Реферат: От самодержавия к думской монархии 7 страница
В дальнейшем левые партии использовали Выборгское воззвание для революционной агитации (при этом сам его текст «поправлялся» в радикальном духе)10, а правительство — для демонстрации общественному мнению внутри и особенно вне страны революционного характера «либеральной» оппозиции11. Кроме того, внима-
тельно следившее за настроением страны, оно могло с удовлетворением констатировать, что воззвание, по словам Гурко, «не получило никакого отклика в стране, и это обстоятельство сразу обнаружило всю незначительность их (думцев. -Авт.) влияния на те народные элементы, на которые мечтали опереться выборгские трибуны»12.
Большинству кадетов очень скоро стало очевидно, что воззвание никак нельзя занести в актив партии. Это был настоящий провал. По словам В. А. Оболенского, «прозаический конец Первой Думы был бы лучше, а главное — понятнее для населения, чем предпринятая нами поездка в Выборг и составление воззвания, тактический смысл которого даже для многих сочувствующих нам остался непонятным»13. Примечательно, что почти никто из подписавших его сам и не собирался руководствоваться призывами не платить налогов14. Окончательно, хотя и после жарких споров, инициированных левыми кадетами, и в дипломатичной форме похоронено воззвание было на IV съезде партии в конце сентября15. Решение съезда признать проведение воззвания в жизнь невозможным ознаменовало серьезный кризис внутри партии. Однако история самого воззвания на этом не закончилась. Еще 16 июля против подписавших его депутатов было возбуждено уголовное дело по обвинению в «распространении… воззвания, призывающего население к противодействию закону и законным распоряжениям властей». К суду, состоявшемуся уже в декабре 1907 г., было привлечено 167 человек, явилось 157. Все за исключением двоих были признаны виновными и приговорены к трехмесячному тюремному заключению, которое они отбывали в 1908 г.16. Но независимо от суда, по Положению о выборах в Думу, все, находившиеся под следствием, были лишены избирательных прав и не могли участвовать в выборах во II Думу. Впрочем, такая перспектива была очевидна юридически образованным кадетам еще утром 9 июля и обсуждалась ими, как только возникла мысль о воззвании.
Помимо прочего, воззвание стало поводом для того, чтобы окончательно отвергнуть мысль о возможном участии кадетов в правительстве. «Когда же кадеты поехали в Выборг и стали там проделывать свой фарс, всем стало очевидно, что роль их кончена. Ума не хватило», — писал Крыжановский17. Воззвание, а также спокойствие, с каким встретила роспуск Думы страна, сильно подорвали «акции» Д. Ф. Трепова (в сентябре он скоропостижно скончался), и напротив, еще более укрепили позиции нового премьера.
Вскоре после роспуска Думы Столыпин начал новый тур переговоров с общественными деятелями, стремясь привлечь их в правительство. Участниками консультаций стали, во-первых, кн. Г.Е. Львов и Д.Н. Шипов, по-прежнему пользовавшийся в «верхах» репутацией одного из самых влиятельных «умеренных». Они с
самого начала выдвинули ряд условий, делавших благополучный исход переговоров крайне маловероятным. Шипов и Львов настаивали на предоставлении «общественникам» не менее половины министерских портфелей (в том числе постов министров внутренних дел и юстиции), отмене смертной казни, чрезвычайных положений, объявлении амнистии и земельной реформы на началах принудительного отчуждения, созыве Думы не 20 февраля 1907 г., как то предусматривал указ о ее роспуске, а не позднее 1 декабря 1906 г. Практически сразу переговоры зашли в тупик и были прерваны18.
Иначе повели себя «мирнообновленцы» — гр. П.А. Гейден, Н.Н. Львов, а также октябрист А.И. Гучков. Гучков предложил на пост министра народного просвещения профессора П.Г. Виноградова, а в качестве министра юстиции — А.Ф. Кони, которого удалось уговорить встретиться со Столыпиным. Встреча не помогла — Кони отказывался, и тогда по выходе с дачи премьера Гейден изложил ему комбинацию, которую задумали «общественники»: получив в сзои руки пять портфелей, они смогут привлечь на свою сторону А.П. Извольского и В.Б. Фредерикса и, приобретя таким образом большинство в правительстве, проводить свою программу. Наивность этих расчетов была очевидна. Тем не менее на следующий день Кони дал себя уговорить, но из последовавшего затем разговора с Гейденом и Гучковым сделал печальный, но закономерный вывод: «За словами моих собеседников я, к прискорбию, видел не государственных людей, которые «ходят осторожно и подозрительно глядят», а политиканствующих хороших людей, привыкших действовать не на ум, а на чувства слушателей, не теоремами, а аксиомами». В откровенном разговоре со Столыпиным Кони рассказал ему о планах общественников. Премьер ответил, что никакого троянского коня в своем кабинете не желает и не допустит19. Кандидатура Гейдена была отвергнута. Виноградов сообщил, что согласен войти в правительство только вместе с Шиповым. Комбинация распадалась. К тому же император из аудиенции с Н.Н. Львовым и Гучковым 20 июля вынес «глубокое убеждение, что они не годятся в министры сейчас. Они не люди дела, т.е. государственного управления, в особенности Львов». При этом, добавлял он в письме Столыпину, «я был против вступления целой группы лиц с какой-то программой»20. На этом переговоры завершились. 27 июля на вакантные должности были назначены: главноуправляющим земледелия -кн. Б.А. Васильчиков, обер-прокурором Синода — брат министра иностранных дел П.П. Извольский, министром торговли и промышленности — Д.А. Философов.
Был ли этот второй тур переговоров, как полагают многие историки, лишь уловкой, позволявшей прикрыть «переход к реакции», или средством выиграть время в условиях волнений в Свеаборге и Кронштадте, подавленных как раз накануне того момента, когда пе-
реговоры были прерваны? Думается, что Столыпин искренне желал ввести в состав правительства нескольких деятелей, которые придали бы его кабинету вес в глазах общества и позволили бы нейтрализовать, если не привлечь на свою сторону часть оппозиции. Никакого злостного «коварства» в подобных замыслах, конечно, не было. Неудивительно и то, что каждая из сторон, участвовавших в консультациях, преследовала свои цели. Важно отметить другое. Речь не шла о достижении компромисса: участники переговоров говорили на разных языках и имели в виду не просто различные, а совершенно несовместимые цели (за исключением, может быть, Гучкова, неожиданно почувствовавшего к Столыпину подобие симпатии). Ни о каком политическом партнерстве не могло быть и речи.
Конечно, такой исход был закономерен. Вместе с тем можно утверждать, что и июньские, и июльские переговоры серьезно повлияли на «политическую физиономию» Столыпина: в ней стало гораздо меньше того «умеренного октябризма» и расчетов на сотрудничество со «здравомыслящим обществом», с которыми он приехал в Петербург. Правительство как единственная сила, которая в состоянии проводить осмысленные реформы независимо или даже вопреки общественному мнению, — в такой концепции не было ничего нового. Напротив, именно ею руководствовались все крупные реформаторы предшествующих десятилетий, и в этом смысле столыпинский курс междумского периода по форме был столь же привычен для самодержавия, сколь для «общественности» была привычной оппозиция правительственному реформаторству. Казалось, что и власть, и оппозиция с облегчением вернулись к исполнению хорошо знакомых им ролей. Однако летом 1906 г. революция не закончилась, а правительство (точнее, часть его) еще не распрощалось с надеждой на заключение против «смуты» союза с частью общества. Попытки добиться этого были связаны с именем нового премьера.
Народное дзижение на заключительном этапе революции
Роспуск I Государственной думы не вызвал социального взрыва, на который рассчитывали многие революционеры. И дело здесь было не только и не столько в недостаточной информированности населения о случившемся, сколько в том, что авторитет Думы, несмотря на явное сочувствие народа ее левому крылу, был еще сравнительно невысок, поскольку она не успела еще принять ни одного закона, которого ждало общество. К тому же досрочный роспуск Думы был произведен в рамках закона, а объявление о созыве следующего состава народных представителей на основе прежнего избирательного закона давало возможность надеяться на сохранение недавно обретенного страной законодательного учреждения. От-
резвляюще действовала и ежедневная критика в адрес Думы в революционной оппозиционной и правой печати. Поэтому даже в эпицентре событий — Петербурге, где проходили заседания Думы, день 9 июля 1906 г. прошел спокойно.
Растерялись поначалу и социал-демократы, пользовавшиеся наибольшим авторитетом у питерских рабочих. Дело в том, что взгляды большевиков и меньшевиков на роль Думы в общественно-политической жизни страны были далеко не однозначными. В глазах меньшевиков, одержавших победу на проходившем в апреле-мае 1906 г. IV (объединительном) съезде РСДРП и преобладавших в составе ее ЦК, Дума стояла на «столбовой дороге революции», и нужно было всячески поддерживать ее и добиваться создания ответственного перед ней кадетского правительства. Исходя из этого, меньшевики считали, что роспуск Думы — это сигнал к новому подъему революционной активности масс и что начинать нужно с объявления всеобщей стачки в ее защиту. Большевики же были настроены по отношению к Думе гораздо более скептически и к тому же считали, что эффективно повлиять на ситуацию пролетариат сможет не просто стачкой, а стачкой-восстанием, которая, в свою очередь, не принесет успеха без поддержки крестьянства. На подъем же крестьянского движения можно было рассчитывать не раньше осени. Что касается эсеров, то они тоже были не за стачку, а за восстание, но, в отличие от большевиков, считали возможным поднять его немедленно, ориентируясь в первую очередь на армию, флот и крестьянство21.
В итоге первые десять дней после роспуска Думы ушли на препирательства между революционными партиями по вопросу о формах и сроках их ответа на действия правительства, а принятый 10 июля частью депутатов Думы так называемый Выборгский манифест с призывом к гражданскому неповиновению властям еще только начал свой путь к народу, да и вряд ли мог воодушевить его на борьбу с правительством. И трудно сказать, как развернулись бы события, если бы 18 июля 1906 г. стихийно не восстал гарнизон крепости Свеаборг близ Гельсингфорса, а в ночь на 20 июля свеаборж-цев не поддержали бы матросы и солдаты Кронштадта.
Всего в июле 1906 г. в армии произошло не менее 40 локальных восстаний (Брест-Литовск, Ферганская обл., Самара, Литва, Крас-новодск, Дагестан и другие)22. Они были вызваны в основном тяготами армейской службы, но роспуск Думы в ряде случаев действительно сыграл роль сигнала к отказу солдат повиноваться командирам. Однако все эти выступления остались кратковременными, изолированными друг от друга вспышками протеста, а их руководители либо пошли под расстрел, либо были строго наказаны.
Главные же события развернулись тогда в непосредственной близости от Петербурга на территории Финляндии, в крепости
Кронштадт и близ Ревеля. Великое княжество Финляндское, вернувшее себе в октябре 1905 г. в полном объеме свою автономию, являлось настоящей оперативной базой русских революционеров, которые широко пользовались царившей на его территории относительной свободой. Объектом пристального внимания социал-демократов и эсеров стали в первую очередь русские сухопутные и морские силы, дислоцированные на территории Финляндии. Крепость Свеаборг, расположенная на 13 островах под Гельсингфорсом, имела 6-тысячный гарнизон, а сам Гельсингфорс являлся местом стоянки части кораблей Балтийского флота. В 1905-1906 гг. здесь работали члены военных организаций РСДРП (в основном большевики) и эсеров, причем именно последние инициировали июльское восстание в Свеаборге, прямо связанное с роспуском I Думы.
Уже 9 июля в Гельсингфорсе прошел 20-тысячный революционный митинг с участием социал-демократического депутата Думы украинского рабочего М.И. Михайличенко, известного писателя Леонида Андреева, командира финской Красной гвардии капитана. И. Кока и представителя эсеров. В последующие дни эсеры и вошедшие в соглашение с ними социал-демократы начали готовиться к восстанию, намеченному на 18 июля. Но стихийные выступления солдат-минеров начались уже вечером 17 июля (по одной из версий, они должны были стать отвлекающим маневром, призванным отвлечь внимание командования от главной группы заговорщиков). Поводом к выступлению послужил чисто бытовой эпизод — отмена так называемых «винных денег», которые выдавались солдатам вместо положенной им водки. Восставшие, не предъявляя прямо каких-либо политических требований, захватили три острова, над одним из которых взвился привезенный из Гельсингфорса красный флаг со словами «Учредительное собрание» и- «Земля и воля» — типично эсеровскими лозунгами того времени. Общее число повстанцев, которыми руководили два очень молодых офицера социал-де-• мократа Аркадий Емельянов и и Евгений Коханский'(традиционно их считают большевиками), достигало 3 тыс. человек. Попытка расширить масштабы восстания и захватить полуостров Скаттуден, где располагались военный порт Свеаборгской крепости и матросские казармы, была быстро пресечена, и в итоге восстание свелось к продолжавшейся 18 и 19 июля артиллерийской дуэли между восставшими и оставшимися верными присяге правительственными войсками и к нескольким партизанским акциям финских красногвардейцев и рабочих в Гельсингфорсе, не принесшим, однако, ожидаемых результатов.
К решительным действиям свеаборжцы, по существу, так и не приступили, ожидая подхода кораблей Балтийского флота, на которых, как заверяли эсеры, тоже должно было начаться восстание. К вечеру 19 июля три корабля действительно подошли к Свеабор-
гу, но вместо помощи восставшим открыли по ним огонь. Это и решило судьбу восстания, сделав продолжение борьбы просто бессмысленным. К рассвету 20 июля все было кончено. Арестованы были около тысячи солдат, несколько сот матросов и группа финских красногвардейцев (около тысячи повстанцев погибли в боях или сумело скрыться из Свеаборга). 28 участников восстания были расстреляны, более 700 оказались в тюрьмах, около 300 — на каторге. Оправдали лишь 72 человека23.
Еще быстрее, всего за одну ночь на 20 июля закончилось плохо подготовленное и выданное провокаторами восстание матросов и солдат в Кронштадте, где находилась основная база Балтийского флота. Крепость уже давно имела репутацию «революционного гнезда» (напомню, что в октябре 1905 г. здесь произошло одно из самых крупных, хотя и неудачных военных восстаний периода революции). В 5-тысячном гарнизоне было немало пролетарских элементов, а также матросов, переведенных с других флотов за причастность к революционному движению. Поэтому кронштадтцы, как магнит, притягивали к себе революционеров, и в итоге, по оценке министра внутренних дел П.А. Столыпина, 80% матросов и до половины солдат крепости можно было считать «сознательными, т.е. революционерами»24.
Сообщение о начале восстания в Свеаборге спровоцировало поспешное выступление 3 тыс. моряков и 1,5 тыс. солдат кронштадтского гарнизона. Инициаторами восстания снова стали эсеры, причем на этот раз их ЦК договорился с ЦК РСДРП о том, что обе партии будут действовать в Кронштадте солидарно. Однако намеченный ими план действий сразу же оказался скомканным, поскольку через провокаторов власти заранее узнали о намерениях революционеров и приняли ряд предупредительных мер. Неудачной оказалась идея проведения восстания в ночное время: в итоге безоружные матросы (оружие на берегу им не выдавалось) метались по затемненному городу и были быстро окружены верными правительству войсками. Слишком поспешно сдался и один из захваченных революционерами укрепленных фортов крепости, который мог держать под обстрелом значительную часть Кронштадта и подходы к нему. К этому нужно добавить, что корабли Балтийского флота участия в восстании не приняли.
Расправа с повстанцами была суровой: 36 человек были казнены, причем их тела сбросили в море; 130 попали на каторгу, более 300 — в тюрьмы, свыше 900 — в исправительно-арестантские части. В итоге были репрессированы 1417 человек (для сравнения отметим, что во время самого восстания погибли всего 9 человек, а ранены были 20)25.
Третьим очагом восстания на Балтике стал учебный крейсер «Память Азова», на котором проходило морскую практику около
700 гардемаринов. Восстание на корабле, находившемся вблизи Ревеля, тоже началось в ночь на 20 июля. Руководили им прибывший на «Память Азова» из Гельсингфорса большевик Арсений Коптюх (его арест и послужил сигналом к началу выступления) и взявший на себя командование кораблем Николай Лобадин. ЦК эсеров направил на крейсер И.И. Фундаминского (Бунакева), который, однако, добрался до «Памяти Азова» уже тогда, когда восстание закончилось (он был арестован, но затем освобожден из-за отсутствия прямых улик причастности к выступлению). Раскол команды на сторонников и противников восстания помог командованию быстро справиться с его участниками. 18 матросских вожаков были расстреляны.
Планы революционеров предусматривали также военные восстания в Севастополе, Либаве и Усть-Двинске, но реализовать их не удалось.
Восстания на Балтике подтолкнули, наконец, революционные партии к более решительным действиям в Петербурге. В ночь на 21 июля прошло координационное совещание, участники которого поддержали предложение ЦК РСДРП объявить всеобщую стачку солидарности с восставшими солдатами и моряками. Правда, этот шаг уже явно запоздал, поскольку военные восстания 20 июля были разгромлены, но информация об этом до революционеров еще не дошла, и они действительно рассчитывали поддержать вставших на сторону революции солдат и матросов. Однако настроение питерских рабочих явно не совпадало с желаниями революционных центров и мало напоминало октябрь 1905 г. Забастовка шла вяло, недружно. 21 июля прекратили работу только 40 тыс. рабочих, а всего в стачке 21-25 июля участвовали не более 70-80 тыс. человек.
Осознание того, что военные восстания потерпели поражение и привели к огромным жертвам, что Думу уже не вернешь и Столыпин торжествует полную победу, естественно, парализовало волю рабочих к сопротивлению. К тому же за две недели, прошедшие после роспуска Думы, они успели «перегореть», а разногласия внутри РСДРП и в революционном лагере в целом не могли не действовать на них обескураживающе. Это проявилось и в Петербурге, и особенно в Москве, которая ориентировалась в данном случае на столицу. Забастовку в первопрестольной начали по директиве ЦК РСДРП только 24 июля. На следующий день в ней участвовали уже рабочие около 200 промышленных предприятий (50 тыс. рабочих). Однако окончание стачки в Петербурге послужило сигналом и для москвичей, прекративших бастовать 27 июля.
Три дня длилась 10-тысячная забастовка в Астрахани, организованная эсерами. В других промышленных.центрах настроение рабочих забастовке явно не благоприятствовало. Всего в июле 1906 г. официальная статистика зарегистрировала около 170 тыс. стачеч-
ников, в том числе 75 тыс. бастовавших по экономическим мотивам26. Из июльских забастовок можно выделить прекращение работ на бакинских и грозненских нефтепромыслах, на Нарвской и Кренгольмской мануфактурах в Эстонии и др.
В сельской местности социальная активность населения, как известно, в огромной мере зависит от цикла сельскохозяйственных работ. И в этом отношении разгар лета — июль был мало подходящим моментом для выступлений крестьян в защиту Думы. Отношение к ней в деревне тоже было достаточно противоречивым: с одной стороны, на нее возлагались большие надежды, а в депутатах-трудовиках видели прямых защитников крестьянских интересов, с другой — Дума за 72 дня своей работы, конечно, не могла реально улучшить положение сельских тружеников. Поэтому депутатам крестьяне сочувствовали, но не настолько, чтобы немедленно взяться за топоры и вилы. В итоге ожидавшейся многими современниками июльских событий «новой пугачевщины» явно не получилось, хотя и спокойной обстановку в деревне назвать было нельзя.
К сожалению, историки вынуждены пока оперировать лишь явно устаревшими и неполными данными о крестьянском движении в июле 1906 г.27. Тем не менее достаточно высокий его уровень очевиден, так что июнь и июль 1906 г. стали вторым (после последнего квартала 1905 г.) пиком крестьянских выступлений в ходе революции, причем это, несомненно, было связано с получаемой в деревне информацией о выборах, работе и роспуске Думы. Однако качественного скачка в поведении крестьян в то время все же не произошло, и формы их выступлений остались в основном традиционными -отказ от уплаты налогов, захват помещичьего имущества, поджоги, потравы, порубки леса, а также стачки сельскохозяйственных рабочих и арендные забастовки. Очень остро реагировали крестьяне на аресты своих вожаков, причем число участников подобных акций с требованием освобождения деревенских активистов достигало нередко нескольких сотен, а то и тысяч человек и сопровождалось столкновениями со стражниками и казаками. Так было, например, в Льговском и Рыльском уездах Курской губернии. Часто отмечались в июле 1906 г. случаи проведения антиправительственных митингов и распространения революционной литературы. В Ставрополье крестьяне встали на защиту земляка, депутата-трудовика Ф.М. Онипко, арестованного за участие в Кронштадтском восстании 20 июля 1906 г. Митинги с требованием его освобождения проходили более месяца и привели к тому, что депутат был приговорен не к смертной казни, а к ссылке на поселение.
Самыми крупными очагами крестьянских волнений в июле 1906 г. были Черноземный центр, сильно пострадавшие от засухи Поволжье и Украина. Выполняя указания своего ЦК, самарские эсеры даже попытались поднять восстание в селе Кинело-Черкассы, но по-
терпели неудачу. Более сотни крестьянских выступлений произошло в Саратовской губернии28.
В целом протестные выступления солдат, матросов, рабочих и крестьян в июле 1906 г. не смогли приостановить отступления революции, пик которой был пройден в конце 1905 г. Однако их исход свидетельствовал не только о силе правительственной власти, но и о том, что воля народных масс к сопротивлению ей еще не сломлена. Июльские события 1906 г. показали, что ни революционеры, ни либеральные политики не могут по своему усмотрению манипулировать социальными «низами», если для этого нет достаточно серьезных поводов, способных поднять народ на борьбу. Роспуск I Думы потрясением для народа не стал. Было совершенно очевидно, что власть явно сильнее революционеров, и народ это хорошо чувствовал.
В последующие месяцы 1906 — начале 1907 г. массовое протест-ное движение в стране постепенно затухало. Так, за пять последних месяцев 1906 г. бастовали менее 200 тыс. фабрично-заводсхих рабочих (половина из них по политическим мотивам), а в первом квартале 1907 г. — около 150 тыс. (более 60% их стали участниками политических стачек)29.
В августе-сентябре 1906 г. прошла стачка бакинских рабочих, протестовавших против репрессий в отношении своих активистов и суда над матросами, арестованными за налет на склад Каспийской флотилии с целью захвата оружия для революционных организаций. В результате забастовки моряки были спасены от грозивших им смертных приговоров. Пролетарии Харькова и Екатеринослава отметили забастовкой годовщину расстрела своих товарищей в дни Всероссийской октябрьской политической стачки 1905 г. В Одессе в ноябре-декабре прекратили работу 3 тыс. моряков с торговых судов общества «Ропит», протестовавших против закрытия их профсоюза «Регистрация» и ареста некоторых его членов. Их поддержали портовые грузчики и железнодорожники города. Забастовки солидарности с репрессированными товарищами прошли также в Лодзи, Луганске, на Симском заводе в Башкирии, причем в последнем случае стачка переросла в настоящее восстание, усмирять участников которого пришлось с помощью войск.
Аналогичные выступления рабочих продолжались и в начале 1907 г. Волна политических забастовок прокатилась в связи со второй годовщиной «Кровавого воскресенья» (Петербург, Харьков, Баку, Ревель, Екатеринослав, Самара, Лодзь и др.). В ряде мест была прекращена работа в день открытия II Государственной думы 20 февраля 1907 г. Продолжалась и борьба рабочих на экономической почве. С конца декабря 1906 г. началась цепная реакция баг кинских нефтяников на сверхприбыли их хозяев в связи с повышением цен на нефть. При этом выдвигались поистине беспрецедент-
ные требования: 8-часовои рабочий день, единовременное вознаграждение в размере определенного процента (от 12 до 50) с прибыли нефтедобывающих фирм за последние два года, повышение за-раоотнои платы на 30-60%, а также официальное признание промысловых комиссий, в функции которых входили прием и увольнение рабочих. Стачки продолжались до начала февраля 1907 г. и охватили около 40 тыс. рабочих. Понятно, что добиться полного удовлетворения столь высоких требований бастующие не смогли и им пришлось довольствоваться лишь частичными уступками нефтепромышленников.
9 марта 1907 г. в Баку началась экономическая стачка моряков, охватившая затем все побережье Каспия и грозившая парализовать хозяйственную жизнь многих районов России, нуждавшихся в азербайджанском и среднеазиатском хлопке и нефти. Для подавления забастовки, организованной местными социал-демократами, из Петербурга был даже командирован командир Отдельного корпуса жандармов барон Таубе, принявший экстренные репрессивные меры: около 800 матросов были арестованы, многие высланы из Баку и заменены балтийскими военными моряками. Одновременно власти постарались склонить судовладельцев к уступкам бастующим. В итоге 25 апреля 1907 г. стачка закончилась в пользу моряков. Их победе помогли и бакинские рабочие, которые провели 18 апреля по призыву городского комитета РСДРП, мусульманской социал-демократической группы «Гуммет», эсеров и армянской партии «Дашнакцутюн» всеобщую 25-тысячную забастовку солидарности с моряками Каспия.
Когда полиция закрыла 19 февраля 1907 г. московский профсоюз печатников, началась всеобщая забастовка в типографиях Москвы, Петербурга,-Харькова, Киева, Екатеринослава и других городов, в результате которой профсоюз возобновил свою работу. Не помог владельцам более 70 московских типографий и объявленный ими локаут, лишивший заработка 7 тыс. печатников. 1 марта состоялось соглашение рабочих с владельцами типографий, пошедшими на попятный. Зимой 1907 г. в Москве бастовали также 3 тыс. трамвайщиков и рабочие известной чайной фирмы Высоцкого. Последняя стачка перекинулась затем на другие фабрики Высоцкого в Одессе и Екатеринбурге. Активно участвовали в стачечном движении 1907 г. текстильщики Центрального промышленного района, особенно страдавшие от повышения цен на продукты питания. Крупные забастовки прошли на Украине. 41 день продолжалась стачка железнодорожников Омска, которая даже привлекла к себе внимание Государственной думы, но закончилась поражением рабочих и арестом 70 их активистов.
Знаменательным событием в истории рабочего движения первых месяцев 1907 г. стала широкая кампания солидарности рабочих
г
России с жертвами лодзинского локаута, объявленного фабрикантами в декабре 1906 г. и продолжавшегося четыре месяца. За ворота были выброшены 20 тыс. рабочих-текстильщиков, причем локаут сопровождался настоящей «охотой на социалистов» со стороны польских консервативных националистических организаций и выселением голодающих семей рабочих из квартир. На эти вопиющие факты горячо откликнулись рабочие, их профсоюзные организации и печать в Петербурге, Москве, Иваново-Вознесенске, Костроме. Развернулся сбор средств в фонд помощи польским товарищам, который был высоко оценен ими как знак пролетарской интернациональной солидарности.
Апрельско-майские стачки 1907 г. стали завершающим аккордом Первой российской революции. По данным фабричной инспекции, в них участвовали 300 тыс. рабочих, причем 270 тыс. человек поддерживали требования политического характера30.
Первомайские забастовки прошли в 1907 г. в 36 городах. В Петербурге бастовали или не работали с разрешения администрации (на 16 предприятиях, что тоже было большим успехом рабочих) более 120 тыс. человек почти с 240 заводов и фабрик31. На ряде столичных предприятий прошли митинги, а на окраинах Петербурга и в его пригородах — маевки. В Варшаве в связи с общегородской забастовкой были арестованы и высланы из города 800 человек.
Таким образом, пролетарское движение заканчивало революционный период на высокой ноте, хотя ответить на роспуск II Думы и изменение избирательного закона рабочие уже не смогли, да, видимо, и не хотели, поскольку II Дума в их глазах мало чем отличалась в плане результативности своей работы от ее предшественницы -I Думы, которая в общем и целом оставила рабочих довольно безучастными к ее судьбе.
Постепенно затихало и крестьянское движение. Тем не менее во второй половине 1906,- первой половине 1907 г. еще были зафиксированы последние вспышки вооруженных выступлений крестьян против властей в Николаезской слободе Астраханской губернии и селе Большая Лепетиха Таврической губернии (август 1906 г.), в Ядринском уезде Казанской губернии (февраль) и селе Арпачеве Тверской губернии (апрель). Радикальные действия крестьян были при этом спровоцированы самими властями (аресты крестьянских активистов, ввод войск для сбора налогов)32.
К ставшим уже привычными в период резолюции и продолжавшимся в 1906-1907 гг. податным и арендным забастовкам прибавился осенью 1906 г. и бойкот рекрутчины, к которому призывали крестьян не только революционеры, но и депутаты I Думы, подписавшие Выборгское воззвание. Уклонения от призыва в армию были отмечены во Владимирской, Уфимской, Симбирской, Самарской губерниях и в некоторых других местах.