техника нужна.

Впридачу –

вздохи,

охи,

ахи…

О языки! Как были вы остры!

А на реке посконные рубахи

метались, словно белые костры.

– Давай, давай! –

Теперь не до цыгарки!

На гребне негде яблоку упасть.

Катились тарахтящие грабарки*

В холодную горланящую пасть.

Река хрипела,

грызла серый камень,

река ломала жёлтые клыки

и тут её лопатами, мешками

прищучили, прижали мужики.

И сразу –

тишь, травы зелёный шёпот…

В глазах качается фонарь луны…

В бараки потянулись землекопы,

чтобы скорей упасть на топчаны.

……………………………………

Я посетил тот край.

Увидел диво:

синело море в рамке облаков,

шумел весёлый город у залива,

никто уже не помнил мужиков.

Они ушли…

Но слышу я из детства

знакомый голос:

– Робя, навали-и-сь!!!

Я знаю: это были Геркулесы,

отдавшие земле большую жизнь.


* Грабарка - двухколёсная повозка для грунта, гравия и т.д.


^ ГЛАВНЫЙ ИНЖЕНЕР


Гидростроителям первых пятилеток –

отцу и его товарищам.


На канале – стеклянное буйство шуги –

кто-то слушает этот неистовый гром:

плащ брезентовый, яловые сапоги

и двуколка замызганная –

это Он!

А тело плотины –

словно тело жены.

Оно совершенно.

Путь к этому долгий.

Мысли у главного беспокойно-сложны,

сложен нрав, в шоколадных глазах –

иголки,

сложен мир, где зевки элегантных «спецов»,

взрывы,

паводки,

речи,

еда на бегу…

К ночи у папы, как у Исуса – лицо,

А на зорьке медовой –

звонок ГПУ,

а на зорьке –

обкома рачительный бас:

– Как засыпка? Сколько кубов на сегодня?

– Всё! Отшабашили.

– Я поздравляю вас!

– Тело плотины –

это тело Господне.

Отец шагал –

шагал великан по стене.

Коптила лампа и базлали собаки,

а я на ворчащем досыпал топчане

в длинном, как морской пароход, бараке.


^ ВЫХОД НА-ГОРА


Светлой памяти моих товарищей-спецпереселенцев

А.Гиппиуса, М.Штейнберга, В.Олонена, А.Вангонена.


Железно клацая, людьми рыгает клеть,

гремит устало мёрзлая спецура…

До ламповой и мойки надо одолеть

шагов четыреста.

Шагаю хмуро.

Как мощно-тяжело забойщики идут

и шаркают чунями лесогоны,

как будто на плечах подземный ад несут,

спрессованных тысячелетий тонны.

Ворчу блаженно на горячую струю –

напарник трёт мою худую спину,

а я скупое солнышко благодарю –

в парном окне оно горит лучиной.

А вот и небо!

Горько –

выжаты, как жмых.

Война. Надсадно курят терриконы

и нас опять неповторимо-молодых

зловонным ртом засасывает зона.

1960 гг.


^ ЧЁРНЫЙ ВОРОНОК


Я приплёлся из шахты на зону,

С террикона кудрявился дым…

Утром будят меня два мильтона:

– Имя! Фамилия!

– Штейнберг Вадим…

– Быстро собраться без разговоров, -

жёстко юный сатрап приказал.

– Всё остальное – у прокурора.

И взглянул, как на штык нанизал.


ПРОКУРОР


Бледный чиновник с бледным пробором

бледными пальцами взял приговор

и спустил на меня полусонно

жуткий текст –

Как лавину с гор!

В тексте я… «убежал с производства» –

сивой кобылы бред!

За какие дела и уродства

юноше вляпали 8 лет?!

Это вершила заочная «тройка»

в городе Бердске, где я… не бывал.

Как автоматы злобно и бойко

«тройки» хлестали людей наповал.

Чуть задрожал прокурорский пальчик

и проскрипел государственный раб:

– Вот что! Пишите жалобу, мальчик!

Ну а завтра, увы – на этап!


ЭТАП


Чёрный, худой, я бреду по этапу –

тощий «сидор»* поношен и дран…

Если бы видел изысканный папа,

экзальтированная маман,

тётя Клаша – московский профессор,

тётя Зоя нежная – дирижёр.

Увидали бы – грохнулись с кресла:

– Боже! Вадик – разбойник и вор!

Кашель, сморкания, тихие маты,

серое небо и ветер сквозной,

сзади овчарки, с боков – автоматы.

Дождь. Напряжённый, усталый конвой.


^ После месячного заключения в тюрьме

г.Кемерово и пятимесячного пребывания

в лагере (под Кемерово) согласно рассмотренной

кассационной жалобы, ввиду отсутствия состава

преступления, я вышел на свободу и уехал к месту

моего спецпоселения в г.Осинники.


* Сидор – на тюремном жаргоне – вещмешок.


^ ГОЛУБЫЕ СОЗВЕЗДЬЯ


9-го мая 1945 г.
^ Кузбасс, г.Осинники


Я из клети вошёл в то огромное звёздное небо,

в брезентухе шагал, как весёлый, хмельной Гулливер,

никогда я таким вдохновенным и солнечным не был,

никогда так счастливо и гордо не пел.

Закружились бараки,

деревья

и терриконы,

танцевали шахтёры с девчонками до зари

и в чужих башмаках, молодой, запредельно-влюблённый,

я тебя в эту ноченьку вальсами уморил,

я тебя целовал в прокопчённом, шахтёрском подъезде,

рядом парни чечётку каблучили под баян,

я тебе в эту ночь подарил голубые созвездья –

где же ты, мой дружок, поднебесная лада моя?


^ МОЯ ОСЕНЬ


Опять поёт седой, усталый ветер

трагическую арию без слов,

опять ко мне приходит на рассвете

печаль

нераспустившихся цветов,

печаль

сожжённых злобою селений,

печаль-тоска

согбенных матерей

и недописанных стихотворений

и не взращённых мною сыновей…

Хожу у края огненной стремнины,

грущу тех, которым не помог,

а сердце

клин пронзает журавлиный,

а в сердце

снова тысяча тревог.


^ МОГИЛА №…

Отцу Александру, священнику,

мужу тети Нины.

Погиб на Соловках


Оболган – стёрт!

Безвестья сон и небыль…

Лишь только холмик горький и немой,

лишь только злое северное небо

портянкою ГУЛАГА над тобой.

А было всё:

мечты и день весенний

и сердца мощный и весёлый бег,

но вышек хищные, стальные тени

перечеркнули твой короткий век.


^ ЛЕГЕНДА О ДВУХ БРАТЬЯХ


Давным-давно в селенье небогатом

у голубой, задумчивой реки,

согласно жили два весёлых брата –

могучие, лесные кержаки.

Они вдвоём ходили на сохатых

и пили чай из кружки жестяной,

когда медведь ломал старшого брата,

на выручку всегда спешил меньшой.

Стихали байки, никла вся окрестность,

когда один сурово хмурил бровь…

Любили их за удаль и за честность,

за редкий фарт, за братскую любовь.

Однажды шли братаны с соболями –

в душе светло и торбы велики,

но на лесной, заснеженной поляне

их ночью окружили варнаки.

Был краток бой.

Вокруг плясали ветры.

От жгучих ран не стало больше сил –

упали разом, как большие кедры,

хоть старший брат меньшого заслонил.

Окутал братьев саван белоснежный,

закрыла очи белая крупа,

а по весне на синенький подснежник

задумчиво глядели черепа.

Тайга стояла трауром объята,

нов час, когда ромашки зацвели,

два кедра, словно два родимых брата,

однажды утром встали из земли.

Печальные, они стоят поныне,

хотят обнять ветвями небосвод

и люди все, живущие в долине,

к ним на поклон приходят каждый год.


* Будучи массовиком курорта «Кука» (1971-1972 гг.)

я эту легенду переложил на стихи и каждый

сезон рассказывал отдыхающим на месте гибели

братьев у двух старых кедров.


^ БАЛЛАДА О СТАРОМ ВОКЗАЛЕ


Как много Он помнил!

В раздумье глубоком

скрипел половицами прожитых лет

и бельма Его скособоченных окон

глядели с надеждой в холодный рассвет.

какие бравурные марши звучали!

Раскуривал трубочку первый генсек

и вслед –

лихолетье стыда и печали

глухой перестук арестантских телег…

Вокзал привечал кипяточком и светом,

готов пол-Сибири укрыть под полой

и, дверью ворча на заезжих валетов,

был очень доволен, что не был тюрьмой.

А ночью, когда сатанели морозы,

Он слушал тревожно стенанья ветров,

Он слушал трагический крик паровозов,

навеки несчастен, угрюмо-суров,

старел, вспоминая родимые лица,

за долгую жизнь нагрустился сполна:

ведь костылями по его половицам

едва не полвека стучала война.

Как ждал Он весною шальные экспрессы

и пляску огней на озёрной воде!

Гордился, когда заводские принцессы

с поммашинистами шли в ЛРД.*

Ах, что говорить! Он был Человеком,

но власть по-хозяйски решила:

«На слом!»

И рухнул свидетель печального века –

наш старый вокзал, что в Иркутске втором.


* ЛРД – старый клуб в районе вокзала.


^ ВОЙНЫ НЕИЗБАЛОВАННЫЕ ДЕТИ

К 50-летию школы №37 г.Иркутска


Мы здесь взошли –

так всходят юные леса!

Гроза корёжила стволы и ветви…

Мы шли на шахты, в заводские корпуса,

войны неизбалованные дети.

Нас отпевали на заснеженных полях

ветров полифонические трубы

и глухо падала промёрзлая земля

на лбы и запорошённые губы.

Теперь другой горнист

играет на трубе –

тревожная и горестная память.

Родная школа! Возвращаемся к тебе

седыми, поределыми рядами.

Вершины белые, созвездьями пыля,

встречают нас торжественно и строго.

Вершины белые –

мои учителя!

Родимые! Как Вас уже немного!

Своим учителям глядим:

глаза – в глаза.

У наших ног шумят младые ветви.

Мы не ослабли –

мы сибирские леса,

войны неизбалованные дети.

^
ПЛАЧ ИННЫ СЕРКОВОЙ*
Когда на Смоленщине погиб отец, его дочери
Инне было два года… Братскую могилу в которой

похоронен отец, дочь разыскала лишь в 1985 году.


Мой родимый, я – дочка твоя!

Горький мой среди горьких друзей!

К вам я шла, тихим светом горя,

через горы и вздохи степей.

Парни! Вы же не знали весны –

не плясали на шумных пирах…

Как понуро бредут табуны

серых туч за израненный шлях!

Тишина…

Мне уже сорок пять…

Годы шли без тебя, как века.

По годам я тебе уже – мать:

Видишь белую прядь у виска?

Знаю, что вы продолжаете бой

в летний зной и в осеннюю стынь…

Скоро буду навеки с тобой,

моя гордость, отец мой и… сын!


* Серкова И.П., старший инженер связи г.Чита,

умерла в 1988 г.


МИР УШЕДШИХ ЛЮДЕЙ


ГЛАЗА УШЕДШИХ –

факелы в ночи,

РЕЧЕНИЯ И СМЕХ –

благословенны.

И потому ушедший мир звучит

в моей душе органом вдохновенным.
^ Я слышу голоса учителей
из окончательной, печальной дали

и сказки тихой бабушки моей,

как музыку Корелли и Вивальди.

Я помню в кумаче локомотив,

сколоченную наскоро эстраду,

и грустный запах «Лориган Коти»,

среди весёлой злости самосада.

Я помню опалённый эшелон

и самый перв