Реферат: СоловьёвШиробоков РоманАлександр

СоловьёвШиробоков РоманАлександр


СТЕНА


Как выжить в современной тюрьме.






В основу книги положен жизненный опыт автора, которому по воле судьбы пришлось пройти суровую школу заключения. Эта книга для тех, кто боится тюрьмы, и не знает, что ждёт его за тюремной стеной. Она является предупреждением и пособием, как выжить в условиях неволи для оступившейся молодёжи и предупреждением!


О книге.


И книга эта – вместо тела. И слово это – вместо души…


Эта повесть – исповедь. В то же время это и рассказ о самом начале того долгого и трудного пути, который прошёл сам автор. Вся недосказанная правда подлинных событий, предстаёт перед вами в повести СТЕНА. Книга писалась в экстремальных условиях. Книга отражает сгусток жутких эмоций. Я не умел писать, я не знал, как это делается, но я писал, опираясь на свою память, призывая на помощь воображение. Я придумал такой девиз: «Чтобы написать, надо писать».

В написанном ничего нет вымышленного и предвзятого. Когда меня спрашивали, о чём я пишу, я отвечал: - Я не пишу воспоминаний. Я не пишу и рассказ. Вернее, я старался написать не рассказ, а то, что было бы не литературой. Не проза документа, а выстраданная проза, документ жизни.

Писал не я, писало моё сердце. Моей целью, является передача опыта: как выжить в современной тюрьме. Чтобы молодежь, хотя бы не много, могла облегчить своё пребывание в тюрьме.

Передать свои страдания, переживания. Находясь там, и остаться человеком, затем вернуться в общество, к своим родным и близким, полноценным, не сломленным человеком. Вы спросите, - откуда брались силы для всего? Не знаю. Наверное, сознание своей не виновности, сознание, что произошла ошибка, роковая, страшная ошибка. Давно известно: когда очень хочешь, когда неотвратимо хочешь и стремится к чему - либо, беззаконие двигало мною и те, кто творил беззаконие.

Только это давало силу жить, надеяться, работать. Не быть для родных и близких отверженным. К сожалению, иные находили этому своё объяснение. Мол, хочет оправдаться, загладить свою вину. Вот и начинай сначала! Вины – то не было. Кроме того, «свою вину» я уже «искупил» и загладил в тюрьме и лагере.

На 37 заявлений, с просьбой разобраться обьективно, так и не получено, ни одного ответа. Но никогда не существовавшая вина продолжает висеть на мне тяжелыми кандалами. Могли ли когда – нибудь заслужить прощения те проступки, в которых меня обвиняли? Могло ли что – нибудь загладить их даже в том случае, если бы невиновность моя была признана! Я был заклеймен!

Пишу, не мудрствуя лукаво, о том, что видел сам. Что, знаю лично, точно, достоверно. Те смутные, тёмные, ледяные дни страха, мёртвые дни моей жизни, в расцвете моих сил.

Знаю события и факты не понаслышке. А что касается художественности, то я погрешил бы против истины, если б утверждал, что с ней всё в порядке. Книга неоднократно отредактирована. Но даже и это не спасает её от недостатков, свойственных любому произведению, написанному человеком, впервые взявшемуся за ручку.

Искушенный читатель – не будет наслаждаться изысками стиля, поражаться неожиданному сюжетному ходу. Скорее он обнаружит недостаточный психологизм создания образов, либо отсутствие многогранности в представленных характерах. Пусть останется всё так, как сказалось, потому что даже погрешность стиля отражают то особое состояние души, в котором всё это писалось.

Но тот же придирчивый читатель увидит главное: то, что удалось автору в отображении жуткой истины. Я показываю реальное. Место заключения в начале 21 века.

Я постоянно думаю, думаю, рассуждаю: а разве не так же переживают заключенные, их родственники, близкие. Независимость стран СНГ устлана сотнями зеков. Это цена? За что?

Моё повествование, это рассказ о судьбе многих мучеников. Потребность в таком документе, по моему убеждению, чрезвычайно велика. Многие в потрясении не знают, что делать, когда арестован ваш близкий.

Ведь в каждой семье, в ауле, городе, среди разных слоёв населения есть люди или их родственники или знакомые, которые находились или находятся в заключении. Это и есть те люди, которые переживали, переживают за арестованных и осужденных, которые ждут ответа: - Почему такое стало возможным, в чём причина? Откуда такие сроки?

Далёк, невероятно далёк тот чудной паренёк, которого 27 мая 1999 года подняли сонного с постели и повели в «чёрный воронок». Лет мне оставалось столько же – восемнадцать, а горький опыт жизни тянет уже за тридцать.

После Тедженской тюрьмы, тюремного вагона, предстояло пройти лагерь. Но я настроился и верил в то, что годы заключения меня не сломят.

Наш карающий суд должен бы всегда помнить: тюрьма ранит человека беспощадно, на всю жизнь. В моей истории всё, правда, всё подлинно верно, и документально истинно: моя история – ещё одно напоминание. А моя судьба, - это судьба многих и многих, прошедших сквозь несчастье и горе, с которыми я был рядом. Это кровная частица общей судьбы, 1926 дней. Они остались позади, но многому научили меня. Во всяком случае, не убавилось веры в справедливость.

Представление о справедливости в глазах людей складывается из двух половин: добродетель торжествует, а порок наказан. Посчастливится нам дожить до такого времени, когда добродетель хоть и не торжествует, но и не всегда травится псами? Добродетель битая, слабая, хилая, теперь допущена войти в мир в своем рубище, молча сидеть в уголке.

Однако никто не смеет публично обмолвиться о пороке. Да, над добродетелью измывались, но порока при этом особенно не беспокоили.

Автор решил исследовать свой материал через собственную судьбу и не только разумом, не только сердцем, а смыслом своей жизни, каждым нервом своим. В мозгу давно возникли выводы, какие – то суждения о той или иной стороне человеческой жизни. Эти выводы достались ценой части жизни и стали её оставшейся частью.

Наступает момент, когда человеком овладевает непреодолимое желание, дать жизнь своим переживаниям.

Выстраданное легло на бумагу, как документ души. Оно становится судьёй времени, а не «подручным» чьим – то. Автор должен помнить, что на свете есть тысяча правд.

Возможно ли активное влияние на свою судьбу, перемалываемую железными и жестокими, зубьями зла.

Получилось описание иллюзорности и тяжести надежды. Возможность опереться на другие силы, чем надежда.

Автор сотни и сотни раз спрашивал бывших заключенных – был ли в их жизни хоть один день, когда бы они ни вспоминали лагерь. Ответ был одинаковым – нет, такого дня в их жизни не было.

Лагерная тема. Лагерная тема в широком её толковании, в её принципиальном понимании – это для многих основной, главный вопрос наших дней. Разве уничтожение человека с помощью лагерной системы – не главный ли вопрос нашего времени?

В тюремном времени мало современных «цивилизованных» внешних впечатлений. Поэтому после заключения, часть жизни, кажется черным провалом, пустотой, бездонной, жуткой пропастью, откуда память с усилием и с не охотой достаёт воспоминания.

Ещё бы, человек не любит вспоминать плохое, а память послушно выполняет волю своего хозяина. Она прячет в самые темные углы неприятные события. (27 камера, пресс - хата, когда дрогнул). Да и события ли это? Значит, надо жить, надо улыбаться и смеяться. И простить всех…

Перед глазами замелькали, отрывочные картинки житья – бытья. Кажется, давно это было, а прошло всего то - месяцы. Сколько всего случилось позже, сколько пришлось пережить, перетерпеть.

Ты уже существуешь в другом измерении. Ты хоть к себе прислушайся: у тебя даже речь теперь другая стала. Но память твердит, - всё запомню, к сердцу сапожной ниткой пришью, чтобы теребила, покоя не давала.

Прошлое, как колючая проволка Ак – дашского лагеря, осталось позади. Проверявший на выходе мои документы «дубак» пожал мне руку: «Прощай, не поминай лихом»! Не поминать лихом Ак – даш тогда я не мог. Ак – дашская каторга была для меня, как и для каждого, прошедшего через неё, стала страшной ямой, полной дерьма, растерзанных тел, раздавленных судеб. Стоны, вопли, бред, рыдания ещё звучат в моих ушах.

Написать эту книгу я задумал ещё в начале трагического пути. Писал ночами, урывками, не показывая написанное никому. Работал я на свой страх и риск, ради дела отказывал себе во многом. Над этими строками кровоточило сердце.

Трудно было писать, когда всё время был на виду, скрючившись на «шконках», урывками, всё время, обманывая сокамерников. Я боялся рисковать, да ещё при собственных именах. Я всё записывал для памяти, где что проверить, дописать, где что убрать. Предстояло найти тот стержень, который может обледенить разрозненные записи, во что - то существенное. Что это будет, романроман или документальная повесть, тогда я ещё не знал. Вот эта самая скомканость и недоработки, которые невозможно исправить. Мозг грубел так же, как и руки, потому, что мозг кровоточил так же, как и руки.

Писал о страданиях, о мучениях, об увиденном, об учителях и негодяях. Записывал присказки, поговорки, выстраданное. Только о них. Образы моих собратьев. Эти мучительные бесконечные отблески пережитого давили, душили меня, заслоняя всё остальное.

Я пытаюсь рассказать о пережитом. Я снова всматривался в ушедшее и теми же глазами увидел другое.

Люди, о которых я рассказал, были рядом со мной. Их слова запали в моё сознание. Большая часть этих людей осталась ТАМ, другие уже ушли из жизни.

Ушедшие оставили след: одни – тёмный, смрадный и кровавый: другие – светлый, и добрый. Рассказываю только то, что видел и слышал сам. Этот откровенный и горький рассказ о пережитом без всякой литературной претензии, рассказ исполненной печали и недоумения, лишенный озлобленности и мстительности, - это будет означать, что и мною уложен кирпич в основание памятника нашим страданиям и человеку.

Мы отдали слишком много напряжения для того, чтобы выжить в лагере. Мы перенесли его, как стальные: не потребляя того необходимого, что телу положено.

Самое страшное перенести не правду, это ломает многих. Но, к счастью, эта жизнь не высушила меня. Для таких, для свободных моя книга. Эту книгу должен прочесть каждый. И если моё слово не отзовётся в душах - оно впустую.


Посвящается отцам и матерям, пережившим страшное слово: «Арест».

Если бы горе всегда дымилось, как огонь. То дымом окутался бы весь мир.

Шахидиз Балха 9 век.


СТЕНА


Арест. Сказать ли, что это перелом всей вашей жизни? Что это прямой удар молнии в Вас, что это невменяемое духовное состояние, с которым не каждый может, освоиться и часто сползает в безумие. И самое страшное, - Вы арестованы. Но если уж Вы арестованы, то разве еще что – ни будь, устояло в этом землетрясении. Я за что?

Арест - это мгновенный, разительный переброс, из одного состояния в совершенно другое. Вот что такое арест - это ослепляющая вспышка и удар, от которого настоящее сдвигается в прошедшее, а невозможное становится настоящим. И все! И ничего больше вы не способны усвоить ни в первый час, ни в первые сутки. Это ошибка, разберутся. Но не тут - то было.

А для оставшихся по ту сторону жизни родных, после ареста, возникает долгий хвост развороченной и опустошенной жизни. А потом передачи, свидания, если разрешат и снова передачи, слезы, передачи, и боль страшная, не заживающая рана. И ни один врач в мире не способен ее устранить или хотя бы притупить. А это уже значит - навсегда. Арестованный вырван из тепла и уюта родного дома, он еще весь в полутемной беспомощности, рассудок его замутнен. Так было и со мной у свежее арестованного. А чувства, которые пришли, их невозможно передать.

Человек, внутренне не подготовленный к насилию, всегда слабей касильщика. И вот вас ведут. Но с ваших пересохших губ не срывается ни единого звука. Таковы были первые глотки моего тюремного дыхания. Но если не в чем раскаиваться - о чем, о чем все время думает арестант? Сума да тюрьма - дадут ума. Дадут? Только куда его направить. Так было у многих, ни у одного меня. Мое первое тюремное небо были черные клубящиеся тучи и черные столбы. Это было небо.

Я помню небо моего судного дня, потому что арестован никто – ни будь, а Я. Мое последнее, свободное небо было бледно - высокое, даже к белому от голубого. Начинаю с одного: хватаюсь рвать волосы с головы - да она острижена наголо. Как мы могли? Кто мог донести, кто наплел эту чушь? Как исправить? Скорей исправить? Только один человек. Надо написать, надо сказать, надо передать. Что происходит? И ничего не спасет!

Если я доживу до освобождения, как по-новому, как умно я буду жить. День будущего освобождения - он лучится, как восходящее солнце. И вывод: надо дожить до него, дожить! Любой ценой! Это простой оборот речи, это привычное такое выражение «любой ценой». Свое несчастье заслонило и все остальное в мире. Это жуткая развилка - ведущая к лагерной жизни.

Отсюда вправо и влево пойдут дороги. Одна будет набирать высоты, другая вниз. Пойдешь направо - жизнь потеряешь, пойдешь налево - совесть потеряешь. Что тюрьма глубоко перерождает человека известно уже давно.

Тюрьма, особенно её туркменский вариант, - это чудовищное изобретение властей. Тюрьма приносит узнику не столько физические страдания, сколько нравственные. Со своими облезлыми, мрачными стенами. Каменными полами, решетками, общими отхожими местами, вонью, лязгающими засовами и замками, громыханием железных мисок, лающей речью надзирателей, с побудками и отбоями - всем этим дьявольским набором мерзостей, жестокости, хамства. Тюрьма призвана унизить заключенного, раздавить его морально, внушить мысль, что он уже не человек. Теперь он скотина, ничтожество. И эта мысль внушается ему методично, с монотонным упрямством изо дня в день, из месяца в месяц, всю жизнь.

И пословица говорит: «Воля портит, неволя учит». Но какая неволя учит? Лагерь ли! У дороги нашей, вынужденной, виражи и виражи.

В гору! Или в небо! Пойдемте, поспотыкаемся. Ты, слабым узнал себя - можешь понять чужую слабость. И поразиться силе духа другого. И пожелать перенять. Бронированная выдержка облегчает с годами сердце твое и надубленную твою кожу.

Ты не спешишь с вопросами, не спешишь с ответами. Твой язык утратил эластичную способность нормальной вибрации. Твои глаза не вспыхивают радостью при доброй вести и не потемнеют от нового горя.

И еще разобраться надо, что радость, а что горе. Правило жизни твое теперь такое - не радуйся, нашедши, не плачь потеряв.

Душа твоя, спокойная прежде, от страдания сочится горем. Хотя бы не ближних по - христиански, но близких ты теперь научишься любить? А где друзья? Они испугались, спрятались. Тех близких по духу, кто окружает тебя в неволе. Сколькие из нас признают - именно в неволе в первый раз я узнал подлинную дружбу и истинных друзей. А здесь через тебя проходят десятки людей всяких.

И еще тех близких по крови, кто окружал тебя в прежней жизни, кто любил тебя и сейчас любит, какой бы ты не был, и здесь определяется, кто настоящие родственники, а кто показывает вид. Моя бабушка находится в 30 км. За годы пребывания в не воле ни разу не приехала. Вот и бабушка! (Которая, убеждала в своей любви). Но я много горя принес своим близким, этим арестом. Вот запоздалое и благородное неисчерпаемое направление для моих мыслей - пересмотри свою прежнюю жизнь.

Вспоминаю все, что я делал плохого и постыдного, и думаю, а что можно исправить теперь. Да, я посажен в тюрьму зряшно, перед государством и законом мне раскаиваться не в чем. А вот как родителям, здесь большой Вопрос. Ну а что с совестью своей? Оглядываясь, я увидел, как всю свою небогатую сознательную жизнь не понимал ни себя самого, ни своих стремлений.

Мне долго мнилось благом то, что было для меня губительно. И я все порывался в сторону, от той жизни, которая была мне истинно нужна. Но как море выбрасывает на берег волны, так и меня ударами несчастий судьба больно возвращала на берег. На гниющих тюремных нарах ощутил я в себе первое шевеление добра. С этих пор я понял правду всех религий - они боряться со злом в человеке, в каждом человеке. Нельзя изгнать все зло, но можно в каждом человеке его потеснить. Познай самого себя.

Ничто так не способствует пробуждению в нас все понимания, как теребящие размышления над собственными преступлениями, промаромахами и ошибками.

После трудных многомесячных кругов таких размышлений говорит ли мне о бессердечии наших чиновников. Многие лагерники мне возразят и скажут, что никакого восхождения они не заметили, чушь! А всё лишь растление, унижение на каждом шагу.

В лагерной обстановке люди не способны оставаться людьми, лагеря не для этого созданы.

Человеческие чувства - любовь, дружба, зависть, человеколюбие, милосердие, жажда славы постепенно уходят от вас. У нас не было гордости, самолюбия, а ревность и страсть были нашими понятиями всегда. Осталась только злоба, становясь самым долговечным человеческим чувством. Я понял, что, правда и ложь - родные сестры. Что я получил в лагере? Разве можно в лагере развивается, перевоспитаться, стать лучше?

Лагерь - отрицательная школа жизни целиком и полностью. Ничего нужного, полезного никто оттуда не вынесет. Заключенный обучается здесь лести, лжи, мелким и большим подлостям. Возвращаясь, домой, он видит, что не только ни в чём не вырос за время пребывания в лагере, но интересы его стали бедными, грубыми. И это не только мой опыт

Всё это происходит из - за того, что « зек » долгие годы живет под гнетом чужой воли, чужим умом. Посмотрите, как ведут себя мои ровесники солдаты - охранники: они перенимают наши привычки, поведение. Они голодны, бесправны, не воспитаны, они в чем - то становятся такими как мы - зеками. Лагерная жизнь устроена так, что во всем зависима, она клюет душу даже и самую защищенную. Еще ты постоянно сжат страхом - утерять и тот жалкий уровень, на котором ты держишься: постоянно вокруг «смотрящие», солдаты, их тупость, жалкий вид, опера, придурки.

А еще тебя бьют, если ты слабее всех или ты начинаешь бить того, кто слабее тебя. Это разве перевоспитание?

А как с исправлением? Так я отвечаю, - никак! Судебная система публично заявляет, чтоб преступники не только просто отбывают срок, но и исправляются. Теоретики тюрьмоведения всегда считали, что заключение не должно доводить до совершенного отчаяния, должно оставлять надежду и выход. Ну, какое же в нашем лагере исправление?

Фактически это только изоляция и порча - усвоение блатной воровской морали, усвоение жестоких лагерных нравов, как общего закона хищнической жизни. Становится тяжело потому, что непоправимо разрушается здоровье от недоедания. Здесь люди портятся окончательно. Если этот человек до суда называл и лошадь на Вы, то теперь назови его свинья - он и захрюкает.

Только первый год карает преступника, а остальные ожесточают. Он прилаживается к условиям, и все. И это я чувствую по себе. После этого человек для государства становится пагубен. Того исправления, которого хотело бы государство, оно никогда не достигнет в лагере.

Объявлена демократия, светское, правовое государство, принята новая конституция! А тупая и глухая следственно - судебная щука тем и живет, что она безгрешна, всесильна и бесконтрольна. Эта туша тем и сильна, тем и уверена, что никогда не пересматривает своих решений, что каждый судейский может рубить, как хочет и уверен, что его никто не поправит.

Горький жизненный опыт убедил меня: повсюду законы защищают власть, а не справедливость. И чем власть сильнее, деспотичнее, тем заметнее перетягивает на свою сторону чашу весов правосудие. Вот понадобилось подвести под массовые репрессии формальную юридическую основу, и сразу нашлись «специалисты», которые быстро сделали это, заодно собственную карьеру. Был нарушен один из главнейших столпов справедливости, так называемый «принцип презумпции», который гласит: не человек доказывает свою невиновность, а государство, карательный аппарат должен доказать его вину. Как может человек, тем более содержащиеся под стражей, опровергнуть предъявленные ему обвинения, снять с себя подозрения!? Надо ведь провести следствие, собрать факты, найти свидетелей.

А государственный аппарат имеет возможности, чтобы восстановить истину. В период же массовых репрессий о справедливости не заботятся. Пусть арестованный доказывает, что он чист и свят.

Суд использует те материалы, которое дает ему дело. Но извините дорогие сограждане. Он, значит, просто «утверждает» это самое «дело». Всё зависит только от тех, кто состряпал его! Ведь суд - то всё равно объективную истину установить, не способен... Каков подход!

Давно ведь известно: если истина мешает силе, то, прежде всего, страдает сама истина. Чем дальше, тем быстрее работает страшный конвейер. Попрание элементарных человеческих норм становится для следователей, делом обычным. Не для всех, конечно, а главным образом для тех извращенцев, которые сами тянулись к этому, получали удовольствие от своих «достижений».

Для того существует закрытый сговор - каждая жалоба, в какую бы инстанцию ее не послали, будет переслана на рассмотрение именно той инстанции, на которую он жалуется. (Я направил 37 заявлений, но не получил ни одного, даже формального ответа, а это о чем - то говорить)

И да не будет никто из судейских, прокурорских, следовательских порицаем, если он злоупотреблял, или дал волю раздражению, или личной мести (Абаев Аслан), или ошибся, или сделал не так - покараем! Защитим! Стенкою станем! На то мы и закон. Но это так - начать следствие и не обвинить? Значит холостая работа следователя?

Однажды начатое, скажем - по ложному доносу следствие, должно быть непременно закончено приговором, который пересмотреть невозможно. И тут уж - один другого не подводи. А если подведешь то конец - увольнение грязное с волчьим билетом.

Черно - лакированное лицо истины все время стоит перед мыслимым взором судьи - это телефонный аппарат в совещательной комнате. Оракул этот - не выдаст, но и делай, как он говорит. Каков будет мой приговор, судья Эркаев Б.Ю. в совещательной комнате решал 5 дней. Положено по УПК Туркменистана не выходить из совещательной комнаты, пока не будет вынесен приговор. А для господина Эркаеваа законы не писаны. Он свободно уходил и приходил, а между делом отпускал фривольные шутки.

А как вел себя! Надменен, чванлив, ведет себя так, он только Истина. Чуть процесс идет не по его сценарию, - он злится, будто бьет хвостом, краснеет от напряжения, прерывает, неугодных свидетелей. Мать Егорова Николая ходатайствовала о том, что следователь не провел психиатрической экспертизы, так как ее сын состоит на учете в псих больнице, Эркаев ответил:

- Это не нужно, он не псих, правда, Коля? А тот ответил, - правда, я не псих. Егорова стала настаивать на проведении экспертизы.

А он ответил, - как вы смеете усомниться в нашей правоте! А адвокат Оразов Курбан требовал, ходатайствовал, обращал внимание прокурора: и ничего, тот промолчал, прикинулся дураком только глаза опустил. Самое страшное в нашем правосудии, нет возможности для защиты. (Как всегда адвокат оказался бесправен.) Стой и процветай судебное сословие: мы для тебя, не ты для нас! Юстиция, да будет тебе путь ворсистым ковриком. Такой процесс, где состав суда, судья, прокурор, защита и даже сам обвиняемый соединен, будет стремиться к общей цели!

Такая проверенная устойчивость правосудия очень облегчает жизнь полиции и прокуратуре - она дает возможность без оглядки применять прием прицеп или мешок статей, преступлений. А прокуратура каждому прицепляет по 6 - 8 статей и это стало практикой. Грубое нарушение уголовного и процессуального кодекса. Общественная жизнь очень оздоровляется благодаря тому, что не остается наказанного порока. Закон наш могуч, выворотлив, не похож на все, называемое на земле Законом. А еще наш Закон - прозревает будущее, потому, что ему заранее известно, что будет.

В то же время эти государственные люди ещё не дошли до простой, но глубоко философской истины, что Туркменбашисткая система репрессий, система жестоких наказаний, преследований, запрещений и угроз приводит всегда к результатам, совершенно противоположным тем, которых этой системой хотели добиться любви народа к Президенту Туркменбаши.

А есть - СТЕНА? И кирпичи ее положены не раствором справедливости, рамками закона, а раствором лжи бееспредела, беззакония. Все та же коварная скрытость, все та же мгла несправедливости висит в нашем воздухе, висит в городах пуще дыма городских мусорок. Эпоха гниения наверху и отчаяния внизу. На память сразу пришла песня Михаила Круга, «У каких ворот»:


У каких ворот откроют замки

и каких петель несмазанных скрип

мне вернуть свободу с легкой руки

я запомню, навсегда, этот мир.

Черной скатертью на стол ляжет ночь,

мягким веером махнет мне листва.

И березка, пятилетняя дочь, не заметил, как она подросла.

Посмотрю, как мать откроет окно,

сколько раз приводили к ней лишь сны.

И на небо, там она, посмотрю уж с другой стороны.

Свежий ветер прилетит из полей,

я с ним там за этой стенкой дружил,

и с тюремных долгих, серых ночей

он гулять меня с собой уводил.

Уводил меня на волю, все звал через тени,

что на вышках стоят, срок, скостил

и по статье, оправдал, уводил да возвращался назад,

он прощался, скорой встречи желал.

Но, как часто говорят на беду, кого ждут,

вернутся, тем, кто не ждал,

да только. Я ему назло все же жду.


Слава богу! Это время не удалено от нас, мы его хорошо помним. Это не тридцатые, сороковые годы. Демократы очень и подробно освещали на телевидении во время выборов в парламент России сталинские репрессии, но разве это возможно в конце 2000 года? Отвечаю:

- «Да, возможно»! Как можно пережить все это? Можно, если собрать всю волю в кулак. Терпи, терпи, РоманАлександр. Это ничего, это так надо для демократии. Ты должен все вынести, ведь ты выдюжишь? Я тебя знаю, ты сильный. Ты все равно из него вырвешься.


ТЮРЬМА.


В широкие, серые, окованные железом ворота следственного изолятора г. Теджена въехал с жадно горящими фарами черный «воронок». Начальник конвоя, молоденький лейтенант туркмен, быстро выпрыгнул из кабины, поправил кобуру на защитной форме и весь в поту, вздохнув разгоряченным воздухом. Скомандовал:

- Выпускай!

Конвоиры, сидевшие в чреве «воронка» вместе с заключенными, отделенные от них стальной решеткой, оттолкнули ее - она лязгнула, как пасть волка, - выпрыгнули на раскаленный асфальт. Следом посыпались зеки все мокрые, изможденные, как из бани. На асфальте под каждым из них через некоторое время образовались мокрые пятна от пота, который стекал с них. Тут же построились в две шеренги.

Живее, живее! - Прикрикнул на них начальник конвоя, а сам, с пузатым черным портфелем, утираясь от пота, скрылся в дверях привратки. Он пошел сдавать личные дела заключенных. Нас было 28 человек. Я оглянулся на «воронок» и подумал, - как мы могли, вместиться?

Мы построились по двое, и я почувствовал себя легко, как будто, кто - то облил меня теплой водой, а нас всего лишь обдувал легкий ветерок, стало легче, мы наслаждались им. После жуткой тесноты «воронка» стоять на улице, хотя палило солнце, было маленькое физическое блаженство. Солдаты - конвоиры нас пересчитали, ради шутки покрыв матом последнего - ему не нашлось пары. Один из зеков, бывалый, видя веселое настроения конвоя, сострил:

- По парам надо ловить, а непарных гнать в шею! Никто не засмеялся, чувствовалось напряжение.

Вдруг подбежал маленький худой капитан в очках похожий на крысу - Меляев Миша. (Потом узнал его фамилию и подлый характер) Подбежал и крикнул:

- Сизый, ты у меня сейчас поостришь?

Видно стало, что это его хороший знакомый. Все разом замолчали. Конвоиры ничего не ответили, только схватились за свои резиновые дубинки. Из привратки показался начальник конвоя и крикнул:

- «Заводи» и скрылся.

Пошел! - Буркнул на зеков скуластый солдат - туркмен. Он и так плохо говорил по-русски, а тут вдобавок пот залил все его некрасивое лицо. Зеки нехотя поплелись в тамбур привратки. Мы вошли, и за нами захлопнулась уличная дверь. В тамбуре было очень душно. Через несколько минут на пороге, с делами в руках появился капитан - очкарик в рубашке с короткими рукавами.

Куда нас привезли? Это колония, где отбывают наказание особо - опасные рецидивисты, знаменитая ИТК - 10 особого режима, в настоящее время здесь же организовали и следственный изолятор. Это здания бывшие Буры (Бараки усиленного режима).

Рядом с капитаном стояли лейтенант - начальник конвоя и старшина - корпусной, плотный коренастый туркмен, с рябым лицом.

Буду называть фамилию, - сказал капитан. Выходите, говорите имя, отчество, год и место рождения, статью, срок.

Он стал выкрикивать фамилии. Зеки протискивались к дверям, отвечая капитану, как приказал, проходили мимо него в дверь, потом в другую и оказывались в боксике. Боксик представлял собой небольшое квадратное помещение, обшарпанные стены исписаны кличками, сроками и приветствиями кентам.

В правом углу у двери стояла параша. Зеки, что зашли первыми, сели вдоль стены на корточки, а те, что зашли позже, сели посередине, колени упирались в колени, плечо к плечу. На один квадратный метр приходилось по два - три человека. На корточках сидели не все, некоторые стояли, стоял, и Я. У меня болело колено, оно ныло, настроение было дерьмовое. Лица зеков напряженные, пот застилает глаза, рубашки, спортивные брюки мокрые, хоть выжимай. Только ладошкой вытираем пот.

Курящие закурили, закурил и я. Болтали многие, кто с кем мог, но тихо, вполголоса. У меня пересох язык, страшно хочется пить. Я ждал чего - то неведомого - непонятное, а что и сам не знал. Тревожило куда попаду, с кем буду в камере, как отнесутся ко мне сокамерники. Все это тревожило меня. Я решил присмотреться, а там видно будет. Лишь бы не ошиблись и не посадили к ранее судимым. Неожиданно вошел дежурный и закричал:

- Прекратите курить! Раскурились.

Он еще что - то пробурчал, отходя от двери, но слов в боксике не разобрали. Сигареты многие затушили.

Первая камера - первая любовь!


Это как понять - камера и вдруг любовь? Позавидовала кошка собачьему житью. Нет, не поэтому. Не поэтому.

Сесть, перебирать, зажмурив глаза, в скольких камерах пересидел за свой срок. Даже трудно их счесть. И в каждой люди, люди. В иной два человека, а в той 27. Где просидел одни сутки, а где долгое жаркое жуткое лето, это конечно 2- я. Моя, любимая и самая тяжелая. Здесь за 8 месяцев отсидки я видел зверей и умных, талантливых зеков и профессора, стукачей и не виновных пацанов. Здесь, я получил столько знаний, которые невозможно получить за 5 лет учёбы в университете. Здесь получал знания такие, которые не даст ни один профессор в мире, знания приходили через сердце и душу.

Перенёс столько слёз, сколько страданий. (Когда находился, в местах лишения свободы никогда не заплакал, слёзы застревали в горле, душа горела, но не плакал). А своим главным учителем, кроме отца, считаю Соколова Сергея Николаевича, по кличке «Крест». Он рассказал мне все правила и законы тюремной жизни, он своими напутствиями и советами, которые я выполнял неукоснительно, помог мне выжить в дальнейшем, в течение долгой, арестантской жизни, и ни один его совет не мог подвергнуть сомнению или что - то изменить, он всегда оказывался прав.

Вероятно, судьба мне подарила горе и страдания, и эта злодейка подарила такого ЧЕЛОВЕКА, УЧИТЕЛЯ, НАСТАВНИКА. Но всегда изо всех на особом твоем счету первая камера - первая любовь, в которой я встретил себе подобных, с обреченными той же судьбой. Ты ее будешь всю жизнь вспоминать с таким волнением, как разве еще только первую любовь. И люди эти, разделившие с тобой воздух бетонного пола в дни, когда всю жизнь ты передумывал по новому, эти люди еще когда - то вспомнятся тебе как твои семейные.

Да, в те дни - только они и были моей семьей. Пережитое в первой следственной камере не имеет ничего сходного во всей твоей жизнью - до, во всей твоей жизни и после. Пусть тысячелетиями стоят тюрьмы до тебя и еще, сколько после - но единственная и неповторимая именно та камера, в которой проходило следствие.

Может быть, она ужасна была для человеческого существа. Вшивая, клопиная кутузка, без окна, без вентиляции, грязная, пол - бетон. Божий свет и лампочка в 40 ватт вечно горела с потолка. Но не пол же тот грязный, не мрачные стены, не запах параши ты полюбил. Вот этих самых, с кем ты поворачивался по команде, что - то между вашими душами колотившимися - их удивительные иногда слова, и родившимися в тебе, именно тем такие освобожденные плавающие мысли, до которых недавно не мог бы ты ни допрыгнуть, ни вознестись.

В местах лишения преобладает совершенно особый запах, которому трудно найти аналогию. Старые зеки считают, что запах этот – результат стресса: «Стресс неудач и рухнувших надежд особенно вреден». Дополняется он стрессом, вызванным необходимостью уживаться в условиях лишения свободы даже психологически не совместимым людям. Под влиянием сильного, безотчетного чувства страха, под влиянием раздражения, в обстановке беспомощности и не уверенности нарастает внутреннее напряжение.

Тебе никто слова человеческого не говорил, на тебя человеческим взором никто не глянул, а только выклевывали железными клювами из мозга твоего и из сердца. Ты кричал, ты стонал - а они смеялись. Ты неделю или месяц был одинёшенек среди врагов, и уже расставался с разумом и жизнью, и уже с батарей падал так, чтобы голову размозжить о чугунный конус слива, и вдруг ты жив, и тебя привели к твоим братанам, и разум вернулся к тебе. Вот что такое первая камера!

Ты этой камеры ждал, ты мечтал о ней почти как об освобождении. Но если ты прошел вес поединок с безумием, все искусы одиночества и устоял - ты заслужил свою первую камеру! И теперь ты заживешь душой.

И если ты быстро сдался, во всем уступил и предал всех - ты тоже созрел для своей первой камеры, хотя для тебя же лучше не дожить бы для этого счастливого мига, а умереть победителем в подвале, не подписав ни листа.

Сейчас ты увидишь впервые не врагов. Сейчас ты увидишь впервые других живых, кто тоже идет своим путем, кого ты можешь объединить с собой радостным словом «Мы». Есть еще мудрые духовные существа - люди!

После двадцатидневного нахождения в ИВС и моего поединка со следователем прокуратуры Казаевым. Одна ночь не потревоженного сна была бы важнее всего. Надо мной, по - прежнему, висело следствие, но как оно отступило!

Неожиданно быстро вошёл старшина, в руке он держал личные дела прибывших, рядом стоял капитан, заместитель по оперативной работе - Меляев Миша. Старшина стал зачитывать фамилии. Зачитав, человек 20, сказал:

- Выходите, все в карантин.

Мою фамилию не зачитали и не зачитали ещё четверых. Я почувствовал, что - то неладное. Один из нас, задал вопрос старшине, - а мы куда? - Меляев ехидно сказал:

- Не волнуйтесь!- Вам место найдётся. По его лицу, как змейка, пробежала злая усмешка. Потом позвал корпусного и стал давать указания кого, в какую камеру.

Я оставался, один и мне стало как - то не по себе. Постояв минут, пять, он взял моё личное дело, посмотрел. Стал о чём - то думать. Сказал корпусному:

- Два семь. – Веди. Корпусной ответил:

- Но она переполнена. - Меляев ответил:

- Выполняй! Корпусной, скомандовал:

- Руки назад! - При этом сказал, теперь я твой папа и мама.

Я промолчал. - Он сказал, - ты понял? У меня есть и папа и мама.

Корпусной улыбнувшись, сказал, - ничего. - Сейчас узнаешь, где папа, а где мама?

В это время я увидел, что подошли к камере 27. Он достал из кармана ключи. Открыл кормушку. - Заглянул внутрь. Громко сказал:

- Принимайте пополнение!

Я услышал движение в камере, это меня насторожило. Когда был в ИВС (Изолятор временного содержания) мне про это ничего не говорили, что - то здесь не так. Постояв около камеры минуты три, корпусной не спеша, открыл камеру. Скоро дверь завизжала на п