Реферат: Ва статей и сочинений, но даже ученого, специально им посвя­щенного журнала, создали, по несколько насмешливому выражению, особую философскую науку кантологию

КАНТ И ЕСТЕСТВОЗНАНИЕ


1


Мысль и жизнь Канта в течение столетия подвергались глубокому, нередко горячему и страстному изучению, вызвали появление не только множества статей и сочинений, но даже ученого, специально им посвя­щенного журнала, создали, по несколько насмешливому выражению, особую философскую науку – кантологию. Kantforschung составляет видную область философской мысли. Изучение и обдумывание главных работ и хода идей Канта издавна служат прекрасной школой для мо­лодого философа. Поэтому едва ли можно найти в мысли или жизни Канта какой-нибудь закоулок, который бы остался свободным от пред­шествовавшей работы исследователей. Но в то же время Кант в своей умственной жизни постоянно касался таких вечных вопросов человече­ской мысли, по отношению к которым никогда не может быть сказано последнее слово.

Кант был не только философом, но и ученым. В течение многих лет, в тиши захудалого немецкого университета, на крайних границах Пруссии – одной из наименее тогда культурных немецких земель, вне центров научной жизни того времени, Кант самостоятельно работал над вопросами астрономии, физической географии и антропологии, внима­тельно следил за развитием естествознания. В списке лекций, которые ему приходилось читать в долгие годы его профессорской жизни, мы встречаем почти все время наряду с философскими дисциплинами кур­сы математики, физики, физической географии, антропологии или ми­нералогии. Он даже первый или один из первых ввел в немецкие уни­верситеты систематическое преподавание физической географии1. Ре­зультаты этих занятий Канта сохранились в нескольких любопытных и важных для его времени работах, на каждом шагу проявляются в его философских сочинениях2.

Конечно, в научной области Кант далеко не достиг того значения, какое имеет он в истории человечества творческой работой своего фи­лософского мышления. И если бы Кант был только ученым натурали­стом, хотя и крупным для своего времени, то едва ли была бы надоб­ность занимать ваше внимание изложением его научной работы, так как наука наших дней мало имеет общего с интересами XVIII столетия, а в научной жизни того времени легко выбрать для ее характеристики более крупные и резкие фигуры.

И если я, обычно далекий от философской работы, тем не менее вы­ступаю в философском обществе с сообщением об этой стороне творче­ской деятельности одного из величайших философов нового времени, то делаю это потому, что изучение отношения Канта к науке его вре­мени имеет большой интерес не само по себе, но для выяснения неко­торых общих вопросов истории человеческой мысли. И в то же время, по своеобразному характеру истории научной мысли, нельзя теперь ог­раничиваться для выяснения этого отношения старыми работами, вы­шедшими при иной фазе научного развития. Надо изучать этот вопрос сызнова. Ибо понимание прошлого науки, хотя бы XVIII столетия, уче­ным начала XX века во многом резко отличается от представлений, выработанных десятилетием раньше. Ход времени и работа научной мысли вечно и постоянно производят переоценку ценностей в научном

мировоззрении. Прошлое научной мысли рисуется нам каждый раз в совершенно иной и все новой перспективе. Каждое научное поколение открывает в этом прошлом новые черты и теряет установившиеся было представления о ходе научного развития. Случайное и неважное в гла­зах ученых одного десятилетия получает в глазах другого нередко круп­ное и глубокое значение; в то же время блекнут и стираются раньше установившиеся вехи научного сознания. История научной мысли, по­добно истории философии, религии или искусства, никогда не может дать законченную неизменную картину, реально передающую действи­тельный ход событий, так как эти давно былые события выступают в разные времена в разном освещении, так или иначе отражают современ­ное исследователю состояние научных знаний. В этой области научных изысканий историк, даже больше, чем где-либо, переносит в прошлое вопросы, волнующие современность, сам создает, если можно так выра­зиться, материал своего исследования, оставаясь, однако, все время в рамках точного, научного наблюдения. Поэтому в истории науки по­стоянно приходится возвращаться к старым сюжетам, пересматривать историю вопроса, вновь ее строить и переделывать. И, несмотря на ог­ромную литературу, посвященную Канту в течение столетия, всякий ис­следователь увидит в его научной деятельности новое и иное в зависи­мости от состояния науки в его собственное время.


2


Общий вопрос в истории человеческой мысли, возбуждающий инте­рес к выяснению положения Канта в естествознании его времени, есть вопрос об отношении между – точным знанием – и философией. Я говорю здесь не о выяснении этого отношения логическим путем или с помощью философского анализа, а об изучении его путем научного наблюдения, путем исследования исторически установленных взаимоот­ношений этих областей человеческого духа. Несомненно, эти области че­ловеческого сознания находились и находятся в теснейшем взаимодейст­вии друг с другом, и было бы делом бесплодным и неблагодарным оце­нивать большее или меньшее значение философии для развития и роста науки или науки для развития и роста философии. Их взаимная, не­прерывная связь и взаимное – неразделимое – влияние есть историче­ский реальный факт, едва ли подлежащий в этом смысле сомнению3.

Если на почве этого общего основного положения всмотреться в исторический ход развития мысли, то можно заметить, что все новые крупные научные открытия и научные обобщения – рано ли, поздно ли – находят себе отражение и переработку в философской мысли; и, в случае, ежели они стоят уже вне пределов существующих философ­ских систем, способствуют созданию новых. Это не есть что-нибудь спе­цифически свойственное научным истинам или научным обобщениям. Избито и давно сознано положение, что все крупные создания общест­венно-государственного творчества или крупные интуиции религии точ­но так же отражаются на развитии философии, так или иначе имеют значение в генезисе ее систем, ее понятий, ибо они меняют ее содержание. Точно так же научные обобщения и открытия, после своего уста­новления в умах современников, являются объектами философского мышления, меняют содержание, доступное философии, и этим путем мо­гущественно способствуют творческой философской работе.

В этом смысле научная деятельность до известной степени пред­шествует философской работе, и после крупных научных обобщений, раздвигающих рамки познанного или рушащих веками стоявшие, науч­но выработанные, философски обработанные положения, можно ждать проявлений философского гения, новых созданий философской мысли, новых течений философии.


3


Едва ли когда проявилось это так резко, как в истории новой фило­софии, в том великом перевороте, который произошел в истории челове­чества в первой половине XVII столетия. В это время в научное созна­ние проникли одно за другим великие открытия и широкие обобщения естествознания. Физика, астрономия, анатомия и физиология, механика в течение немногих лет изменились до неузнаваемости. Окончательно рушились геоцентрические представления о планетной системе, исчезли сжимавшие землю хрустальные сферы с нанизанными на них светила­ми, и небесный свод превратился в бесконечный и безначальный эфир с рассеянными в нем мирами. Открытие телескопа и микроскопа рас­ширило горизонт и развернуло перед новым человеком такие чаяния бу­дущего, которые не рисовались в умах людей средневековья. В то же время впервые точные физические опыты положили начало современной физике, механике, физиологии; создался научный эксперимент, позво­ливший подходить в легкой и удобной форме в короткое время к реше­нию задач, требовавших раньше десятилетий. Эксперимент начал про­никать во все области знания и в биологических науках царил в это время гораздо больше, чем в последующие 100 – 150 лет. На объектах анатомии и астрономии начали вырабатываться приемы научного на­блюдения. Наряду с этим созданы были новые отделы математики и открыты новые приемы и метод математической мысли, в немногие годы оставившие далеко позади себя тяжелую и медленную работу, не­уклонно шедшую в том же направлении четыре столетия. В жизни че­ловечества был пережит в это время более крупный перелом, чем тот, который 100 – 150 лет раньше выразился в движении гуманизма и ре­формации.

Резкое изменение научного мировоззрения отразилось глубоко и ярко на расцвете новой философии. Под влиянием нового материала и понимания природы, улучшенных приемов мышления, совершенно ново­го уклада и пределов математики содержание и материал философии получили необычайное расширение. В философских системах XVII в. – в одних, где получили особое внимание натурфилософские интересы, на каждом шагу, в других, где резче сказалось влияние общественно-политических или религиозных и моральных запросов, более скрыто, лишь на основном фоне мысли – сквозит изменение содержания и ха­рактера мышления под влиянием новых течений и форм математики и естествознания. Нередко одни и те же люди работали в этих обеих об­ластях человеческого сознания, и данные науки быстро впитывались и перерабатывались в философском мышлении, которое во второй полови­не XVII в. уже создало стройные системы в строгой гармонии с совре­менным ему научным знанием.


4


Но развитие естествознания и математики не остановилось на тех пределах и формах, на которых застал их расцвет философской мысли. Оно шло дальше также быстро и интенсивно.

Очень скоро получились выводы и обобщения, которые не могли быть усвоены творцами новых философских систем, частью потому, что они были получены позже их создания, частью потому, что они не были по­няты или оценены философскими новаторами, мысль которых уже сло­жилась и застыла ко времени новых научных открытий. Даже наиболее новые самостоятельные философские системы конца XVII – начала XVIII в. – системы Лейбница, Мальбранша, Беркли или Локка – не за­хватывали крупных научных обобщений и течений, появившихся к го­дам смерти их основателей. С каждым новым десятилетием несоответ­ствия между ними и данными научной работы становились все сильнее, ярче и глубже.

И к середине XVIII в., когда началась деятельность Канта, первая работа которого вышла в 1747 г., характер научной работы и научных интересов, содержание естествознания и математики оказывается несо­вместимым с философскими системами, корни которых питаются науч­ным мировоззрением XVII в. К этому времени противоречия между фактами и предположениями науки и схемами философии приводят к столкновениям людей науки и философии. Среди первых наблюдается недоверчивое и скептическое отношение к философской мысли, ослабле­ние интереса к философским вопросам, волновавшим ученых прежнего поколения4


5


Оставляя в стороне всякого рода частности, три крупные области естествознания стояли в это время почти вне обсуждения философов, совершенно не принимались во внимание философским мышлением, – и по существу не укладывались в существовавшие в то время фило­софские системы. Это были, во-первых, великие обобщения Ньютона – гипотеза всемирного тяготения и основанное на ней, точное, логически полное механическое и геометрическое объяснение порядка природы; во-вторых, вся область наблюдательного естествознания и связанные с ней проявления формального или генетического эволюционного понимания природы; наконец, в-третьих, та разношерстная толпа научно установ­ленных данных, которая во все времена служила и теперь служит об­ластью, откуда исходили новые великие идеи естествознания, которая не укладывается точно в рамки господствующих математических обобще­ний, но и не противоречит им вполне очевидно; она всегда стоит на границе научных объяснений данного времени. В середине XVIII в. здесь имели наибольшее значение плохо координированные химические превращения, все возраставшая область явлений статического электри­чества и, наконец, наблюдения, связанные с жизнью, главным образом, в области физиологии органов чувств и нервной системы человека.

Характеризуя Канта как естествоиспытателя, наиболее важно выяс­нить и определить его отношение именно к этим сторонам современной ему науки. Ибо только здесь он сталкивался с явлениями, требовавши­ми для своего рационализирования новой философской обработки, но­вых построений метафизической мысли. Ученый, привыкший работать в этих областях науки, овладевший этими сторонами современного ему естествознания, перешедши к самостоятельной философской работе, не мог остановиться на существовавших философских системах, дол­жен был искать новых путей.

Мы знаем, что в жизни Канта был период, когда он был и сам себя называл естествоиспытателем5, когда он, главным образом, зани­мался натурфилософскими вопросами наряду с самостоятельной научной деятельностью. Он сам говорит6, что, вступив на университетскую ка­федру, он поставил себе, между прочим, целью издать и выработать университетский курс физической географий, замечательная программа которого была издана в 1757 г.7, и необработанные, но местами инте­ресные обломки которого были подготовлены к печати перед его смертью, по его поручению, Ф. Т. Ринком, одним из его учеников8. Его лекции по физической географии имели огромный успех, привлекали многих слушателей9. И хотя едва ли можно принимать à la lettre10 те деления жизни Канта на периоды, которые вошли в литературу с легкой руки некоторых историков философии и самого Канта11, и которых я здесь касаюсь, несомненно, однако, что полному расцвету его самостоятельной философской системы, т. е. 1768 – 1772. годам, предшествует более чем 20-летняя его научная деятельность, в которой на первом месте стояли разнообразные вопросы естествознания, над которыми Кант работал усиленно и без перерывов.


6


Едва ли можно считать простой случайностью, что научная деятель­ность и круг интересов тех людей, которые стояли близко к генезису и развитию всех новых крупных философских течений XVIII столе­тия – разных форм позитивизма, материализма и сенсуализма, центром которых была в то время, главным образом, Франция, и научная дея­тельность основателя критической философии – вращались в кругу оди­наковых научных идей и фактов, в области тех явлений, которые про­тиворечили крупным и важным выводам господствовавших метафизиче­ских систем того времени. Те же самые вопросы, с теорией тяготения и данными наблюдательных естественных наук во главе, которые со­ставляют характерную черту научных интересов Канта, были положены в основу натурфилософских схем энциклопедистов и исшедших из род­ственных им кругов материалистических и монистических образов Гельвеция, Гольбаха, Кондильяка. Творцы новых систем философии в научной области принадлежали к одному лагерю передовых ученых сво­его времени.

Наиболее характерной чертой ученых середины XVIII в. по срав­нению с предшествовавшими им научными поколениями было резко определенное убеждение в необходимости объяснять все явления при­роды исключительно естественными причинами. Непосредственное вме­шательство божества, тайные и не подчиняющиеся условиям времени и места силы – духи и души, археи, сущности, стоящие вне тех явлений, которые служат объектом научной работы, заранее и безусловно исклю­чались. Каковы бы ни были их философские или религиозные убежде­ния – вполне ли сознательно или подчиняясь общему тону научной жизни – ученые середины века были в этом отношении непреклонны, далеко не всегда исключая существование сверхъестественных сил и соз­даний, вне области явлений, подлежащих их изучению. Это вовсе не были эмпирики с философской точки зрения, это были служители науки, окончательно вошедшей в жизнь человечества на равноправном поло­жении с философией и религией. То, что раньше было уделом немногих отдельных личностей, то к середине XVIII столетия стало общим до­стоянием и в это время в великой французской Энциклопедии получило свое громкое и блестящее выражение. На историческую арену впервые выступило в ней самостоятельное, цельное и боевое научное мировоз­зрение12.

Ученые этого времени не могли, конечно, научно, даже при всех на­тяжках, объяснить всех им известных фактов; они создавали для этого различные непонятные им и неразложимые на известные элементы прин­ципы: первоначальные свойства материи – всемирное тяготение, непо­стижимым образом действующее на огромные, едва мыслимые расстоя­ния; отталкивательные силы; всё проникающий эфир, обладающий свойствами, невозможными в весомой материи; жизненную силу или формирующее стремление в организмах или даже вообще в мате­рии, создающее бессознательно целесообразность; положительное и отри­цательное электричество и т. д. Но все эти принципы не представляли ничего сверхъестественного; постольку, поскольку они сказывались в яв­лениях, они не выходили за их пределы, – были лишены малейших признаков того свободного волевого элемента, который наблюдался и в велениях божества, и в стремлениях духов, в свободном выборе архея или роковой, не обусловленной условиями времени и места, склон­ности сущности. Это были непонятные и, может быть, неразрешимые, иррациональные понятия того же порядка, какие в ту же эпоху окон­чательно и толпою начали входить в математику и быстро привели к созданию новой алгебры и анализа.


7


Кант был глубоко проникнут этим основным положением естество­знания; он часто подчеркивал его в своих сочинениях не менее резко и определенно, чем современные ему французские философы, поклоняв­шиеся науке и верившие в знание. Как в своих первых научных рабо­тах докритического периода, так во всей полноте и глубине в эпоху критической философии он выставлял основное положение, что «в естество­знании все должно быть объясняемо естественным образом»13, отбрасы­вал, как недопустимые, всякие объяснения, которые приводили к противо­речию с этим принципом. Являясь по содержанию и по научности укла­да мысли передовым ученым своего времени, Кант по привычкам и по характеру научной работы жил в прошлом14.

Форма его научных трудов имеет резкий отпечаток чего-то старо­давнего, провинциального по сравнению с одновременными с ней произ­ведениями энциклопедистов, например, Дидро или д'Аламбера, или та­ких ученых, как Эйлер, Бюффон и др., стоявших в стороне от сложив­шихся философских и теологических школ и течений. Эти последние отбросили вместе с картезианством и ученую литературу XVII в. Они приводили взгляды старинных наблюдателей лишь для выяснения новой точки зрения на вопрос. Труды ученых XVII – первой четверти XVIII в. имеют для них лишь исторический интерес. Они с захваты­вающим интересом следят за всем новым и неизвестным. Их интересу­ют и сейчас же утилизируются научные новинки; для них быстро покрываются пылью забвения толстые неуклюжие произведения их пред­шественников. Новые открываемые явления, например, электричества, магнетизма или химии, ищутся ими всюду; к ним пытаются они свести все, что не поддается объяснению господствующими научными теориями. Кант же живет в старой литературе XVII в. Труды и открытия Бойля, Варения, Мариотта, Амонтона и др. являются для него обычны­ми справочными сочинениями, из которых он еще черпает научные факты. В книжной литературе этого старого времени Кант был начитан не менее, чем это было обычно для философов и ученых старого зака­ла; такая эрудиция была чужда новым людям науки эпохи просвещения.

На почве этой старосветской начитанности Кант внимательно следил за новыми течениями, но невольно отставал на несколько – на много – лет, может быть, в зависимости от захолустности научного центра, в котором протекала его жизнь. Это сказалось уже в первой его рабо­те, осталось неизменным до конца жизни. В первой работе, вышедшей в 1747 г.15 и касающейся великого спора между картезианцами и лейбницианцами о живой силе – этого первого проявления современной энергетики16 – Кант почти точно знает литературу спора до 1747 г., между тем как вышедшее за четыре года перед его трудом, в 1743 г., сочинение д'Аламбера, совершенно уничтожившее все элементы философского спора, до него не дошло17. Благодаря этому, этот первый его труд, по мысли смелый и вполне научный, сразу оказался устаревшим пережитком прошлого. Такое отставание от быстрого роста естествозна­ния сохранилось у него до конца жизни. Так, в предисловии ко вто­рому изданию «Критики чистого разума» (1787) он приводит18, как блестящий пример влияния разума, бросившего натуралистам яркий свет на темные природные явления, наряду с открытиями Галилея и Торичелли, флогистонную теорию Сталя, которая как раз в это вре­мя была разрушена гением Лавуазье. Сохранились, однако, известия, что опыты этого последнего позже с интересом обдумывались и обсуж­дались Кантом. В работах последних лет Кант ясно сознавал значение антифлогистиков19. В отличие от современников, в научных трудах Канта мы напрасно стали бы искать сведения явлений к новым областям, еще не охваченным теорией, указаний, например, на явления и факты электричества или магнетизма. Он относился к этим объяснениям с яв­ным предубеждением20. Придавая в действительности в своих теориях большое значение, как увидим ниже, данным химии, Кант в понимании этих явлений не заходил дальше обобщений Ньютона. Он на химиче­ские процессы смотрел с точки зрения физики. Напрасно стали бы мы искать в его работах своеобразный научный химический материал, которым щеголяли французские философы его времени. В одном из своих позднейших трудов21 он даже отрицал за химией право называться нау­кой, думал, что она навсегда останется «систематизированным искусст­вом», не станет такой наукой, какой являлись в его глазах отрасли описательного естествознания.

Чуждый по духу ученым староверам, а по форме – ученым новаторам, Кант был одинок среди передовых ученых своего времени. Этим, может быть, объясняется то, что его научные труды обратили на себя так мало внимания и не вызвали последователей, если не считать влия­ния, какое Кант оказал на многих, например, на Гердера своими лек­циями по физической географии. Он не мог, впрочем, иметь учеников в области естествознания и благодаря приемам своей научной работы.

8


Никогда не выезжая из Кенигсберга, привыкнув с молодости к книж­ной работе, Кант в области естествознания столкнулся с явлениями, которые в его время не могли способствовать развитию в нем интереса к непосредственному эксперименту или наблюдению конкретных объек­тов. Для натуралиста начала XX в. его научная работа кажется чуж­дой и мало знакомой формой деятельности.

Кант был натуралистом-наблюдателем. Научное наблюдение в естествознании уже в то время довольно резко распадалось по объектам исследования на две области. В одной имелись совершенно ясные и определенные предметы исследования или описания – растения и животные, минералы, кристаллы, ископаемые; эти наблюдательные науки образо­вали царства природы; они стояли впереди всего описательного естест­вознания того времени. Здесь натуралист в окружающей природе непо­средственно имел дело с конкретными объектами исследования; ему не было надобности самому создавать в сложном и неясном природном явле­нии объекты, доступные научному изучению.

Но огромная область научного наблюдения уже в то время не уклады­валась в рамки царств природы. Сюда – к вопросам физической геогра­фии и геологии – направились интересы Канта. Лишь постепенно, при прогрессе науки выделялись в этих областях простые элементы, теоретические объекты, которые могли служить предметом научного наблюдения. Все развитие этих наук заключалось долгие годы в посте­пенном выделении объектов наблюдения, логически сравнимых с теми, которые были даны почти помимо человеческих усилий в царствах при­роды. На эту работу пошло целое столетие. Полтораста лет назад, когда началась работа Канта, в метеорологии и климатологии не были еще различены и выделены столь всем понятные и популярные элемен­ты погоды или климата, в геологии не были даже намечены формы рельефа или тектоники, не говоря уже об объектах исторической гео­логии – системах, ярусах, слоях или зонах.

Эти, объекты наблюдения – в исключительных случаях, как напри­мер, Смитом в исторической геологии – могли быть созданы личным наблюдением; для их вывода и для их установления надо было охва­тить огромный материал, непосредственно недоступный отдельному наблюдателю. Работа натуралиста носила книжный характер. Факты искались в картах, в описаниях путешественников, в наблюдениях тол­пы; на первое место выступал сравнительный метод исследования, зна­чение которого в этих областях знания было ясно и точно указано Кантом еще в 1757 г.22 Вся работа натуралиста в геологии или физической географии в середине XVIII столетия напоминала приемы и ме­тоды, которые еще недавно всецело царили в этнографии, фольклоре, в некоторых отделах географии. Это было неизбежно и необходимо при данной фазе развития науки. И лишь постепенно этим путем были выделены новые объекты научного наблюдения.

После их создания характер работы натуралиста в этих областях знания резко изменился. Быстро организовались новые научные дисцип­лины – геология и климатология. Среди нового, научным образом уста­новленного материала исчезли и забылись громоздкие, тяжелые построе­ния первых работников, чуждые по форме далеко ушедшим вперед тру­дам потомков. Понятно, что эти старинные натуралисты-наблюдатели не могли оставить учеников. Их работы были быстро отложены в сто­рону – стали непонятными. Их имена были быстро забыты. Ибо после выделения и создания новых объектов наблюдения вся прошлая работа в этих науках потеряла всякое значение. Таково было положение Кан­та в истории геологии и физической географии, ибо здесь эта подгото­вительная работа в общих чертах заканчивалась во второй половине XVIII столетия, как раз в годы творческой мысли кенигсбергского фи­лософа.


9


В области научной работы Канта самое решительное влияние ока­зали две крупные идеи: 1) идея всемирного тяготения Ньютона в связи с соприкасающимся с ней представлением об отталкивательных силах и выведенным из нее Котсом и другими учениками Ньютона действием сил на расстояниях23 и 2) идея закономерного изменения природных тел и явлений во времени, генетическая идея природы, блестящим об­разом введенная в круг обычных вопросов дня около середины XVIII в. Бюффоном.

Влияние Ньютона24 и Бюффона25 чувствуется на каждом шагу в его научной мысли, отражается на его отношении к предшествую­щим философским системам, дает своеобразный отпечаток его творче­ской научно-философской работе.

Созданное на такой почве понимание природных явлений неизбежно приводит Канта к столкновению с теми философскими системами, с которыми долгое время не могла расстаться его мысль, вызывает но­вую самостоятельную творческую работу его мышления.

Законы Ньютона, впервые им опубликованные в 1688 г., медленно и с трудом проникали в научное сознание. Они находились по существу в прямом противоречии со всеми философскими системами. Они были поддержаны лишь геологами, искателями естественной религии26, еще долго встречали сопротивление на континенте среди людей науки27. Когда в 1727 г. Ньютон умер, то только в Англии его результаты до­стигли полного признания. В 1734 г. Вольтер начал победоносную борь­бу за них во Франции, где встретился с могущественными в науке кар­тезианцами. Позже, в значительной мере под влиянием французских уче­ных, группировавшихся в академии Берлина, главным образом, Мопертюи, они окончательно победили в странах немецкого языка, где долго искали их примирения с господствующей философией Вольфа. Так, Кант еще в 1740 – 1750 гг. пытался примирить теорию материи, исходящую из ньютониановых построений, с монадами Лейбница28.

Таким образом, через 70 – 80 лет после своего окончательного провозглашения, к середине XVIII в., ньютоновы воззрения явились общепризнанной истиной и с тех пор безраздельно царят в естествознании. На них покоится идеальная цель современного точного знания – свести все наблюдаемые явления к геометрическим законам движения, привести познаваемый мир к механической схеме.

Допустив мгновенное действие сил на расстоянии – это вечное и не­понятное чудо, с точки зрения натуралиста, стоящего на строгой почве фактов, Ньютон, благодаря этому допущению, достиг поразительного упрощения в применении механических законов к явлениям природы, необычайно распространил область их приложения. Глубоко религиоз­ный христианин, он считал такое действие сил на расстоянии за непо­средственное проявление божества и даже видел в этом доказательстве главнейшее значение своего груда29. Но в математических основах естествознания, не касаясь этого своего убеждения, он исходил из изучения порядка природы, вызываемого как бы влиянием сил, мгновенно действующих на всяких расстояниях. Ко второй половине XVIII в. боль­шинство ученых, всецело признававших схему идей Ньютона, оставило в стороне объяснение всемирного тяготения, стало принимать его за реаль­ный факт, результаты действия которого в окружающей природе явля­лись удобным объектом измерения и вычисления.

Стремление охватить все явления открытой гением Ньютона первопричиной – всемирным тяготением – становилось в науке с 1730-х го­дов все сильнее и глубже по мере того, как развивалась теория неба, вымирали самостоятельные научные противники идей Ньютона или уче­ные, принявшие их в зрелом возрасте, подрастали научные поколения, всецело воспитавшиеся на научном мировоззрении, проникнутом этими идеями. В то же время поставленная Ньютоном цель казалась легко и ясно доступной; еще не был пережит период разочарований, связанный с приложением этих идей к области молекулярных явлений.

Под влиянием Ньютона те отрасли естествознания – физика, меха­ника, астрономия, – на которых и в связи с которыми выросла вся фи­лософия XVII в., претерпели в 1720–1750 годах коренное изменение. По отношению к ним схемы господствующих философских систем ста­новились все более устарелыми и неприложимыми. И темп такого отхождения охваченной гением Ньютона науки от философии с каждым годом усиливался.


10


Не менее характерную черту в истории мысли XVIII в. составляет расцвет описательного естествознания, сперва в области «царств приро­ды». Судьба этих отделов естествознания в истории человечества крайне любопытна и своеобразна. Мы привыкли теперь считать их естест­венными науками par excellence30: ботаника, зоология, минералогия – в описательной своей части – невольно приходят нам на мысль, когда мы говорим об естественных науках. Между тем, эти отрасли знания долго стояли в стороне и вовсе не занимали видного места в общей схеме естествознания.

В эпоху возникновения современного научного мировоззрения, в XVI и первой половине XVII столетия, были положены их основы в трудах Уоттона, Цезальпино, Геснера, братьев Богенов, Альдрованди, Агриколы (Бауэра). Однако исследователи, работавшие над созданием этих наук, были в числе противников нового научного мировоззрения, тесно были связаны, если не прямо со схоластической философией, то с Аристотелем, и нередко упорно и горячо боролись с новыми те­чениями, разрушавшими аристотелеву физику или механику31. Понят­но поэтому, что все эти отрасли знания остались в стороне и не ока­зали влияния на развитие новой философии, тесно связанной с расцве­том тех отделов естествознания, которые разрушали схемы схоластической натурфилософии. Лишь позже – во второй половине XVII и начале XVIII в. – наблюдается более заметное влияние этих отраслей знания на философскую мысль. Они проникли туда неожиданным путем – через теологию. В конце XVII в. в «Библии Природы» и других тру­дах Сваммердама, в натурфилософских работах Коменского ярко выли­лась широко распространенная идея того времени о целесообразности в организации живых существ, в организации природы.

Религиозное чувство, нередко охватывавшее натуралиста-наблюдате­ля во время его работы, выразилось здесь очень ярко. При глубоком интересе философии XVII в. к теологическим вопросам, данные описа­тельных наук оказали известное влияние на философию Лейбница и на исходящие из нее философские течения. Но это влияние было, если можно так выразиться, прикладного характера. Данные описатель­ного естествознания служили лишь иллюстрацией заботливого вмеша­тельств Божественного промысла в порядок природы.

Между тем, в первой половине XVIII столетия в области описатель­ного естествознания наблюдается новое могучее течение, приведшее, в конце концов, к полному изменению и необычному его развитию. Лин­ней со своей системой природы и Бюффон с естественной историей слу­жат наиболее видными и влиятельными выразителями главных сторон происшедшего здесь перелома в развитии человеческой мысли. Идя по следам мало понятых предшественников XVII столетия, главным обра­зом, Рея, Линней32 поставил задачей описательного естествознания расположение объектов наблюдения – элементов царств природы – по ясным и конкретным признакам в известный порядок, который бы в конце концов позволил приблизиться к пониманию той явной законо­мерности, которая бросалась в глаза каждому натуралисту в окружаю­щей его природе. Он применил к безбрежному полю описательного естествознания по существу тот же самый чисто аналитический прием, который в XIX в. позволил посредством развития идей Фурье создать современную математическую физику.

Постепенно, по мере указаний наблюдения, улучшая свои искусст­венные классификации, Линней рассчитывал подойти ко все более пол­ному и глубокому объяснению природы и поставил конечной задачей науки дать такую естественную классификацию ее объектов, которая по­зволила бы обнять основные принципы, определяющие строение видимого мира. При применении идей Линнея сразу открылось множество совер­шенно неожиданных правильностей и соотношений, возникли совершен­но новые научные вопросы, не приходившие в голову предшествовав­шим натуралистам, появилась возможность научного исследования там, где раньше предполагалась «игра природы» или не подчиняющиеся стро­гим законам волевые проявления созидательной ее силы. Понятен по­этому тот энтузиазм, с которым была встречена работа великого швед­ского натуралиста. Идеи и методы Линнея сразу охватили все естество­знание, вызвали тысячи работников, в короткое время в корне изменили весь облик наук о царствах природы. В истории человеческой мысли они имели огромное значение, ибо они стояли совершенно вне всех господствующих философских схем. Ни последствия, из них истекавшие, ни представления о системе природы, ими созданные, получившие господство в естествознании, не предвиделись и не имели места или счи­тались неважными в философских системах XVII столетия. Лишь тео­логия могла воспользоваться этой научной революцией: она извлекла из нее новое доказательство видимого проявления планомерной деятель­ности Божественного провидения, – доказательство, охватывающее всю природу без исключения33.


11


По существу на почве линнеевской работы стоит в середине XVIII в. его современник и соперник Бюффон, оказавший не менее, если не бо­лее, глубокое влияние на человеческую мысль. В отличие от Линнея Бюффон пытался сразу подойти к естественной классификации, искал общий принцип, который бы позволил ему объяснить порядок природы и разнообразные сходства, какие наблюдаются между ее объектами. Этот принцип Бюффон нашел в эволюционной идее, в известном гене­тическом соотношении, существующем между близкими по признакам животными или растительными видами, вообще между разными тела­ми природы34. Исторический принцип, игравший столь малую роль в философских идеях XVII в.35, Бюффон распространил на всю область, научно захваченную естествознанием, на всю видимую природу. Совер­шенно непредвиденно, благодаря такому расширению области приложения истории, совершился перелом в европейском обществе в понимании значения