Реферат: GUCCI FOR MEN 6 страница

грубых камней коридор.

— Входи, — сказал Азадовский. — Только пригнись, здесь потолок

низкий.

Татарский вошел в коридор, и ему стало еще холодней от сырости.

«Когда же одеться дадут?» — подумал он. Коридор был длинным, но

Татарский не видел, куда он ведет, — было темно. Иногда под ноги

попадал острый камушек, и Татарский морщился от боли. Наконец впереди

забрезжил свет.

Они вышли в небольшую комнату, обшитую вагонкой, которая напомнила

Татарскому раздевалку перед тренажерным залом. Собственно, это и была

раздевалка, о чем свидетельствовали шкафчики у стены и два пиджака,

висевшие на вешалке. Кажется, один из них принадлежал Саше Бло, но

Татарский не был уверен до конца — у того было слишком много разных

пиджаков. Из раздевалки был второй выход — темная деревянная дверь с

золотой табличкой, на которой была выгравирована ломаная линия,

похожая на зубья пилы. Татарский еще со школы помнил, что так выглядит

египетский иероглиф «быстро». Он запомнил его только потому, что с ним

была связана одна смешная история: древние египтяне, как объяснял

учитель, делали все очень медленно, и поэтому короткая зубчатая линия)

означавшая «быстро», становилась в надписях самых великих и

могущественных фараонов очень длинной и даже писалась в несколько

строк, что означало «очень-очень быстро».

Вокруг умывальника висело три похожих на распоряжения неведомой

администрации листа с машинописным текстом и печатями (Татарский,

впрочем, догадался, что это никакие не распоряжения, а, скорей всего,

часть испанского собрания), а одна из стен была занята стеллажом с

маленькими пронумерованными ячейками, в которых лежали бронзовые

зеркала и золотые маски, такие же точно, как у Азадовского в приемной.

— Чего? — сказал Азадовский, расстегивая пиджак. — Спросить что-то

хочешь?

— А что это за бумаги на стенах? — спросил Татарский. — Тоже

испанское собрание?

Вместо ответа Азадовский вынул свой сотовый телефон и нажал

единственную кнопку на клавиатуре.

— Алла, — сказал он, — тут к тебе вопросы.

Он дал телефон Татарскому.

— Слушаю, — сказал в трубке голос Аллы.

— Спроси ее, что у нас в предбаннике, — сказал Азадовский,

стаскивая майку. — А то я забываю все время.

— Здравствуйте, — смущаясь, заговорил Татарский, — это опять

Татарский. Скажите, а вот эта экспозиция в предбаннике, — что это

такое?

— Это совершенно уникальные экспонаты, — сказала секретарша. — Об

этом нельзя говорить по мобильной связи.

Татарский зажал трубку рукой.

— Она говорит, это не для телефона.

— Скажи, что я разрешаю.

— Он разрешает, — повторил Татарский.

— Ну хорошо, — вздохнула секретарша. — Номер один. Элементы ворот

Иштар из Вавилона — львы и сирруфы. Официальное место хранения -

Британский музей. Заверены группой независимых экспертов. Номер два.

Львы, барельеф из фигурного кирпича и эмали. Улица Шествий, Вавилон.

Официальное место хранения — Британский музей. Заверены группой

независимых экспертов. Номер три. Эбих-Иль, сановник из Мари.

Официальное место хранения — Лувр...

— Эбих-Иль? — переспросил Татарский и вспомнил, что видел

фотографию этой статуи из Лувра. Ей было несколько тысяч лет, а

изображала она маленького хитрого человечка, выточенного из блестящего

белого камня, — с бородой, в странной пушистой юбке, похожей на

шорты-галифе.

— Вот этого я особенно люблю, — сказал Азадовский, спуская штаны. -

Наверно, просыпался каждое утро и говорил; а эбих иль всех… И

поэтому всю жизнь был одинок. Совсем как я.

Он открыл шкафчик и вынул из него две необычные юбки не то из

перьев, не то из взбитой шерсти. Бросив одну из них Татарскому, он

натянул вторую поверх красных трусов «Calvin Klein», из-за чего

немедленно сделался похож на перекормленного страуса.

— Давай телефон, — сказал он. — Ты чего ждешь-то? Переодевайся.

Потом возьмешь эти железки — и входи. Можешь брать любую пару, только

чтобы намордник по размеру подходил.

Азадовский взял из ячейки маску и зеркало, звякнул ими друг о

друга, поднял маску и поглядел на Татарского сквозь глазные прорези.

Маленькое золотое лицо неземной красоты, словно вынырнувшее из толпы

ряженых на карнавале в Венеции, настолько не соответствовало его

рыжеволосому бочкообразному туловищу, что Татарскому стало страшно.

Довольный произведенным эффектом, Азадовский засмеялся, открыл дверь и

исчез в полосе золотистого света.

Татарский стал переодеваться. Юбка, выданная Азадовским, была

сделана из сшитых между собой кусков длиннорунной овчины, приклеенных

к нейлоновым адидасовским шортам. Кое-как нацепив ее на себя (если бы

Татарский не видел статую Эбих-Иля, он ни за что не поверил бы, что

древние жители Междуречья действительно носили что-то подобное), он

надел маску, сразу сильно надавившую на лицо, и взял в руку зеркало.

Золото и бронза были, несомненно, настоящими — это было ясно даже по

весу. Выдохнув воздух, как перед прыжком в холодную воду, он толкнул

дверь с зубчатым знаком.

Комната, в которую он вошел, ослепила его золотым сиянием стен и

пола, освещенных студийными софитами. Выложенные листами металла стены

уходили вверх, образуя плавно утончающийся конус, как будто это был

пустой церковный купол, позолоченный изнутри. Прямо напротив двери

помещался алтарь — кубический золотой постамент, на котором лежал

массивный хрустальный глаз с эмалевой роговицей и зеркальным зрачком.

На полу перед алтарем стояла золотая чаша, а по бокам от него

возвышались два каменных сирруфа, покрытые остатками росписи и

позолоты. Над глазом висела плита из черного базальта, очень древняя

по виду. В самом ее центре был выбит египетский иероглиф «быстро», а

вокруг помещались замысловатые фигуры — Татарский различил странного

пса с пятью ногами и женщину в высокой тиаре, которая возлежала на

чем-то вроде кушетки с чашей в руках. По краям плиты были изображены

четверо животных жуткого вида, а между псом и женщиной из земли

поднималось какое-то растение, похожее на росянку, только его корень

почему-то разделялся на три длинных ответвления, каждое из которых

было помечено непонятным значком. Еще на доске были вырезаны крупные

глаз и ухо, а все остальное место занимали плотные столбцы клинописи.

Азадовский в золотой маске, юбке и красных купальных тапочках сидел

на складном табурете недалеко от алтаря. Зеркало лежало у него на

колене. Больше никого в комнате Татарский не увидел.

— Во! — сказал Азадовский, поднимая вверх большой палец. — Вид что

надо. Чего, стремаешься? Ты только в измену не уходи, не думай, что мы

тут ебанутые. Мне лично все это по барабану, но, если хочешь быть в

нашем бизнесе, без этого нельзя. Короче, я тебе сейчас все примерно

объясню на пальцах, а если подробнее, то у нашего главного спросишь,

он подойдет сейчас. Ты, главное, проще ко всему относись, спокойнее. В

пионерлагеря ездил?

— Ездил, — ответил Татарский, отметив про себя этого «главного».

— Был у вас там такой День Нептуна? Когда всех в воду окунали?

— Был.

— Вот считай, что это такой же День Нептуна и есть. Традиция.

Короче, базар такой, что была когда-то одна древняя богиня. Я не в том

смысле, что она реально была, а просто такая легенда. А боги по этому

базару тоже смертные и носят в себе свою смерть, чисто как люди.

Поэтому в свой срок эта богиня тоже должна была умереть. А ей этого,

понятное дело, не хотелось. И тогда она разделилась на свою смерть и

на то, что не хотело умирать. Видишь, на картинке?

Азадовский ткнул пальцем в сторону барельефа.

— Вот эта собачка — ее смерть. А эта баба в кивере — она сама.

Короче, дальше ты слушай не перебивая, потому что я сам не особо

въезжаю. Когда они разделились, между ними сразу началась война, в

которой никто долго не мог победить. Последняя битва в этой войне

произошла прямо над Останкинским прудом, то есть там, где мы сейчас

находимся, только не под землей, а высоко в воздухе. Поэтому

считается, что здесь священное место. Сначала в этой битве долго никто

не мог победить, а потом этот пес стал одолевать богиню. И тогда

другие боги испугались за себя, вмешались и заставили их заключить

мир. Здесь как раз все зафиксировано. Это что-то вроде текста мирного

договора, который засвидетельствован во всех четырех сторонах света

этими быками и...

— Грифонами, — подсказал Татарский.

— Да. А глаз и ухо означают, что все видели и все слышали. Короче,

по этому договору досталось обоим. Богиню по нему лишили тела и

опустили чисто до понятия. Она стала золотом, но не просто металлом, а

в переносном смысле. Понимаешь?

— Не очень.

— He мудрено, — вздохнул Азадовский. — Короче, она стала тем, к

чему стремятся все люди, но не просто, скажем, грудой золота, которая

где-то лежит, а всем золотом вообще. Ну, как бы идеей.

— Теперь понял.

— А ее смерть стала хромым псом с пятью лапами, который должен

вечно спать в одной далекой стране на севере. Ты, наверно, уже

догадался, где именно. Вон он справа, видишь? Нога вместо хуя. Не дай

Бог такую во дворе повстречать.

— А как эту собаку зовут? — спросил Татарский.

— Хороший вопрос. Я, если честно, и не знаю. А чего ты спрашиваешь?

— А я читал что-то похожее. В статье из университетского сборника.

— А что именно?

— Долго рассказывать, — ответил Татарский. — Я всего и не помню.

— Про что статья-то? Про нашу контору?

Татарский догадался, что начальство шутит.

— Нет, — сказал он. — Про русский мат. Там было написано, что

матерные слова стали ругательствами только при христианстве, а раньше

у них был совсем другой смысл и они обозначали невероятно древних

языческих богов. И среди этих богов был такой хромой пес Пиздец с

пятью лапами. В древних грамотах его обозначали большой буквой «П» с

двумя запятыми. По преданию, он спит где-то в снегах, и, пока он спит,

жизнь идет более-менее нормально. А когда он просыпается, он

наступает. И поэтому у нас земля не родит, Ельцин президент и так

далее. Про Ельцина они, понятно, не в курсе, а так все очень похоже. И

еще было написано, что самое близкое понятие, которое существует в

современной русской культуре, — это детская идиома «Гамовер». От

английского «Game Over».

— Да по-английски-то я понял, — сказал Азадовский, — не дурак. Я не

понял, кому этот пиздец наступает?

— Не то чтобы кому-то или чему-то, а всему. Поэтому, наверно,

остальные боги и вмешались. Я специально спросил, как эту собаку

звали, — думал, может быть, это транскультурный архетип. А как богиню

зовут?

— Ее никак не зовут, — перебил голос сзади, и Татарский обернулся.

В дверях стоял Фарсук Сейфуль-Фарсейкин. Он был одет в длинный

серый плащ с капюшоном, из-под которого поблескивала золотая маска, и

Татарский узнал его только по голосу.

— Ее никак не зовут, — повторил Сейфуль-Фарсейкин, входя в комнату.

— Когда-то давно ее звали Иштар, но с тех пор ее имя много раз

менялось. Знаешь такой брэнд — No Name? И по хромой собачке та же

картина. А все остальное ты правильно сказал.

— Во, давай ты, Фарсук, поговори с ним, — сказал Азадовский, — а то

он и без нас все знает.

— Что это ты, интересно, знаешь? — спросил Фарсейкин.

— Так, — ответил Татарский, — мелочи. Вот, например, этот зубчатый

знак в центре плиты. Я знаю его смысл.

— И какой же этот смысл?

— «Быстро» по-древнеегипетски.

Фарсейкин засмеялся.

— Да, — сказал он, — нестандартно. Обычно новые члены думают, что

это шоколад «М&М». На самом деле это символ, указывающий на одно очень

древнее и довольно туманное изречение. Все древние языки, в которых

оно существовало, давно мертвы, и на русский его даже сложно перевести

— нет соответствующих глосс. Зато в английском ему точно соответствует

фраза Маршалла Мак-Лухана «The medium is the message» [«Посредник -

это послание» (англ.)]. Поэтому мы расшифровываем этот знак как две

соединенных буквы «М». То есть не только мы, конечно, — такие алтари

«Силикон Графикс» поставляет вместе с рендер-серверами.

— Так эта плита не настоящая?

— Почему. Самая настоящая, — ответил Фарсейкин. — Базальт, три

тысячи лет. Можешь потрогать. Я, правда, не уверен, что этот рисунок

всегда значил то, что он значит сейчас.

— А что это за росянка между богиней и псом?

— Это не росянка. Это дерево жизни. Еще это символ великой богини,

потому что одна из ее ипостасей — дерево с тремя корнями, которое

расцветает в наших душах. У этого дерева тоже есть имя, но его узнают

только на самых высоких стадиях посвящения в нашем обществе.

— А что это за общество? — спросил Татарский. — Чем занимаются его

члены?

— Можно подумать, ты не знаешь. Ты уже сколько времени у нас

работаешь? Вот всем этим его члены и занимаются.

— Как оно называется?

— Когда-то давно оно называлось Гильдией Халдеев, — ответил

Фарсейкин. — Но так его называли те, кто в нем не состоял, а только

про него слышал. Мы сами называем его Обществом Садовников, потому что

наша задача — пестовать священное дерево, которое дает жизнь великой

богине.

— Давно это общество существует?

— Очень давно. Говорят, что оно действовало еще в Атлантиде, но мы

для простоты считаем, что оно пришло из Вавилона в Египет, а оттуда -

к нам.

Татарский поправил сползшую с лица маску.

— Понятно, — сказал он. — Оно что, занималось строительством

Вавилонской башни?

— Нет. Вовсе нет. Мы не строительная контора. Мы просто слуги

великой богини. Если пользоваться твоей терминологией, мы следим,

чтобы Пиздец не проснулся и не наступил, это ты правильно понял. Я

думаю, ты понимаешь, что в России на нас лежит особая ответственность.

Пес спит именно здесь.

— А где именно?

— Повсюду, — ответил Фарсейкин. — Когда говорят, что он спит в

снегах, — это метафора. А то, что несколько раз в этом веке он почти

просыпался, — уже нет.

— Так чего же нам все время частоту опускают?

Фарсейкин развел руками.

— Человеческое легкомыслие, — сказал он, подходя к алтарю и снимая

с него золотую чашу. — Сиюминутные расчеты, близоруко понятая

конъюнктура. Но до конца нам ее никогда не опустят, не бойся. За этим

тщательно следят. А сейчас, если ты не возражаешь, перейдем к ритуалу.

Приблизившись к Татарскому, он положил руку ему на плечо.

— Встань на колени и сними маску.

Татарский послушно опустился на пол и снял маску с лица. Фарсейкин

окунул палец в чашу и провел на лбу Татарского мокрый зигзаг.

— Ты есть посредник, и ты есть послание, — сказал он, — и Татарский

понял, что линия на его лбу — сдвоенная «М».

— Что это за жидкость? — спросил он.

— Собачья кровь. Символику, надеюсь, не надо объяснять?

— Нет, — сказал Татарский, поднимаясь с пола. — Не дурак, читал

кое-что. Что дальше?

— Теперь ты должен заглянуть в священный глаз.

Почему-то Татарский вздрогнул, и Азадовский это заметил.

— Да не бойся ты, — вмешался он. — Через этот глаз великая богиня

узнает своего мужа. А поскольку муж у нее уже есть, это простая

формальность. Смотришься в глаз, выясняется, что ты не бог Мардук, и

мы спокойно работаем дальше.

— Какой бог Мардук?

— Ну, или не Мардук, — сказал Азадовский, вынимая из-под юбки пачку

«Мальборо» и зажигалку, — неважно. Это я так. Фарсук, ты объясни ему,

ты владеешь. А я отъеду в страну настоящих мужчин.

— Это тоже мифологема, — сказал Фарсейкин. — У великой богини был

муж, тоже бог, самый главный из всех богов, которого она опоила

любовным напитком, и он уснул в святилище на вершине своего зиккурата.

А поскольку он был бог, то и сон у него такой, что… Ну, в общем,

дело путаное, но весь наш мир со всеми нами и даже с этой богиней ему

как бы снится. И великая богиня постоянно ищет того, кому она снится,

потому что только через него она обретает свою жизнь. А поскольку

найти его нельзя, у нее есть символический земной муж, которого она

сама выбирает.

Татарский покосился на Азадовского. Тот кивнул головой и выпустил

сквозь ротовое отверстие маски аккуратное колечко дыма.

— Угадал, — сказал Фарсейкин. — Сейчас он. Для Лени, конечно,

довольно напряженный момент, когда кто-то другой заглядывает в

священный глаз, но пока все обходилось. Давай.

Татарский подошел к глазу на тумбочке и опустился перед ним на

колени. Синяя эмалевая роговица была отделена от зрачка тонким золотым

ободком, а сам зрачок был темным и зеркальным. Татарский увидел в нем

свое искривленное лицо, изогнутую фигуру Фарсейкина в темном капюшоне

и распухшее колено Азадовского.

— Софит поверните, — сказал кому-то Фарсейкин. — Так он не

разглядит. А надо, чтобы на всю жизнь запомнил.

На зрачок упала яркая полоса света, и Татарский перестал видеть

свое отражение — вместо него появились размытое золотое мерцание,

словно он только что несколько минут смотрел на заходящее солнце, а

потом закрыл глаза и увидел его заблудившийся в нервных окончаниях

отпечаток. «И что я должен был разглядеть?» — подумал он.

Сзади произошла быстрая суета, что-то металлическое тяжело звякнуло

о пол, и раздался хрип. Татарский мгновенно вскочил на ноги, отпрыгнул

от алтаря и обернулся. Сцена, которую он увидел, была настолько

нереальна, что он даже не испугался, решив, что это часть ритуала.

Саша Бло с Малютой, в пушистых белых юбках и болтающихся на груди

золотых масках, душили Азадовского желтыми нейлоновыми прыгалками,

стараясь держаться от него как можно дальше, а Азадовский, выпучив

бараньи глаза, обеими руками изо всех сил тянул к себе тонкую

нейлоновую струну. Силы, увы, были неравными — на его прорезанных

ладонях выступила кровь, окрасившая желтую нить, и он упал сначала на

колени, а потом на живот, накрыв грудью свалившуюся маску. Татарский

успел заметить момент, когда выражение удивления и оторопи в

направленных на него глазах Азадовского пропало, не сменившись никаким

другим. Только тогда он понял, что если это и было частью ритуала, то

совершенно неожиданной для Азадовского.

— Что такое? Что происходит?

— Спокойно, — сказал Фарсейкин. — Уже ничего не происходит. Все уже

произошло.

— Зачем? — спросил Татарский.

Фарсейкин пожал плечами:

— Великая богиня устала от мезальянса.

— Откуда вы знаете?

— На священном гадании в Атланте оракул предсказал, что у Иштар в

нашей стране появится новый муж. С Азадовским у нас давно были

проблемы, но вот кто этот новый, мы долго понять не могли. Про него

было сказано только то, что это человек с именем города. Мы думали,

думали, искали, а тут вдруг приносят из первого отдела твое личное

дело. По всем понятиям выходит, что это ты и есть.

— Я???

Вместо ответа Фарсейкин сделал знак Саше Бло и Малюте. Те подошли к

телу Азадовского, взяли его за ноги и поволокли из алтарной комнаты в

раздевалку.

— Я? — повторил Татарский. — Но почему я?

— Не знаю. Это ты у себя спроси. Меня вот богиня почему-то не

выбрала. А как бы звучало — человек, оставивший имя...

— Оставивший имя?

— Я, вообще, из поволжских немцев. Просто когда университет кончал,

с телевидения разнарядка пришла на чурку — корреспондентом в

Вашингтон. А я комсомольским секретарем был, то есть на Америку первый

в очереди. Вот мне на Лубянке имя и поменяли. Впрочем, это неважно.

Выбран ты.

— А вы бы согласились?

— Почему нет. Ведь как звучит — муж великой богини! Должность чисто

ритуальная, обязанностей никаких, а возможности широкие. Можно

сказать, любые. Но все, конечно, от воображения зависит. У покойного

уборщица каждое утро ковер кокаином из ведра посыпала. Ну, дач себе

настроил, картин каких-то накупил… А больше ничего и не придумал. Я

же говорю — мезальянс.

— А отказаться я могу?

— Не думаю, — сказал Фарсейкин.

Татарский поглядел в дверной проем, за которым происходило что-то

странное — Малюта с Сашей Бло укладывали Азадовского в контейнер в

форме большого зеленого шара. Его неестественно согнутое тело было уже

внутри; из открытой дверцы торчала волосатая нога в красном тапочке,

которая никак не хотела влезать внутрь.

— Что это за шар?

— Тут коридоры длинные и узкие, — ответил Фарсейкин. — Нести

замучаешься. А катить очень удобно. И когда на улицу выкатываешь, ни у

кого никаких вопросов. Это Сеня Велин перед смертью придумал. Какой

был дизайнер… И ведь тоже из-за этого идиота пропал. Как бы я хотел,

чтобы Сеня все это видел!

— А почему он зеленый?

— Не знаю. Какая разница. Ты, Ваван, не ищи во всем символического

значения, а то ведь найдешь. На свою голову.

В раздевалке раздался тихий хруст, и Татарский поморщился.

— Меня тоже когда-нибудь задушат? — спросил он.

Фарсейкин пожал плечами:

— Мужья великой богини, как ты понял, иногда меняются. Но это часть

профессии. Если не наглеть, то вполне можно дотянуть до старости. И

даже на пенсию выйти. Ты, главное, если сомневаешься в чем, сразу ко

мне. И советы мои слушай. Первый будет такой: ты, когда к Азадовскому

в кабинет переедешь, убери этот ковер прококаиненный. А то по городу

слухи ходят, какие-то совершенно левые люди на прием ломятся. Зачем

нам это?

— Ковер-то я уберу. А вот как мы всем остальным объясним, что я в

его кабинет переезжаю?

— Им ничего объяснять не надо. Все сами понимают. Других у нас не

держат.

Из раздевалки выглянул Малюта, который уже успел переодеться. Он на

секунду поднял глаза на Татарского, сразу же отвел их и протянул

Фарсейкину мобильный телефон Азадовского.

— Выкатывать? — деловито спросил он.

— Нет, — сказал Фарсейкин, — закатывать. Чего глупые вопросы

задаешь?

Дождавшись, пока металлический гул в длинной норе коридора стихнет,

Татарский тихо спросил:

— Фарсук Карлович, скажите мне по секрету...

— Да?

— Кто всем этим на самом деле правит?

— Мой тебе совет — не суйся, — сказал Фарсейкин. — Дольше будешь

живым богом. Да я, если честно, и сам не знаю. А столько лет уже в

бизнесе.

Он подошел к стене за алтарем, открыл ключом потайную маленькую

дверцу и, нагнувшись, вошел внутрь. За дверцей зажегся свет, и

Татарский увидел большую машину, похожую на раскрытую черную книгу с

двумя вертикальными цилиндрами из матового стекла по краям. На черной

плоскости, повернутой к Татарскому) белело слово «Compuware» и

незнакомый символ, а перед машиной стояло кресло вроде зубоврачебного

с ремнями и фиксаторами.

— Что это? — спросил Татарский.

— 3D-сканер.

— Зачем?

— Снимем с тебя облачко.

— А без этого нельзя?

— Никак. По ритуалу ты становишься мужем великой богини только

после того, как тебя оцифруют. Превратят, так сказать, в визуальный

ряд.

— И что, потом во все клипы и передачи будут вставлять? Как

Азадовского?

— Это твоя главная сакральная функция. У богини действительно нет

тела, но есть нечто, что заменяет ей тело. По своей телесной природе

она является совокупностью всех использованных в рекламе образов. И

раз она являет себя посредством визуального ряда, ты, чтобы стать

богоподобным, тоже должен быть преображен. Тогда вы будете иметь

возможность мистически слиться. Собственно, ее мужем станет именно

твоя 3D-модель, а сам будешь как бы… регент, что ли. Иди сюда.

Татарский нервно поежился, и Фарсейкин засмеялся:

— Да не бойся ты. Это не больно, когда сканируют. Как в ксероксе,

только крышкой не закрывают… Пока что не закрывают… Да ладно,

шучу, шучу. Давай быстрее, а то нас наверху ждут. Торжественный вечер

— твоя, так сказать, презентация. Расслабишься в узком кругу.

Татарский последний раз посмотрел на базальтовую плиту с собакой и

богиней и решительно нырнул в дверцу, за которой ждал Фарсейкин. Стены

и потолок комнатки были выкрашены в белый цвет, и она была почти пуста

— кроме сканера, в ней помещались стол с панелью управления и

несколько картонных ящиков от какой-то электроники у стены.

— Фарсук Карлович, вы слышали про птицу Семург? — спросил

Татарский, садясь в кресло и укладывая руки на подлокотники.

— Нет. А что это за птица?

— Была такая восточная поэма, — сказал Татарский, — я ее сам не

читал, слышал только. Про то, как тридцать птиц полетели искать своего

короля Семурга, прошли через много разных испытаний, а в самом конце

узнали, что слово «Семург» означает «тридцать птиц».

— Ну и что? — спросил Фарсейкин, втыкая черный штепсель в розетку.

— Да так, — сказал Татарский. — Я вот подумал, а может, наше

поколение, которое выбрало «Пепси», — вы ведь тоже в молодости выбрали

«Пепси», да?

— А что делать-то было, — пробормотал Фарсейкин, щелкая

переключателями на панели.

— Ну да… Мне одна довольно жуткая мысль пришла в голову — может

быть, все мы вместе и есть эта собачка с пятью лапами? И теперь мы,

так сказать, наступаем?

Фарсейкин, поглощенный своими манипуляциями, явно пропустил эти

слова мимо ушей.

— Так, — сказал он, — сейчас замри и не моргай. Готов?

Татарский сделал глубокий вдох.

— Готов, — сказал он.

Машина зажужжала, и белые матовые лампы по ее краям зажглись

ослепительным светом. Конструкция, похожая на раскрытую книгу, стала

медленно поворачиваться вокруг оси, в глаза Татарскому ударил белый

луч, и на несколько секунд он ослеп.

— Склоняюсь перед живым богом, — торжественно сказал Фарсейкин.

Когда Татарский открыл глаза, Фарсейкин, опустив лицо, стоял перед

креслом на коленях и протягивал ему маленький черный предмет. Это был

телефон Азадовского. Татарский осторожно взял его в руки и внимательно

рассмотрел: телефон выглядел как обычный маленький «Филлипс», только

на нем была всего одна кнопка в виде золотого глаза. Татарский хотел

спросить, в курсе ли Алла, но не успел — поклонившись, Фарсейкин

поднялся на ноги, попятился к выходу и деликатно закрыл за собой

дверцу.

Татарский остался один. Встав с кресла, он подошел к дверце и

прислушался. Ничего слышно не было — видимо, Фарсейкин был уже в

раздевалке. Татарский отошел в дальний угол комнаты и осторожно нажал

кнопку на телефоне.

— Алло, — тихо сказал он в трубку. — Алло!

— Склоняюсь перед живым богом, — отозвался голос Аллы. — Какие на

сегодня распоряжения, шеф?

— Пока никаких, — ответил Татарский, с удивлением чувствуя, что

новая роль дается ему без всяких усилий. — Хотя нет, знаешь что,

Аллочка, кое-что все-таки будет. Во-первых, пускай ковер в кабинете

свернут — надоел. Во-вторых, чтобы в буфете с этого дня была только

«Кока-кола» и никакой «Пепси». В-третьих, Малюта у нас больше не

работает… Да потому, что он нам тут нужен как собаке пятая нога.

Сценарии только чужие портит, а потом на бабки попадаем… И ты,

Аллочка, запомни — когда я чего говорю, ты не спрашиваешь «почему», а