Реферат: Кемеровский государственный университет


МИНИСТЕРСТВО КУЛЬТУРЫ РСФСР

МУЗЕЙ ИСТОРИИ ДОНСКОГО КАЗАЧЕСТВА

_____________________________

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ СССР ПО НАРОДНОМУ ОБРАЗОВАНИЮ

КЕМЕРОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ


КОЧЕВНИКИ

ЕВРАЗИЙСКИХ СТЕПЕЙ

И АНТИЧНЫЙ МИР

(проблемы контактов)


Материалы 2-го археологического семинара


Новочеркасск 1989


Редакционная коллегия:

проф. А. И. Мартынов, к. и. н. Б. А. Рае в (отв. редактор), к. и. н. М. Б. Щ у ки н

В оформлении обложки использовано изображение на серебряном канфаре из Острованы. Словакия

 Музей истории донского казачества, 1989

СОДЕРЖАНИЕ

Д.А.Мачинский. Боспор Киммерийский и Танаис в истории Скифии и Средиземноморья VIII–V вв. до н.э.


7


М.Б.Щукин. На западных границах Сарматии (некоторые проблемы и задачи исследования)


31


А.В.Симоненко. Импортное оружие у сарматов

56


М.Ю.Вахтина. Греческие поселения Северного Причерноморья и кочевники в VII–VI вв. до н.э. (к проблеме первых контактов)



74


М.Ю.Трейстер. Матрицы из Пантикапея (к вопросу о боспорской торевтике IV в. до н.э.



89


Г.Н.Курочкин. Ранние этапы формирования скифского искусство (новый фактический материал и необходимость построения эффективной теоретической модели)



102


С.А.Яценко. Сарматские и скифские элементы в антропоморфных изображениях Прикубанья конца IV – первой пол. III в. до н.э.



120


А.Д.Бабаев. Из истории Средней Азии эллинистического и послеэллинистического времени



127


Н.Ф.Шевченко. Сарматы в восточном Приазовье (I в. до н.э. – II в. н.э.



140


А.И.Мартынов. О концепции закономерностей исторических взаимоотношений обществ Древнего мира и степной Евразии



148



CONTENTS

D. A. Machinski. Cimmerian Bosphorus and Tanais in the history of the Scythian and Mediterranean region in the 8th–5th centuries В.С. ………………….………….7

M. B. S h с h u к i n. At the Eastern border of Sarmatia……..............................…..31


A. V. S i m о n e n к о. Imported weapon in Sarmatia………………………….….56


M. J u. Vakhtina. The Greek settlements and the nomads in the Northern Pontic area in 7th—6th centuries В. С. ………………………………………………..74


M. Ju. T r e i s t e r. Matrices from Pantikapaion……………………………….…..89


G. N. Kurochkin. The early stages of the Scythian art creation……………………102


S. A. J a t z e n к о. The Sarmatian and Scythian elements in the anthropomorphic depictions in Kuban region from the end of the 4th to the first half of the 3rd centuries В. С………………………………………………………………………120

A. D. Babaev. On the history of Middle Asia in hellenistic and post-hellenistic periods……………………………………………………………..………….127


N. F. Shevchenko. Sarmatian in the Eastern Azov-Sea region……………………140


A. I. M a r t у п о v. On the conception of the relations between Ancient World and Eurasian nomads………………………………………………………………148

^ СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

АИМ

Археологические исследования в Молдавии (Кишинев)

АО

Археологические открытия (Москва)

АП

Археологiчнi пам'ятки (Киев)

АСГЭ

Археологический сборник Гос. Эрмитажа (Ленинград)

АЦВМ

Античная цивилизация и варварский мир в Подонье-При­азовье. ТД к семинару

BACK

Всесоюзная археологическая студенческая конференция

ВДИ

Вестник древней истории (Москва)

ВЛУ

Вестник Ленинградского университета (Ленинград)

ЖМНП

Журнал Министерства народного просвещения (Петербург)

ЗООИД

Записки Одесского общества истории и древностей (Одесса)

ИАК

Известия Имп. археологической комиссии (Петербург)

ИГАИМК

Известия Государственной Академии истории материальной культуры (Ленинград)

ИКИЮВО

Известия Краеведческого института изучения Южно-Волж­ской области (Саратов)

КСИА

Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях ИА АН СССР (Москва)

КСИИМК

Краткие сообщения о докладах и полевых исследованиях ин­ститута истории материальной культуры им. Н. Я. Марра АН СССР (Москва)

MAP

Материалы по археологии России (Петербург)

МДАПВ

Матерiали i дослiдження з археологи Прикарпаття i Волинi (Львов)

МИА

Материалы и исследования по археологии СССР (Москва)

МКАН

Международный конгресс антропологических наук

НАА

Народы Азии и Африки (Москва)

НАИА

Научный архив Института археологии АН СССР (Москва)

ОАК

Отчет Имп. археологической комиссии (Петербург)

ОИПК

Отдел истории первобытной культуры Гос. Эрмитажа

СА

Советская археология (Москва)

СГЭ

Сообщения Гос. Эрмитажа (Ленинград)

СЭ

Советская этнография (Москва)



ТГЭ

Труды Гос. Эрмитажа (Ленинград)

АА

Acta Antiqua Academiae Scientiarum Hungarica

ААН

Acta Archaeologicae Academiae Scientiarum Hungarica.

AI

Acta Iranica

AJA

American Journal of Archaeology

AH

Archaeologia Hungarica.

ArOr

Archiv Orientalni

BAR

British Archaeological Reports

BMAH

Bulletin des Musees Royaux d'art et d'histoire

CISPP

Congres International des Sciences Prehistoriques et Protohistoriques

ESA

Eurasia Septentrionalis Antiqua

JRAS

Journal of Royal Asiatic Society

SCIVA

Studii si cercetari de istorie veche si archeologie

ZfA

Zeitschrift fur Archaologie



6

Мачинский Д. А.

^ БОСПОР КИММЕРИЙСКИЙ И ТАНАИС

В ИСТОРИИ СКИФИИ И СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ

VIII–V вв. до н. э.


Прошло пятнадцать лет со времени публикации двух моих статей по этногеографии евразийских степей (1; 2); за это время накопился новый археологический материал и были предприняты новые попытки осмысления данных ар­хеологии с привлечением письменных источников. Поэтому я рад предоставившейся возможности в сжатой форме (от­ложив подробную аргументацию на будущее) и в свободной манере изложить накопившиеся за истекшее время сообра­жения как о конкретной этнополитической истории евразий­ских степей, так и о том месте, которое занимала эта часть ойкумены в социокультурных процессах, охвативших с ру­бежа IX–VIII вв. до н. э. многие области Старого Света от Атлантики до Тихого океана.

Занятия древней историей и археологией Евразии уже давно убедили меня в том, что население евразийских лесостепей, степей и полупустынь (в дальнейшем – «зона сте­пей»– Д. М.) в «скифское» время (VIII–IV вв. до н. э.) по степени своей включенности в мировые культурно-полити­ческие процессы, по ряду качественно-количественных по­казателей своей культуры, по образной насыщенности, на­пряженности и совершенству произведений религиозно-ма­гического искусства резко превосходит население этой же зоны в предшествующее и, что особенно важно и удивитель­но, в последующее время. Нельзя было не отметить, что рас­цвет «скифской» культуры хронологически совпадает с «эл­линским чудом» и с «эпохой пророков» в Палестине (VIII–V вв. до н. э.), с рядом глубочайших духовных откровений в Иране, Индии, Китае. Одновременно становилось ясно, что

7


все синхронные явления, несмотря на наличие взаимосвя­зей между некоторыми из них, в основном независимы друг от друга и каждая этнокультурная традиция дает в это вре­мя свой самобытный «ответ» на вечные «вопросы» о сущно­сти всего потока бытия, о месте в нем личности и социума. Эти «открытия» глубоко заинтересовали меня, но тут я узнал о книге К. Ясперса и о том, что эпоха великих духов­ных и социальных сдвигов 800–200 гг. до н. э. в «зоне го­родских цивилизаций» между Средиземным и Желтым мо­рями уже давно выделена и именуется «осевым време­нем» (3).

Однако со временем оказалось, что поскольку в своих умозаключениях я исходил не из истории «зоны городских цивилизаций», а из материала лежащей севернее «зоны ко­чевого хозяйства», постольку мои выводы не полностью со­впадают с концепцией К. Ясперса и других авторов и отли­чаются от них в ряде существенных деталей.

Во-первых, поворотная эпоха должна быть ограниче­на VIII—V вв. до н. э. Уже в этих хронологических рамках на всей очерченной территории завершились процессы убыстренной кристаллизации прежних и возникновения но­вых систем религиозно-философских воззрений. В западной части Евразии (Средиземноморье, Передняя Азия, отчасти Европейская Скифия) крупные сдвиги в сфере сакрально-культурной сопровождались столь же радикальными изме­нениями в сфере социально-политико-экономической, в то время как в восточной части (Индия, Китай; отчасти Азиат­ская Скифия) крупные обобщения и изменения в сфере ду­ховно-сакральной опередили существенные изменения в экономике и политической системе. Представляется непра­вомерным расширять временные рамки «осевого времени» до 200 г. до н. э., дабы оно охватило все кардинальные пере­мены во всех областях жизни Древнего мира, включая соз­дание в III в. до и. э. больших централизованных государств в Индии и Китае.

Во-вторых, грандиозные изменения сакрально-куль­турного и этносоциального характера охватывают не только зону цивилизаций, но и зону степей и даже южную часть лесной зоны Евразии. Именно в эту эпоху «сакральные пу­ти» стабильно связывают лесостепное и лесное Приуралье и Сибирь с центрами античного мира. Именно в это время (VIII–VII вв. до н. э.) в лесной зоне Восточной Европы

8


складывается целый ряд новых этнокультурных общно­стей – «городищенских культур»,– отличающихся от более древних возникновением многочисленных укрепленных пунктов, что говорит о качественно новом характере про­цессов этногенеза и социальной жизни.

Такое расширение географии «осевой эпохи» имеет прин­ципиальное значение. Оказывается, что «этно-сакрально-социальное напряжение» резко возрастает в это время не толь­ко в зоне древних городских цивилизаций, но и в более се­верных зонах, заселенных «первобытными» этносами. Ста­новится ясным, что глубинные причины великих перемен лежат не в закономерностях развития цивилизаций и клас­совых обществ, а имеют более всеобщий характер. Однако нельзя считать, как это предлагает А. И. Зайцев, что «пере­ход к железному веку и был важнейшей необходимой, хотя и не достаточной, предпосылкой социальных потрясений, породивших, в свою очередь, новые идейные течения сере­дины I тысячелетия до н. э.» (4, с. 24 cл., 204).

Несомненно, начало массового изготовления орудий уничтожения и орудий производства из железа (и в особен­ности из стали) было важнейшим этапом в освоении челове­ком окружающего мира, но даже в области социально-поли­тической результаты этого новшества сказываются не сра­зу, да и не всегда ясно, откуда исходит первичный импульс к обновлению всей социально-экономической системы. Что касается сферы духовных откровений и сакральных инсти­тутов, то говорить об ее односторонней зависимости и опо­средствованной «производности» от развития «средств про­изводства» для рассматриваемой эпохи (как и для многих других) нет оснований.

Известное в основном по письменным источникам (и не очень подтверждающееся археологически) производство же­леза у халибов на северо-востоке М. Азии, контролируемое в XVI–XIII вв. до н. э. Хеттской державой, пережило спад вместе с крахом этого государства; монополия на железо, как видим, не усилила и не спасла хеттов.

В конце XIII – нач. XII вв. до н. э. небывалый натиск «народов моря», передвигающихся и на ладьях, и по суше, сокрушает Микенскую цивилизацию Греции и Хеттскую державу. По степени интенсивности этот натиск приморских племен с севера и запада напоминает позднейшую «эпоху викингов». Видимо, этот взрыв военно-миграционной актив-

9


ности, причины которого неизвестны, отразился впослед­ствии у Гесиода в образе «века божественных героев», отде­ляющего «медный взк» от ненавистного Гесиоду «железно­го», а также отчасти в «Илиаде» и других героических цик­лах, приобретших известный нам вид много позднее, в VIII–VII вв. до н. э. Почти одновременно с движением «на­родов моря» (втор. пол. XIII в.) древние евреи форсируют Иордан и завоевывают «обетованную землю», сталкиваясь здесь с одним из «народов моря» – филистимлянами, дав­шими имя Палестине.

В дальнейшем, с XII в. до н. э., лидерство в производстве уже многочисленных изделий из железа переходит к Си­рии, а к X в. вперед вырывается маленькая Палестина, опе­режающая и Сирию, и вышедшую на второе место Грецию1. Борьба за сиро-палестинское железо, возможно, является одним из стимулов создания первого в мире государства имперского типа — Новоассирийской державы, максимум кровавого могущества которой приходится на VIII в. и за­вершается крахом в конце VII в. до н. э.

Уже к X в. до н. э. в Восточном Средиземноморье хоро­шо известно производство изделий из стали, спорадически встречавшихся и ранее. В последующее время (IX–VIII вв. до н. э.) производство железа и стали держится в Греции на достигнутом в X в. уровне, не вытесняя бронзу, а полная победа железа наблюдается лишь с VII в. до н. э., когда уже были заложены основы социально-политических и сакраль­ных новаций, определивших лицо эллинской цивилизации.

В Китае же первые данные о знакомстве с производ­ством железа относятся к VII–VI вв. н. э., а сколько-ни­будь существенное место в производстве орудий уничтоже­ния и созидания оно занимает не ранее IV–III вв. до н. э., что, вероятно, является одной из предпосылок создания им­перии Цинь. Однако, как в Греции, так и в Китае, новые явления в духовной культуре, определившие лики двух ци­вилизаций на тысячелетия вперед (мистерии Деметры, ор­физм, свободная философия, лирическая поэзия и т. д.– в

1 Я пользуюсь данными о времени наступления железного века, сум­мированными и исследованными в докладе: Бочкарев В. С. К вопросу о ранней стадии использования железа в Северном Причерноморье. Конфе­ренция, посвященная 90-летию со дня рождения М. И. Артамонова. 12 де­кабря 1988 года. Ленинград. Приношу благодарность В. С. Бочкареву за разрешение пользоваться его данными и выводами.

10

Греции; книга И цзин, даосизм и конфуцианство в Китае), возникают одновременно в пределах VII–VI вв. до н. э., т. е. в Греции лет на 250–300 позднее наступления желез­но-стального века (X в. до н. э.), а в Китае лет на 250–300 раньше, чем он наступил (IV–III вв. до н. э.).

Аналогичная картина наблюдается и в «зоне степей». На западной окраине этой зоны в Северном Причерноморье железо уже ощутимо присутствует в материалах Белозер­ской культуры XII–X вв. до н. э. (и, вероятно, в материалах соседних культур). На восточной окраине зоны степей, в Юж­ной Сибири, карасукские памятники того же времени не дают изделий из железа. В IX в. до н. э. на всей территории степей совершается переход больших масс населения к чи­сто кочевым и полукочевым формам хозяйства. Несомнен­но, что первичный толчок для «цепной реакции» перехода к кочеванию был дан в восточной и центральной частях евразийского пояса степей, не западнее междуречья Волги и Дона, хотя так же несомненно, что распространение коче­вого хозяйства по всей зоне произошло очень быстро, воз­можно, в пределах жизни двух поколений.

Наиболее древним ярким проявлением бурного расцвета новой социальности и новой сакральности в степях является курган Аржан в Туве, созданный в нач. VIII в. до н. э. и не­сущий все черты новой культуры кочевого мира, ориенти­рованной на включение и жизни, и обновляющей жизнь смерти – в единый, объединяющий предков и потомков поток Большой Жизни.

Итак, новый социально-сакральный уклад жизни и тип мировоззрения складывается в азиатской части степей, на базе культур эпохи бронзы, а не европейской, где уже важ­ное место занимает железо. В дальнейшем, с переходом к кочеванию, в IX–VIII вв. до н. э. в Европейской Скифии по-прежнему сохраняется «бронзо-железная» культура, а окон­чательная победа железа наступает лишь с VII в. до н. э. На востоке, в Азиатской Скифии, железо становится ощутимым фактором на Алтае с VII–VI вв., а в прилегающих сте­пях – с VI–V, а местами и с III в. до н. э.

Итак, рассматривая железные орудия и оружие как важ­ную характеристику новой эпохи, я не могу видеть в них «первопричину» всей цепочки радикальных изменений. Наи­более ощутимой синхронной «осью», пронизывающей все рассмотренные зоны и области в интересующее время, явля­ется неожиданное появление многочисленных пророков, ве-

11

ликих учителей жизни, апогей чего приходится на VI в. до н. э. (при этом к «пророкам» зоны цивилизаций прибавим «пророков» варварского мира – Залмоксиса, Анахарсиса, Токсариса, Абариса и пророка пограничья двух миров – Заратуштру).

Великое общечеловеческое дело «пророков», творимое уединенными могучими личностями перед лицом своего внезапно пробудившегося глубинного «я», всматривающего­ся в мировые бездны, протекает на фоне невероятно интен­сифицирующего коллективного сознания (это в первую оче­редь относится к Греции, Палестине и Евразийской Скифии),

Происходит кристаллизация этнического самосознания эллинов, противопоставляющих себя всему остальному че­ловечеству («варварам») и воплощающих в себе идею «евро­пейского», противостоящего «азиатскому», одновременно обостряется идея «богоизбранности» у древних евреев. Важ­но отметить, что кристаллизация этносамосознания проте­кает у греков в условиях отсутствия даже намека на единое государство, в процессе расселения их на огромные расстоя­ния по всем берегам Средиземноморья; обострение же само­сознания иудеев, завершающееся к концу V в. до н. э. сложе­нием ядра ветхозаветного канона, протекает в условиях рас­пада государства на две части, в эпоху завоевания Палести­ны Ассирией и вавилонского плена. Если важным связую­щим и формирующим моментом самосознания иудеев были пророки, то у греков такими моментами были создание об­щегреческого героического эпоса, проецирующее в прошлое и реализующее в эпическом прошлом настоятельную потреб­ность в общеэллинском единстве, а также возникновение двух главных и независимых от государственного контроля общеэллинских святилищ. Одно из них (Дельфы) было сак­ральным центром, руководившим всем процессом греческой колонизации и регулировавшим отношения между полиса­ми и с варварами, центром, как бы посылавшим радиальные импульсы во все участки расширяющейся панэллинской «вселенной». Другое (Олимпия) раз в четыре года собирало у себя цвет эллинства и приостанавливало на время молений и игр все распри, дабы тело и душа Эллады пережили кон­такт с божеством, посвятив себя ему и освятив себя его бла­госклонностью. Так было лишь в идеале, но именно эти «идеи» обоих святилищ делали их двуединым органом, ре­гулировавшим и осознавшим основные пульсации этносак-рального «поля» эллинства.

12

Создается впечатление, что в VIII–V вв. до н. э. проис­ходит не только кристаллизация личностного индивидуаль­ного сознания, но и повышается напряжение коллективного этнического и этносакрального «поля». В это время разруша­ются великие этнополитические реальности (Ассирия, Урар­ту) и возникают новые (Персия, скифы). Крах древнего «бло­ка культур» в X–IX вв. и сложение нового в VIII–VI вв. до н. э. в евразийских степях и лесах также имеет касатель­ство к качественному изменению этносамосознания у «вар­варских» этносов. В VII–V вв. до н. э. отмечается консоли­дация кельтов в приальпийской зоне, к этому же времени лингвисты и археологи приурочивают первичное выделение и обособление общегерманского и праславянского языков.

Поразительный феномен человеческой активности, име­нуемый «великой греческой колонизацией», протекает на фоне всех очерченных явлений, одновременно являясь су­щественным фактором формирования и эллинского самосо­знания, и эллинского полиса. Можно утверждать, что вся уникальность, все единство, все особенности эллинского ми­ра формируются в процессе «взрыва», в процессе взрывообразного расселения во всех направлениях, куда можно было проникнуть морем. Осмелюсь утверждать, что причины ве­ликой колонизации необъяснимы ни в рамках «аграрной», ни в рамках «торговой» теорий, ни в рамках концепции «поиска металлов», ни при помощи различных метисов этих теорий. Видимо, древнейшим признаком приближающегося «взрыва» может считаться резкий рост количества святи­лищ еще в конце IX в. до н. э., в числе которых возникают и три общеэллинских – Олимпия, Дельфы и Делос. Следу­ющий важный этап –770-е–740-е гг., когда возникают Олимпийские игры (776 г. до н. э.), начинается расцвет и рас­пространение ионийского эпоса, зарождается фигурная жи­вопись и возрождается грамотность. Последнее совпадает по времени с появлением в Палестине первого пророка не из священников – пастуха Амоса, впервые записавшего свои проповеди. В кругу этих явлений (как видим, преимущест­венно духовного и культурного характера) стоит и начало великой колонизации (774 г., заселение Питекуссы) и нача­ло демографического «взрыва» в Греции ок. 760 г. К этому же времени относится и грандиозный памятник сакрализо-ванной социальности кочевого мира Евразии – курган Ар-жан в Туве, вслед за созданием которого последовало мощ­ное продвижение кочевников на запад. Формирование гре-

13

ческого полиса и полная победа железа относятся лишь ко времени около 700 г. до н. э.

Признаюсь, что в отличие от поклонников решающей ро­ли железа и стали, я не могу назвать первопричину отме­ченных явлений ни в Греции, ни во всей ойкумене.

Несомненно, на особенности исторического пути греков, на этнопсихику существенный отпечаток наложили особые природные условия Греции и Эгеиды, но этот фактор был лишь вторичным корректором и преобразователем какого-то, куда более мощного и глубинного импульса, сказавше­гося во всей Евразии. Представляется, что мы имеем дело с проявлением какой-то циклически повторяющейся и еще не уловленной закономерности или с однократным возму­щением в неких сферах геокосмической системы. Несомнен­но, что воздействие неизвестных законов или импульсов проявилось в форме резкого возрастания индивидуальной и коллективной активности людей. Наиболее стабильно и син­хронно эта активность проявлялась в области индивидуаль­ной духовности и коллективной сакральности, в силу чего полагаю, что человеческая психика обладает способностью как к непосредственному, так и к опосредствованному вос­приятию действия неких неизвестных факторов или же к са­мостоятельному взрывному усилению своей деятельности по достижении некой «критической точки». Одновременно или почти одновременно с этим развивается и активность социальная, политическая и экономическая.

Необходимо отметить, что «осевая эпоха» почти совпа­дает по времени с отмечаемым климатологами периодом похолодания и климатической неустойчивости, падающим на 900–300 гг. до н. э. Я не думаю, что именно похолодание стимулировало человеческую активность. Скорее, и природа, и человечество одновременно ощутили воздействие неких более всеобщих неизвестных факторов и отреагировали на это. Другое дело, что и похолодание, и возрастание челове­ческой активности взаимно влияли друг на друга, изменяя в чем-то и человека, и природу (ярче всего это отразилось, видимо, в сложении кочевого хозяйства евразийских степей). И вот в эту-то уникальную эпоху волна греческой коло­низации достигает в середине VII в. до н. э. наших земель, северных берегов Понта и Меотиды. Греки осваивают замер­зающие берега Днепро-Бугского лимана, Азовского моря и Керченского пролива в условиях сурового климата, в усло-

14

виях, когда здесь незадолго перед этим обосновались новые воинственные пришельцы из восточных степей, в условиях переселения эллинов в иную и непривычную климатическую и хозяйственную зону. Традиционное объяснение особой привлекательности Северного Причерноморья для греков на­личием у скифов-пахарей избыточного зерна недавно потер­пело блистательный крах. Как доказал Щеглов А. Н., мест­ные жители не продавали в VII–V вв. до н. э. своего хлеба грекам, а известная фраза Геродота о скифах-пахарях, что они «сеют хлеб ... на продажу» должна переводиться «сеют хлеб ... для сожжения» (5). В связи с этим вспоминается, что культура скифов-пахарей еще А. А. Спициным была названа «зольничной культурой» – т. е. культурой зольни­ков — холмообразных скоплений культурного слоя, образо­вавшихся в результате интенсивного культа огня и обычая сохранения остатков сожжения в пределах жилого двора; вспоминается, что верховной богиней скифов была Табити – Гестия, богиня царского очага и мирового творческого огня, воплощенного в священном золоте, в частности – в золотом плуге. И вновь наиболее яркой чертой, на этот раз уже вар­варского этноса, оказывается не особенность экономики, а особенность сакрального сознания, накладывающего отпеча­ток и на традиционную экономику.

Что касается колонизации эллинами замерзающих за­ливов и проливов Понта, то, несомненно, нужно было обла­дать особой «пассионарностью», избытком жизненных сил, невероятной жаждой нового, смелостью и любознатель­ностью, чтобы не только отважиться на трудное переселе­ние, сулившее весьма проблематичные экономические выго­ды, но и закрепиться на новых местах, создав на века вос­точные форпосты распространения средиземноморско-евро­пейской культуры вплоть до низовий Дона, Кубани и Риона.

Заключая разросшийся вводный экскурс, предлагаю свои наименования эпохи VIII–V вв. до н. э. для всей Евразии: «эпоха великих духовных откровений и этно-социо-экономических новаций» или «эпоха великих пророков и обществен­ных новаций».


* * *

15

Необходимо ознакомить читателя с основанной на гео­графической реальности и учитывающей концепции древне­греческой географии системой членения Евразии, которую я обосновал в других работах и в соответствии с которой строю свои дальнейшие рассуждения (6).

Представляется продуктивным при широких историко-культурных исследованиях принимать следующее членение континента Евразии:

I. Субкрнтинент Европа (в узком смысле) или Кельтика охватывает огромный Европейский полуостров, ограниченный на востоке линией, соединяющей Балтику и Черное море в месте их наибольшего сближения между устьями Вислы и Днестра, где проходит ряд климатических, ботанических и этнополитических рубежей. К Кельтике относятся также прилегающие острова и южная часть Скандинавского полуострова.

II. Система субконтинентов Азия (в узком смысле) или Персо-Индия – южная часть Евразии, ограниченная на севере по 40°–41° сев. шир. Понтом, Кавказом, Каспием, пустынями, Памиром, Тибетом и Великой Китайской стеной. Эта область зарождения древнейших цивилизаций делится на ряд субконтинентов (Передний Восток, Индостан, Юго-Восточная Азия).

III. К востоку от Кельтики и к северу от Персо-Индии лежит гигантский субконтинент Скифия, отличающийся монолитностью территории, суровым континентальным климатом, широтным расположением природных зон. В Скифии позднее, чем в других частях Евразии, возникли стабильные государства, но зато ее природная целостность нашла себе социально-политическое воплощение в XVII–XIX вв. в лице Российской империи, ядро которой зародилось в VIII–XI вв. в западной, европейской части Скифии. В историко-культурном плане наиболее важным представляется члене­ние Скифии на:

III а.^ Азиатскую Скифи
31

де случаев, однако, возникают разительные противоречия между скифско-античной и латенской системами хроноло­гии. Если наличие в скифских подольских курганах серой кружальной керамики, напоминающей латенскую (4, табл. XV, 6, 9), можно объяснить тем, что она более ранняя фра­кийская, а находку на поселении Иване Пусте бронзового рубчатого браслета (5, рис. 2, 4), считающегося кельтским (6, с. 194), тем, что подобные существовали и в Гальштате, то такие находки, как латенский меч в Верхней Тарасовке в Надпорожье (7, рис. 1), латенские фибулы в кургане 378 у с. Глинное в Молдавии (8, табл. XXII, 1) и в Волковцах Сум­ской области (9, № 355–356, 452), духцовская фибула на поселении Долиняны (10, рис. 4, 2), объяснить достаточно трудно. Все они заметно позднее, чем сопровождающий скифский материал. Очевидно, назревает вопрос о специаль­ном обобщающем рассмотрении соотношения всех культур­ных групп Скифии, их хронологии, условий находки вызы­вающих сомнения комплексов. Только после этого можно будет попытаться реконструировать существовавшую здесь в IV–II вв. до н. э. ситуацию.

Что касается сарматов, то пока никаких сколько-нибудь отчетливых следов их проникновения к западу от Днепра на рубеже IV–III вв. до н. э. не обнаружено, за исключе­нием разве что Грушевки в непосредственной близости от Днепра и еще некоторых пунктов, отмеченных К. Ф. Смир­новым, но вызвавших обоснованные сомнения у редакторов его последней книги (11, рис. 25, 1–7, с. 34, 36, 38).

Документом, доказывающим появление сарматов запад­нее Днепра на рубеже III–II вв. до н. э., мог бы быть ольвийский декрет в честь Протогена (12, с. 100–101). Некий царь Сайтофарн требовал от ольвиеполитов «даров проезда», а некоторое время спустя некие фисаматы и сандараты на­ряду со скифами искали укрытия за городскими стенами, «опасаясь жестокости галатов», угрожавших и Ольвии. Кто такие фисаматы и сандараты, неизвестно, другими источ­никами они не упоминаются, но частичка «фарн» в имени царя могла бы указывать на его сарматское происхождение, поскольку это понятие свойственно сарматской ветви ирано­язычных кочевников (13, с. 93), а среди известных скифских имен не встречается.

Памятников, которые можно было бы связать с поддан­ными сайтофарна (вероятно, племенем каких-то сайев-цар-

32

ских), мы не знаем. Пока появилось лишь одно, впускное в курган эпохи бронзы, сарматское погребение с тремя доста­точно характерными сосудами у с. Никольское в Слободзейском районе МССР. Погребение детское, с южной ориенти­ровкой (14, с. 6, табл. 4). Датируется оно среднелатзнской фибулой с закрученной в спирали ножкой ступени C1, т. е. приблизительно между 225–150 гг. до н. э. (15, 1, рис. 5). Кроме того, обращает на себя внимание уже целая серия «странных» находок в Днепро-Дунайском междуречье. Это «клады» с наборами оружия и конской сбруи в Бобуечи (17), Бравиченах (18, рис. 1), Марьевке (19), Великоплоеком и Семеновке (20, 21). К сожалению, обстоятельства всех нахо­док не определены, за исключением Семеновки (21). Здесь находка сделана специалистами, но тоже имела «стран­ность» – клад, обнаруженный под насыпью кургана 20, к погребениям в этом кургане не имел отношения.

Комплексы из Великоплоского, Семеновки и Марьевки исследователи рассматривают как позднескифские, и самым веским аргументом тому служит наличие своеобразных кон­ских налобников III—II вв. до н. э. (22), восходящих типоло­гически к более ранним скифским и производившихся в Палакии (Неаполе-Скифском), столице крымских скифов, где найдена формочка для отливки такого налобника. Но со­держат эти комплексы и вещи явно сарматского, во всяком случае, восточного происхождения – бронзовый котел и уди­ла с крестовидными псалиями из Великоплоского. Упомя­нутые налобники встречаются и в сарматских комплексах, например у xут. Клименково (23), а налобники из Бравичен и Марьевки, не имеющие, в отличие от прочих, широкой ло­пасти, аналогичны находке из кургана в именье Зиссерма-нов на Северном Кавказе (24, рис. 1, 5).

Кроме того, представлены здесь и вещи западные, евро­пейские — шлемы типа Монтефортино и бронзовая ситула в Марьевке, шлем и пластины с чеканными человеческими го­ловками и оленями в Бобуечах, крючки-застежки в виде колечка со звериной головкой, характерные для Латена C1–С2 (25), в Бравиченах и Марьевке и др.

Все эти комплексы, безусловно, отражают какую-то слож­ную обстановку разнообразных культурных взаимовлияний, сложную этнополитическую ситуацию, но для определения этнической принадлежности их владельцев конкретных дан­ных не достаточно. Даты их тоже, к сожалению, шире даты

33

декрета Протогена. Насколько эти «странные» комплексы синхронны в рамках III–II вв. до н. э., на современном уров­не хронологических разработок сказать трудно.

Судьба скифского населения Днепро-Дунайского региона остается неясной. Скифское царство «Малой Скифии» с цент­ром в Палакии в Крыму (26, 27), объединяющее, возможно, и жителей Нижнеднепровских городищ (28), вероятно, впита­ло в себя и выходцев из других районов Скифии. Но извест­но также из сообщений Страбона (IV, VII, 5), что часть ски­фов (вероятно, после сарматского разгрома) укрылась в дру­гой «Малой Скифии» на территории обруджи, однако сколько-нибудь отчетливых археологических следов их пре­бывания там пока не выявлено. Имеются лишь монеты с именами скифских царей, чеканенные в западнопонтийских городах (28, с. 144–147, 30). С другой стороны, не ясно, ко­му могли принадлежать сравнительно бедные курганы, рас­капывавшиеся Стемпковскими на Тирасполыцине, в т. ч. курган 378 у с. Глинное со среднелатенской фибулой (31). Достаточно подробную этнокарту региона между Днеп­ром и Дунаем дает Страбон (VII, III, 17). Трактовка этого известного текста вызывает, однако, ряд трудностей. Во-пер­вых, не совсем ясна датировка нарисованной им картины. П. О. Карышковский и И. Б. Клейман полагают, что в дан­ном случае географ пользовался источниками, современными декрету Протогена (32, с. 69). Но известно также, что Стра­бон родился в Амисе в Малой Азии, его прадед был одним из полководцев Митридата Евпатора, а один из родственни­ков – главным жрецом в Коммагене. Храмы же в древности были и архивохранилищами. Таким образом, Страбону мог­ли быть доступны документы эпохи Митридата и устная ин­формация участников митридатовских войн. Ситуация, им описанная, может относиться к рубежу II–I вв. до н. э. На­конец, естественно, не мог он не вносить корректив и в соот­ветствии с современным ему состоянием дел. А жил он дол­го, с 64 г., до н. э. по 24 г. н. э. Над книгой работал до 18 г. н. э. Возможно, все три пласта сведений каким-то образом совместились в тексте. Ситуация все это время вряд ли оста­валась неизменной, потому что на II в. до н. э. приходится новая волна сарматского движения на запад, «массагето-роксолано-аорская». В степях Причерноморья появляются ревксиналы-роксоланы, выступающие как союзники скифов и противники Диофанта (33). С этой волной распространяют­ся греко-бактрийские фалары (11, с. 80–113; 34).

34

И вторая трудность. По Страбону, между «гетской пусты­ней» и Днепром размещаются «языги сарматы так называе­мые царские и урги» (Страбон, VII, III, 17). Понимание этого пассажа зависит от расстановки знаков препинания. Воз­можны разные варианты: «языги-сарматы, царские...» или «языги, сарматы-царские...» и т. д. Очевидно, необходимо но­вое текстологическое исследование с изучением всех списков «Географии», идет ли речь о трех или о четырех народах?

Если принять датировку сведений Страбона митридатовским временем, то появление языгов на Правобережье мож­но было связать с движением второй сарматской волны. «Царские»–саи могли бы быть наследниками подданных Сайтофарна, а урги так и остаются загадкой. Но археологи­ческих соответствий все эти племена не находят, археологи­ческие данные очень окупы.

С учетом самого верхнего хронологического предела на митридатовское время могли бы прийтись и комплексы из Марьевки и Бравичен, из прочих – два погребения у с. Кут на Днепре и два у Ново-Григорьевки на Южном Буге (11, рис. 25, 8–10, рис. 28, 44, с. 62–63, 114), но последние еще не опубликованы. А с учетом самой ранней даты бытования простых проволочных фибул среднелатенской схемы сюда можно было отнести и погребение 4 в могильнике Холмское в Буджаке (35, с. 8 –10, рис. 2).

Если отсутствие сколько-нибудь достоверного и вырази­тельного пласта сарматских памятников III–II вв. до н. э. на Правобережье не является результатом слабой изученно­сти региона, то можно сделать два вывода:

Идея Я. Харматы о существовании в 125–61 гг. до н. э. огромной державы Сарматов Царских между Днепром и Дунаем (36, с. 16–39) не находит археологического подтверждения.

Этот регион был лишь зоной набегов, отдельных проникновений, возможно, использовался в какой-то мере для пастбищ, но основной домен сарматов, где они хоронили своих сородичей, оставался за Днепром. Продвижению на запад могли препятствовать и цепочка позднескифских го­родищ в нижнем течении реки, и возникшие в нач. II в. до н. э. городища зарубинецкой культуры в Среднем Подне
провье. Пересечь Днепр без согласия жителей городищ мож­
но было в Надпорожье и на участке выше его, до устья Тяс-
© РОНЛ.орг 2000-2026 По всем вопросам обращаться на эту почту: admin@ronl.org