Статья: по Гринвичу 7 страница
Хедли прижалась к его уютной фланелевой рубашке, и папа начал читать.
Ей понравилась даже не столько сама история – Хедли половины слов не понимала и часто терялась в завитушках длинных предложений, – ей хватало папиного негромкого голоса, забавно менявшегося в зависимости от персонажа, и она очень гордилась, что папа позволил ей переворачивать страницы. Так они читали по часу каждый вечер после ужина.
Иногда мама заглядывала в кабинет с посудным полотенцем в руке и слушала, чуть заметно улыбаясь, но чаще они сидели только вдвоем.
Когда Хедли подросла и смогла уже читать сама, они все равно вместе одолевали классику. «Анна Каренина» и «Гордость и предубеждение», потом «Гроздья гнева» – своего рода кругосветное путешествие, оставлявшее на книжных полках дырки, как от выпавших зубов.
Позже, когда стало ясно, что тренировки футбольной команды и болтовня по телефону для Хедли оказались намного интереснее, чем Джейн Остен и Уолт Уитмен, час превратился в полчаса, затем они стали читать не каждый вечер, а через один. Только все это было уже не важно. Истории, рассказанные в книгах, стали частью Хедли; они словно усвоились ее организмом, как хорошая еда, и расцвели пышным цветом. Они значили не меньше, чем другие черты, доставшиеся ей от отца, – голубые глаза, соломенно-желтые волосы и россыпь веснушек на носу.
Папа часто приносил ей книги – дарил на Рождество и на день рождения или вовсе без повода. Среди них попадались роскошные ранние издания с золотым обрезом и растрепанные книжки в бумажных обложках, купленные с лотка за пару долларов. Мама только руками всплескивала, особенно если видела новый экземпляр книги, уже имевшийся на полках в кабинете.
– Еще один-два словаря, и дом рухнет! – возмущалась она. – А ты дубли покупаешь!
А Хедли понимала папу. Он и не ждал, что дочка прочтет все. Может быть, когда-нибудь… А сейчас важен был сам жест. Папа дарил ей самое важное, что было у него в жизни. По-другому он не умел. Он – преподаватель литературы, словесник – любил книги и собирал для своей дочери библиотеку, как другой мог бы строить дом.
Поэтому ее так резануло, когда в Аспене он вручил ей потрепанный томик «Нашего общего друга». Слишком знакомо, слишком больно. И Хедли сделала то, что умела делать лучше всего: постаралась забыть о подарке.
А сейчас, в поезде, ползущем по туннелям глубоко под улицами Лондона, Хедли вдруг стало приятно, что у нее есть именно эта книга. Она давно уже не читала Диккенса – сначала были другие дела, более увлекательные, а потом, наверное, из своеобразного протеста папиному уходу.
Говорят, что чтение – это бегство от реальности, но для Хедли книга становилась спасательным тросом. Окружающий мир бледнел и отступал. Хедли уже не раздражали тычки чьих-то локтей и кошелок, грызущая ногти женщина в безрукавке, двое подростков с ревущей в наушниках музыкой и бродяга, играющий на скрипке в дальнем конце вагона, – тихая мелодия едва пробивалась сквозь шум толпы. От стука колес голова ее гудела, но взгляд не отрывался от книги, скользя, словно фигурист, исполняющий вращение на льду.
Теперь у нее был якорь.
Проглатывая одну главу за другой, Хедли напрочь забыла, что собиралась вернуть книгу. Слова, конечно, не папины, и все равно он весь тут, на страницах. Что-то ей это напоминает…
Уже собираясь выходить, она замерла, стараясь вспомнить подчеркнутую фразу, замеченную тогда в самолете. Листая страницы в поисках чернильной пометки, Хедли вдруг с удивлением наткнулась на другую, почти такую же: «Ах! Выпадают же на нашу долю дни, ради которых стоит и жить и умереть!»
Хедли подняла глаза, чувствуя, как щемит в груди. Еще утром ей казалось, что папина свадьба – худшее, что может случиться в жизни, но сейчас она понимала: есть куда более серьезные несчастья, и произойти они могут в любую минуту.
Хедли вышла из поезда вместе с другими пассажирами и, разглядывая выложенную плиткой на стене надпись «Паддингтон», изо всех сил надеялась, что ошиблась и не застанет здесь того, что ожидала.
9:54 по Североамериканскому восточному времени
14:54 по Гринвичу
НА УЛИЦЕ СНОВА ВЫГЛЯНУЛО СОЛНЦЕ, а тротуары еще серебрились от влаги.
Хедли оглядывалась, пытаясь сориентироваться. Аптека с белой дверью, антикварный магазинчик, здания в пастельных тонах… Из паба высыпала толпа осоловелых мужчин в полосатых рубашках-регби. Мимо сновали тетки с сумками, полными покупок.
Хедли посмотрела на часы: почти три, а она понятия не имеет, что делать дальше.
Поблизости не видно ни полицейских, ни туристического агентства или справочного бюро, ни одного книжного магазина или интернет-кафе. Словно в каком-нибудь дурном реалити-шоу: участников забросили в Лондон без карты и компаса и выпутывайся как хочешь.
Хедли наугад выбрала направление. Она брела по улице, жалея, что не догадалась переобуться, когда удирала со свадьбы. В закусочной на углу продавали жареную рыбу с картошкой – от одного запаха начало урчать в животе. Хедли ничего не ела после тех крендельков в самолете, а не спала еще дольше. Свернуться бы в клубочек и заснуть, но ее упорно гнала вперед странная смесь волнения и страха.
Через десять минут ноги оказались стертыми до волдырей, а ни одной церкви так и не попалось. Хедли заглянула в книжный магазин, чтобы спросить, не знают ли они, где тут статуя Девы Марии, но под изумленным взглядом продавца тут же выскочила на улицу, не дожидаясь ответа.
В витринах мясных лавок висели на крюках разрубленные туши, в магазинах готовой одежды красовались манекены на каблуках повыше, чем у Хедли. Полным-полно пабов и ресторанчиков, мелькнула даже библиотека – Хедли вначале приняла ее за часовню. И ни единой церкви, ни шпиля, ни колокольни… И вдруг – вот она.
Выйдя из переулка, Хедли заметила на другой стороне улицы узкое каменное здание. Проморгавшись, будто она увидела мираж, Хедли бросилась вперед как на крыльях. Но тут колокола начали веселый перезвон, и из дверей высыпала жизнерадостная компания. Здесь праздновали свадьбу.
Хедли только сейчас заметила, что все это время пыталась задержать дыхание. Отдышавшись и пропустив мчавшиеся мимо такси, она перешла улицу и убедилась в том, что уже и так знала: ни похорон, ни статуи, ни Оливера.
И все-таки уходить не хотелось. Сценка, что разворачивалась возле церкви, очень напоминала ту, в которой Хедли сама недавно участвовала: букеты, подружки невесты, вспышки фотоаппаратов, улыбки родных и друзей. Колокола заканчивали свою веселую песню, солнце клонилось к закату, а Хедли все стояла, не трогаясь с места. А потом она сделала то, что делала всегда, когда ей случалось заблудиться, – достала из сумочки телефон и позвонила маме.
Мобильник почти разрядился, а пальцы Хедли дрожали, нажимая на клавиши. Скорей бы услышать мамин голос! Невозможно поверить, что, расставаясь, они поссорились, и еще невероятней – что с тех пор не прошло и двадцати четырех часов. Кажется, что прощание совершилось в какую-то другую эпоху. Они с мамой всегда были очень близки, но после папиного ухода словно что-то умерло.
Хедли злилась, как никогда в жизни, а мама… Мама просто сломалась. Несколько недель она двигалась, будто под водой, тяжело ступая; у нее постоянно были красные глаза, и оживала только при звонке телефона. Дрожа, словно камертон, она хватала трубку, надеясь услышать, что папа передумал.
Только он так и не передумал.
В те первые недели после Рождества они поменялись ролями: Хедли каждый вечер приносила маме еду, а сама по ночам лежала без сна и слушала, как мама плачет, и заботилась о том, чтобы на столике у ее кровати всегда стояла полная коробка бумажных носовых платков.
Вот в чем основная несправедливость: уходя, папа не только разрушил что-то между собой и мамой, между собой и Хедли, но и для Хедли с мамой прежняя легкость общения превратилась в нечто хрупкое и неустойчивое, в то, что в любую минуту было готово разлететься на мелкие осколки. Казалось, больше уже не будет нормальной жизни, они вечно будут метаться между злостью и горем, и черная дыра, образовавшаяся в доме, затянет их безвозвратно.
А потом все вдруг закончилось.
Примерно через месяц, как-то утром, мама появилась в комнате Хедли, одетая в ставшую привычной униформу – трикотажную рубашку с капюшоном и старые папины пижамные штаны, которые ей были велики.
– Хватит! – сказала мама. – Надо мотать отсюда.
– Что? – нахмурилась Хедли.
– Собирай вещички, дитя мое! – весело произнесла мама, почти как раньше. – Мы едем путешествовать.
В конце января на улице было так же уныло, как и в их семье. Но, выходя из самолета в Аризоне, Хэдли заметила, как маму словно отпустило. Ушло напряжение, так долго связывавшее ее тугим узлом. Долгие выходные они с мамой провалялись у бассейна в отеле, загорели до черноты, а их волосы, наоборот, выбелило солнце. Вечерами они ходили в кино, ели гамбургеры, играли в мини-гольф. Хедли все ждала – вот-вот мама бросит притворяться и зальется слезами, как это происходило уже в течение нескольких недель. Нет, ничего подобного! Мелькнула даже мысль: если дальше их жизнь продлится как один долгий девичник, может, это не так уж и плохо?
Но только после возвращения она поняла, для чего на самом деле мама затеяла эту поездку. Она почувствовала это сразу, едва войдя в дом, – словно остаточное электричество в воздухе после грозы.
Приезжал папа. Они долго стояли в холодной, полутемной кухне, мысленно отмечая, чего не хватает.
Больше всего задевали мелочи – не то, что бросалось в глаза, вроде курток на вешалке и шерстяного пледа, обычно лежавшего на диване в соседней комнате, а крошечные незаполненные пустоты: керамическая банка, которую Хедли сделала для папы на занятиях по гончарному делу, фотография его родителей в рамке, всегда стоявшая на комоде, папина кружка, без которой буфет выглядел совсем непривычно. Дом будто ограбили. Первая мысль Хедли была о маме.
Но один-единственный взгляд убедил ее в том, что мама знала об этом.
– Почему ты мне не сказала?
Мама вошла в гостиную, провела рукой по мебели, как будто проверяла, все ли на месте.
– Думала, будет слишком тяжело.
– Для кого? – сверкнула глазами Хедли.
Мама посмотрела на нее терпеливо, словно выдавая разрешение: теперь наступила очередь Хедли позволить себе срыв.
– Мы подумали, тебе будет тяжело видеть это. Он хотел встретиться с тобой, но только не так. Не тогда, когда он приедет за вещами.
– По-моему, мне решать, что для меня тяжело, а что нет. Кажется, до сих пор я всегда держала себя в руках.
– Хедли…
Мама шагнула к ней, но Хедли шарахнулась прочь.
– Не надо! – сказала она, глотая слезы.
И действительно, все это время она крепилась как могла. Именно благодаря Хедли им удавалось хоть как-то жить дальше. А сейчас силы вдруг закончились, и, когда мама все-таки ее обняла, мутный туман, в котором Хедли жила с самого Рождества, развеялся. Впервые после папиного ухода злость отступила, а ей на смену пришла печаль – такая огромная, что она заслонила собой весь мир. Так они стояли долго – мама обнимала ее, а Хедли уткнулась ей в плечо и выплакала наконец слезы, копившиеся целый месяц. Шесть недель спустя Хедли предстояло ехать в Аспен, кататься с папой на лыжах.
Мама проводила ее в аэропорт с тем же выверенным спокойствием, хрупким, но несомненным. Хедли так и не поняла, что тут помогло: поездка в Аризону, смена обстановки, два дня на жарком солнышке или внезапное отсутствие папиных вещей в доме.
Так или иначе, мамино состояние изменилось, и это было заметно.
Через неделю у Хедли разболелся зуб.
– Слишком много сладкого ела, – шутила мама в машине по дороге к дантисту.
Хедли только морщилась, держась за щеку.
В прошлый раз их старенький зубной врач ушел на пенсию, и его сменил другой – добрый на вид, лет за сорок, с небольшими залысинами и в накрахмаленном халате. Когда он выглянул из кабинета, чтобы пригласить следующего пациента, и увидел маму, его глаза чуть расширились. Мама увлеченно разгадывала кроссворд в журнале, хоть Хедли и предупредила ее, что кроссворд предназначен для детей восьмилетнего возраста. Стоматолог вышел в приемную, поправляя воротничок.
– Здравствуйте, я доктор Дойл, – представился он, пожимая руку Хедли, а взгляд не отрывался от мамы.
Мама с рассеянной улыбкой ответила:
– Я – Кейт, а это – Хедли.
Вылечив Хедли зуб, доктор Дойл вышел вместе с ней из кабинета. Надо сказать, предыдущий дантист такого никогда не делал.
– Ну что? – спросила мама, вставая. – Она хорошо себя вела и теперь получит за это конфетку?
– Вообще-то не рекомендуется злоупотреблять сладким…
– Да она шутит, – вмешалась Хедли, грозно глядя на маму.
– Ладно, спасибо, док! – Мама вскинула сумочку на плечо и обняла Хедли. – Надеюсь, мы не скоро увидимся.
Доктор почему-то опечалился, но тут мама ослепительно улыбнулась:
– По крайней мере, если будем регулярно чистить зубы и пользоваться зубной нитью!
Верно?
– Да, конечно.
Доктор долго смотрел им вслед. Несколько месяцев спустя, когда родители уже оформили все бумаги на развод и жизнь, хотя бы с виду, вошла в привычную колею, после того как Хедли однажды вновь проснулась посреди ночи от зубной боли, доктор Харрисон
Дойл наконец собрался с духом и пригласил маму на ужин. Хедли все поняла с первой их встречи: доктор как-то особенно смотрел на маму, и от надежды печали в его взгляде становилось чуть меньше.
Харрисон оказался настолько же спокойным, насколько папа был непоседливым. Если папа был мечтателем, то доктор Дойл прочно стоял на земле. Именно то, что им было нужно.
Он вошел в их жизнь без фанфар, зато с тихой решимостью. Постепенно – сегодня ужин, завтра кино – месяцами он ходил на цыпочках вокруг да около, пока мама с дочкой не приняли его окончательно. А потом сразу стал своим, как будто они всегда были знакомы.
Даже трудно вспомнить, как это было, когда третьим за столом сидел не он, а папа. Это создавало иллюзию, что жизнь продолжается, а то Хедли уже совсем измучилась, разрываясь между желанием помнить и желанием забыть.
Как-то вечером, примерно месяцев через восемь после того, как мама с доктором начали встречаться, Хедли открыла парадную дверь и увидела, что тот расхаживает взад-вперед по их крыльцу.
– Привет! – сказала Хедли, отодвигая противомоскитную сетку. – У мамы сегодня собрание в книжном клубе, разве она вам не сказала?
Доктор Дойл вошел в дом и старательно вытер ноги.
– Видишь ли, я пришел к тебе, – промолвил он, засунув руки в карманы. – Хотел попросить у тебя разрешения кое на что.
Взрослые никогда еще ни на что не просили у Хедли разрешения, поэтому она посмотрела на доктора с большим интересом.
– Если ты не против, – продолжил он, поблескивая стеклами очков, – я бы очень, очень хотел жениться на твоей маме.
Это был первый раз. Тогда мама ему отказала, а он подождал несколько месяцев и попробовал еще. Она снова отказала, а он еще подождал.
Третий раз все произошло при Хедли. Дело было на пикнике. Она, страшно смущенная, сидела на краешке одеяла, а доктор встал перед мамой на одно колено под тихие звуки
нанятого им струнного квартета. Мама побледнела и покачала головой, а Харрисон только улыбнулся, как будто все это – веселая шутка, розыгрыш, в котором он тоже участвовал.
– Я вообще-то так и предполагал, – заметил он, захлопнул коробочку и спрятал ее в карман.
Махнув рукой музыкантам, чтобы те не прекращали играть, он снова уселся на одеяло.
Мама придвинулась к нему поближе. Харрисон с грустной иронией покачал головой:
– Клянусь, рано или поздно я тебя переупрямлю!
– Надеюсь, – улыбнулась мама.
Тогда Хедли все это страшно озадачило. Мама как будто и хотела и не хотела выходить замуж за доктора. Словно она знала, что надо согласиться, однако что-то ее удерживало.
– Это ведь не из-за папы? – однажды вечером спросила ее Хедли.
Мама быстро обернулась к ней:
– Нет, конечно! Кроме того, если бы я хотела отыграться, я бы скорее сказала «да», верно?
– Я не говорила, что ты хочешь отыграться, – возразила Хедли. – Я, наоборот, подумала: может, ты все еще ждешь, что папа вернется.
Мама сняла очки, которые надевала для чтения.
– Твой папа… – Она немного помолчала. – Мы друг друга чуть до психушки не довели.
Я и сейчас еще его до конца не простила. Какой-то частью души я всегда буду его любить, хотя бы за то, что у меня есть ты, однако все случилось не без причины, понимаешь?
– И все-таки ты не хочешь выйти за Харрисона.
Мама кивнула.
– Но ты ведь его любишь.
– Да, – сказала мама. – Очень люблю.
Хедли в растерянности помотала головой:
– Ничего не понимаю!
– А что тут понимать? – улыбнулась мама. – Любовь – самое странное и нелогичное чувство на свете.
– Да я не о любви! – отмахнулась Хедли. – Я о браке.
Мама пожала плечами:
– Ну, с этим еще хуже…
А сейчас Хедли стояла возле старинной церквушки в Лондоне и смотрела, как из нее выходят жених и невеста. Мобильник, прижатый к уху, доносил гудки из-за океана через половину земного шара. Жених нашел руку невесты, их пальцы сплелись. Почти незаметный жест, но есть в нем что-то глубоко символичное: двое вступают в жизнь как единое целое.
На том конце включился автоответчик. Хедли, вздыхая, слушала, как родной мамин голос предлагает ей оставить сообщение. Безотчетно поворачиваясь лицом к западу, словно от этого станет ближе к дому, и при этом замечая между двумя белыми фасадами узкое острие шпиля, Хедли захлопнула крышку телефона, не дождавшись гудка, и, оставив за спиной еще одну свадьбу, бросилась к очередной церкви. Она уже знала, без всяких доказательств: это та, которую она ищет.
Обогнув здание и пробравшись между машинами, припаркованными по обе стороны улицы, Хедли застыла как вкопанная. Посреди крошечного газончика – та самая статуя, на которую карабкались Оливер с братьями и потом получали за это нагоняй. А вокруг тесными группками – люди, одетые во все оттенки черного и серого.
Хедли решила держаться поодаль. Ноги словно приросли к земле. Задним числом ее затея казалась совершенно дикой. У нее всегда была привычка сначала делать, а потом думать. Сейчас она понимала: время самое неподходящее, чтобы заявиться в гости без приглашения. Здесь происходит нечто бесконечно печальное, непоправимое и до ужаса окончательное. Хедли скосила глаза на свое платье: нежно-сиреневый цвет совсем не подходит к случаю. Она повернулась, чтобы уйти, и тут краем глаза увидела возле церкви Оливера. Во рту у нее мгновенно пересохло.
Он стоял рядом с невысокой, хрупкой женщиной, приобняв ее за плечи. Женщина, видимо, его мать, но, приглядевшись, Хедли поняла, что сам парень – вовсе не Оливер. Он шире в плечах и волосы светлее, и, прикрыв рукой глаза от косых лучей заходящего солнца, можно убедиться, что этот человек еще и намного старше. Он вдруг поднял голову и посмотрел ей в глаза. Теперь ясно, что это – один из братьев Оливера. Чем-то их взгляды невероятно похожи. Хедли с замиранием сердца попятилась и спряталась за живой изгородью, словно какая-нибудь преступница.
Пригибаясь, Хедли отошла в сторону и оказалась возле увитой плющом чугунной решетки. За оградой – сад с фруктовыми деревьями и разноцветными клумбами, каменными скамьями и пересохшим фонтаном. Хедли побрела вдоль ограды, касаясь рукой кованых завитков, ощущая прохладу металла. И остановилась у ворот.
Над ее головой раздался крик птицы. Хедли подняла голову: птица неторопливо описывала круги в пестром от облаков небе. Облака серебрились на солнце, и Хедли вдруг вспомнила, как Оливер в самолете называл их кучевыми. Единственный вид облаков, который выглядит одинаково и в воображении, и в реальности…
Хедли снова опустила глаза и увидела в саду Оливера, как будто она призвала его своими мыслями. В костюме он казался старше. Стоял, ссутулив плечи и опустив голову. Ковырял землю носком ботинка. Сердце у Хедли сжалось от нежности. Она была уже готова его окликнуть.
Нет, не успела – он обернулся раньше.
Что-то в его облике ужасно изменилось. Какой-то надлом и глаза пустые. Да, теперь она окончательно уверена: ее приход сюда был ошибкой. Но взгляд Оливера словно пригвоздил Хедли к месту. Она замерла, не зная, то ли удрать, то ли броситься к Оливеру.
Так они стояли долго – неподвижно, словно статуи в саду. Оливер ничем не показывал, что рад ее видеть. Хедли, справившись с комком в горле, решила все-таки уйти.
Уже сделав несколько шагов, она услышала позади его голос. Одно слово – как будто открытая дверь. Конец пути и начало. Загаданное желание.
– Подожди, – сказал Оливер, и Хедли остановилась.
10:13 по Североамериканскому восточному времени
15:13 по Гринвичу
– ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ? – спросил Оливер и посмотрел так, словно до конца не верил, что она и правда тут, перед ним.
– Я не знала, – тихо начала Хедли. – Там, в самолете…
Оливер опустил глаза.
– Я не знала, – повторила Хедли. – Я так сочувствую…
Он кивнул на каменную скамью – чуть в стороне. Шероховатое сиденье еще не высохло после дождя. Они шли рядом, опустив головы, а из церкви доносилась скорбная органная музыка. Хедли хотела было сесть, но Оливер, сделав ей знак подождать, снял пиджак и расстелил его на скамье.
– Твое платье, – объяснил он.
Хедли, нахмурившись, окинула взглядом сиреневый шелк, будто впервые в жизни его видела. Сердце ее рвалось пополам от этого простого жеста: подумать только, в такую минуту он еще способен помнить о всяких пустяках! Плевать ей на дурацкое платье! Он что, не понимает? Она с радостью улеглась бы на траву ради него, да хоть в лужу!
Не находя правильных слов для отказа, Хедли села и провела кончиками пальцев по мягким складкам пиджака. Оливер стоял рядом, закатывая по очереди то один, то другой рукав, и рассеянно смотря куда-то вдаль.
– Тебе нужно туда вернуться? – спросила Хедли.
Он пожал плечами и сел на скамью так, что между ними остался просвет шириной в ладонь.
– Да, наверное, – сказал он, упершись локтями в колени.
И перестал двигаться. Через пару минут Хедли тоже наклонилась вперед, и оба с неестественным вниманием принялись разглядывать траву под ногами. Надо было объяснить, почему она пришла, но Оливер ни о чем не спрашивал. Так они и сидели, пауза затянулась.
Дома, в Коннектикуте, за кухонным окном у них была устроена ванночка для птиц. Хедли обычно посматривала на нее, когда мыла посуду. Чаще всего там купалась парочка воробьев – пока один плескался, другой прыгал вокруг и громко чирикал. Иногда они сшибались, хлопая крыльями, и снова отскакивали друг от друга, брызгаясь водой. Но, несмотря на ссоры и драки, они всегда появлялись вместе и улетали тоже вместе.
Однажды утром Хедли очень удивилась, увидев только одного воробья. Он легко опустился на каменный бортик, попрыгал по краешку, не прикасаясь к воде, покрутил своей круглой головушкой так растерянно и жалко, что Хедли бросилась к окну и стала смотреть в небо, хоть и знала, что больше никто не прилетит.
Вот и у Оливера сейчас был примерно такой вид – не столько грустный, сколько недоумевающий. Хедли никогда раньше не сталкивалась близко со смертью. Трое ее покойных родственников умерли еще до ее рождения или когда она была совсем маленькой, и она не могла осознать потерю. Почему-то ей всегда представлялось, что горе должно быть, как в кино, – потоки слез и глухие рыдания. Но здесь и сейчас никто не потрясал кулаками, бессильно грозя небу, никто не падал на колени и не воссылает проклятия.
У Оливера был такой вид, словно его сейчас вырвет. Сероватая бледность его лица особенно резко выделялась, контрастируя с темным костюмом. Он то и дело моргал, в его глазах застыло затравленное выражение, как будто у него что-то болело, но он никак не мог понять, где же находится источник боли.
В конце концов он прерывисто вздохнул:
– Прости, что не сказал…
– Нет-нет! – Хедли покачала головой. – Это ты меня прости. Я ни с того ни с сего вообразила…
Снова молчание.
Оливер опять вздохнул:
– Странно как-то, правда?
– Что странно?
– Ну, не знаю, – усмехнулся он. – То, что ты вдруг появилась на похоронах моего отца…
– А, это…
Оливер наклонился, срывая пару травинок, и принялся машинально раздирать их на кусочки.
– А вообще все странно. Я вот думаю: может, ирландцы правильно делают, что устраивают по такому случаю пирушку. А то от всего этого… – Он подбородком указал в сторону церкви. – От всего этого можно спятить.
Хедли комкала подол своего платья и не знала, что сказать.
– Хотя и пировать повода особого нет, – проговорил Оливер с горечью, роняя обрывки травы на землю. – Придурок он был, что уж теперь притворяться?
Хедли смотрела на него с изумлением. А Оливеру, кажется, полегчало.
– Я с самого утра об этом думаю. Собственно, не с утра, а уже восемнадцать лет. – Он вдруг улыбнулся. – Знаешь, ты опасная женщина!
– Я?
– Ну да. – Оливер откинулся на спинку скамьи. – С тобой я становлюсь слишком честным.
На фонтан уселась птичка и начала понапрасну тыкать клювиком в камень. Воды в фонтане уже давно не было, осталась только потрескавшаяся корка грязи. Птичка улетела, быстро превращаясь в крошечную точку в небе.
– Как это случилось? – тихо спросила Хедли.
Оливер не ответил. Даже не посмотрел на нее. За деревьями, за оградой сада, люди, приехавшие на похороны, темными тенями расходились к своим машинам. Небо снова стало серым и тусклым.
Через какое-то время Оливер, кашлянув, спросил:
– Как прошла свадьба?
– Что?
– Свадьба. Как все прошло?
Хедли пожала плечами.
– Нормально.
– Ну, расскажи! – попросил Оливер с таким умоляющим видом, что Хедли, вздохнув, начала рассказывать.
– Шарлотта, оказывается, славная. – Хедли сложила руки на коленях. – Очень даже славная, просто злость берет.
Оливер улыбнулся и стал наконец-то похож на себя самого – того, каким он был в самолете.
– А твой папа?
– Да вроде счастлив, – севшим голосом ответила Хедли.
Она не могла заставить себя упомянуть о ребенке. Ей казалось, если произнести это вслух, все станет явью. Вспомнив о книге, она потянулась к рюкзаку.
– Я так ее и не вернула.
Взгляд Оливера остановился на обложке.
– Я немножко почитала, когда ехала сюда, – начала Хедли. – Оказывается, хорошая книжка.
Оливер перелистывал страницы – как тогда, в самолете.
– А как ты меня нашла?
– Кто-то из гостей сказал про похороны в Паддингтоне.
При слове «похороны» Оливер вздрогнул.
– И не знаю… Меня как будто что-то подтолкнуло.
Оливер кивнул, аккуратно закрывая потрепанный томик и возвращая его Хедли.
– У моего отца было первое издание. – Губы Оливера покривились. – Он держал его на верхней полке у себя в кабинете. В детстве я часто смотрел на эту книгу издали. Мне объяснили, что это очень дорогая вещь.
Хедли, прижав свою книгу к груди, ждала продолжения.
Оливер продолжал чуть мягче:
– Я всегда думал, что отец ценит ее только из-за стоимости – при мне он никогда ничего не читал, кроме юридических документов. Но иногда он вдруг начинал цитировать что-нибудь оттуда. – Оливер невесело засмеялся. – Это ужасно ему не шло. Словно продавец из мясного отдела ни с того ни с сего начнет петь или бухгалтер пустится отбивать чечетку.
– Может, у тебя сложилось о нем неверное представление…
– Не надо!
– Что не надо?
Глаза Оливера вспыхнули.
– Не хочу о нем говорить!
Он потер рукой лоб, потом запустил пальцы в волосы. Налетевший ветер пригибал траву у их ног, словно развеивая тяжелую атмосферу. Музыка внезапно оборвалась, будто кто-то велел органисту прекратить играть.
– Ты сказал, что можешь быть со мной честным, – начала Хедли, обращаясь к сгорбленной спине Оливера. Он оглянулся через плечо. – Ладно, вот и поговори со мной. Давай честно.
– О чем?
– О чем хочешь.
И тут он неожиданно ее поцеловал. Совсем не так, как в аэропорту; тот поцелуй был нежным, тихим, прощальным, а сейчас Оливер с каким-то отчаянием прижался к ее губам, и Хедли, закрыв глаза, подалась навстречу. Потом, так же неожиданно, Оливер отстранился.
Они сидели и смотрели друг на друга.
– Я не то имела в виду, – заговорила Хедли.
Оливер криво улыбнулся:
– Ты сказала – быть честным. Это самое честное, что я сделал за сегодняшний день.
– Да я про твоего отца! – Хедли против воли почувствовала, как горят ее щеки. – Может, тебе легче станет, если ты…
– Если я – что? Скажу, что мне его ужасно не хватает? Что я подыхаю от тоски? Что сегодня худший день в моей жизни?
Оливер вскочил, и на какую-то жуткую секунду Хедли показалось, что он сейчас уйдет. Но он всего лишь принялся расхаживать взад-вперед – высокий, худой и невероятно красивый в рубашке с подвернутыми рукавами. Вот он остановился и обратил к ней гневное лицо.
– Слушай: сегодня, вчера, всю неделю – одна фальшь! Ты считаешь, твой отец поступил ужасно? По крайней мере честно! У него хватило характера не пересиливать себя.