Реферат: Предисловие

OCR и форматирование Nina & Leon Dotan (03.2004)

ldn-knigi.lib.ru (ldn-knigi.narod.ru) (ldn-knigi@narod.ru)

{Х} - Номера страниц соответствуют началу страницы в книге.

(В оригинале страницы книги форматированы двумя столбцами)
















(ldn-knigi:

см. еще у нас на странице, книгу того же автора:


Протоиерей  Д. КОНСТАНТИНОВ  «Записки военного священника»

Канада,  1980 г. (с фотографиями)

«...Данная работа посвящена власовской теме – деятельности военного духовенства

РОА, в первую очередь духовенству вооруженных сил Комитета Освобождения Народов России..»)






ПРЕДИСЛОВИЕ

Мир, еще не успокоившийся от не­давней военной бури, снова находит­ся на пороге новой грозы. Это не мое личное мнение. Об этом пишут все газетах, об этом говорят в парла­ментах и сенатах, это предвидят ответственейшие государственные де­ятели нашей эпохи.

И опять, как тридцать, двадцать и десять лет назад — в центре всеобщего внимания находится «вели­кий сфинкс» нашего времени — красная армия Советской России...


Сколько бумаги и чернил потраче­но на разгадку этого сфинкса! Сколько написано статей, брошюр и даже книг о военном потенциале советской армии, о ее численности, количестве танков, артиллерии, огнеметов и автоматов. Сколько ска­зано о материальной стороне этого, интересующего всех вопроса и как мало, или вернее — ничего не сказано о его моральной сторо­не...


А между тем, в наши дни, когда на смену войнам религиозным и на­циональным пришли войны поли­тические, именно эта мораль­ная сторона в описании состояния той или иной армии играет первенствующую роль. И как жаль, что многие авторы, исследователи и издатели совершенно забывают об этой азбучной истине наших дней.


Книга Д. В. Константинова — «Я сражался в красной армии» говорит, именно, о душе красной армии и, уже этим самым, своевременно восполняет тот огромный про­бел, который в настоящее время су­ществует в литературе, посвященной этому вопросу, и состоявшей до сих пор, главным образом, из скучных таблиц и не всегда убедительных арифметических выкладок.


Однако, это не единственное до­стоинство этой книги. Еще более важ­ным фактором в несомненном успе­хе русского издания данной книги бу­дет то обстоятельство, что автор вы­полняет свою задачу с максимумом наблюдательности и правдивости. С этим ему позволяет справиться то обстоятельство, что он был моби­лизован в красную армию из рядов научных работников. Таким обра­зом, он одел серую военную шинель и на долгие 33 месяца стал в н е ш н е военным, но внутренне сохранил специфические качества ученого, позволявшие ему всесторон­не наблюдать окружающее и фикси­ровать его с педантичностью науч­ного работника. В результате — интереснейшая книга — документ. Страшный, но правдивый документ нашей кровавой эпохи.


Я в красной армии не служил и вообще не был советским гражданином. Наоборот, — в минувшую войну мне пришлось быть военным корреспондентом на восточном фрон­те от русской зарубежной газеты, выходившей в Берлине. В качестве такового я, на протяжении долгих лет войны, не раз проехал всю ли­нию фронта от Ленинграда до Сева­стополя и встречался с сотнями и тысячами советских солдат, офицеров и генералов, оказавшихся в не­мецком плену. Я часами и даже дня­ми беседовал с ними на темы, ка­сающиеся красной армии. И я думал, что хорошо знаю эту армию.


Однако, когда я ознакомился с этой книгой, то мне стало ясно, как много неизвестного и непонятного было для меня в этом вопросе. И только теперь, прочитав ее, — я могу спокойно сказать: да, я знаю, что такое красная армия....


Это же смогут сказать о себе и все те, кто получит возможность про­честь эту книгу. А знать о красной армии — необходимо. Необходимо, ибо в грозных событиях грядущих дней ей придется сыграть огромную и, возможно, — решающую роль.
^ Николай Февр


ПРЕДИСЛОВИЕ К АРГЕНТИНСКОМУ ИЗДАНИЮ

Несколько слов об этой книге.... (Книга — «Я сражался в красной армии» впервые вышла в свет на испанском языке.

Dr. Dimitri Konstantinow, "Yo com bati en el ejército rojo", — Editorial Guillermo Kraft Limitada, Buenos Aires, 1950 (Ano del Libertador Général San Martin), pag. 230.)

Ее можно рассматривать как одну трагическую повесть, как серию необычного типа рассказов, быть мо­жет, как действительные записки офицера — фронтовика, прошедше­го вторую мировую войну в красной (ныне советской) армии, как литературное произведение, написанное кровью, предсмертным потом, сле­зами детей, жен и матерей, как, наконец, книгу, описывающую ситуа­ции, которые не сможет никогда придумать даже самая буйная фан­тазия авторов детективных романов.


Но, вероятно, найдутся «оригина­лы», которые скажут, что написан­ное здесь всё весьма «забавно» и об этом, пожалуй, стоит поговорить ми­нут десять, сидя за бутылкою вина со своим приятелем. Найдутся иск­ренно заблуждающиеся слепцы и сознательно действующие подлецы; которые скажут, что все написанное здесь ложь. Все это старо и знакомо и мы были крайне удивлены, если бы этого не было.


Ответим на это просто. Начните читать эту книгу и, если вы не поте­ряли еще чувство реального, то вы почувствуете и поймете, что все на­писанное здесь чистая и страшная правда, правда, несущая на себе терновый венец, правда о которой стоит думать и говорить. Придумать, то, что написано здесь невозможно. Это надо пережить и видеть, а виденное, пережитое и рассказанное — ложью считать никак нельзя.


Но было бы глубокой ошибкой рассматривать эту книгу только как литературное произведение. Мир бо­лен... Болен, тяжелой и мучительной болезнью. Многие люди, беру­щие на себя обязанности врачей, к сожалению, в этом случае, далеко не всегда могут с достаточной сте­пенью приближения поставить пра­вильный диагноз.

Когда появляется новое инфекци­онное заболевание, то врачи обыкно­венно ищут не только медикаментов и опытных методов лечения для борьбы с ним, но и тщательно, в сте­нах лабораторий, отыскивают возбу­дителя болезни, старательно изуча­ют все его свойства, условия зарож­дения, развития и гибели, силу и опасность его действия для жизни организма и, на основании всего это­го, вырабатывают основные спосо­бы борьбы с ним.

Эта книга одновременно является и лабораторным исследованием не­которых свойств микроба, нарушаю­щего нормальную жизнь всего мира. Автор ее, будучи по своей основ­ной профессии научным работником поставил одной из своих задач — исследовать в военной обстановке второй мировой войны некоторые свойства микробов, потрясающих сейчас весь мир.

Его лабораторией явились не сте­ны каких либо военных учреждений, не удобные кабинеты тыловых го­родов, не ближние тылы и не шта­бы, а передовая линия восточного фронта. Ему удалось, тем или иным путем, установить свой микроскоп на бруствере обледеневшего окопа, в блиндажах передовых позиций, на артиллерийских наблюдательных пунктах, в красноармейской казар­ме, в землянке, в воинском эшелоне, там, где вскрывалась подлинная действительность во всей ее неприг­лядной наготе.

Выводы к которым привело авто­ра это исследование, длившееся в течение 33 месяцев — страшны. Ин­фекция необычайной силы и быстроты, распространяющаяся по всему миру, может стать роковой для че­ловечества, если оно, наконец, не услышит тех голосов, которые не только еще раз взывают к нему, но и знают то, о чем преду­преждают весь мир.


Эта книга впервые появилась в свет на языке аргентинского народа. Его язык явился, как бы первым восприемником той жуткой правды, о которой в ней написано и которая еще пока не переведена на другие языки. Автор отмечает этот факт с особым удовлетворением, ибо, найдя себе приют и покой в свободолю­бивой Аргентинской Республике, он счел своим долгом рассказать о том кровавом ужасе, который сейчас стал угрозой для всего человечества.

Книга была написана на русском языке. Благодаря деятельной помо­щи моих друзей, она была переведе­на на испанский язык, за что автор приносит им свою глубокую благо­дарность.

Д. К.


^ ИНОСТРАННАЯ ПЕЧАТЬ ОБ ЭТОЙ КНИГЕ
(отрывки из отзывов).


«Эта книга является одной из луч­ших и убедительнейших. На ее стра­ницах дано совершенно логичное, правдивое и продуманное изложение событий, сочетаемое с карти­нами здорового реализма, свободны­ми от натурализма, столь часто не­уместного и, до избитости использовавшегося в других книгах. Боль­шой интерес представляет анализ поражения советов и их после­дующие победы, а также соображения автора о том, как можно было использовать прошедшую войну для уничтожения советов.»

("La Razon", Nr. 15.076).


«Испытания, пройденные автором в армии, были самыми драматически­ми из тех, которые пережил какой либо из бойцов армии любой другой страны. Но значение книги заключа­ется не в этом, а в том, что расска­зывает нам автор относительно ор­ганизации красной армии и коммунистического строя, господствующе­го на его родине».

("Vea y Lea" Nr. 102)


«В эти дни, полные неуверенности, когда мир на земном шаре находит­ся под постоянной угрозой комму­нистической агрессии, о которой по­ка имеется еще недостаточно сведе­ний (кроме потенциальных возмож­ностей советских вооруженных сил), интересно прочитать критическое мнение бывшего военнослужащего советской армии, о ее действиях в прошлую мировую войну.

Его переживания и реакции за 33 месяца, в течение которых он актив­но сражался на ленинградском, бал­тийском и украинском фронтах, яв­ляются темой этой интересной рабо­ты.

Пишущий на основании бесспор­ных источников, автор говорит о «желтой опасности» и высказывает мнение, — что в том случае, если советы и китайские коммунисты бу­дут в достаточной степени вооруже­ны и организованы, — демократиче­ские страны неизбежно увидят се­бя вынужденными вступить в третью мировую войну.

В книге говорится также о воз­можности восстания российского народа против кремлевской тирании. В связи с этим следует упомянуть о том замечательном обстоятельстве, что несколько дней тому назад, г н Гоффман — руководитель плана Маршалла, высказал мнение, — что в СССР имеются предпосылки для восстания против власти».

("Buenos Aires Herald", Nr. 1956).


{1}


Глава 1

^ ПЕРВЫЙ ДЕНЬ

В это воскресенье я проснулся поздно. Светило яркое июньское солнце. В открытое окно вры­вался столь сложный и, вместе с тем, однотонный гул большо­го города, из которого иногда выделялись вдруг отдельные гудки автомобилей или звонок трамвая.

Все было как всегда. Лишь почему то, почти непрерывно, с регулярной последовательно­стью, в небе курсировали звенья самолетов и тогда все звуки, вливающиеся в окно, заглуша­лись монотонным гудением мо­торов.

Было 22 июня 1941 года. Я отчетливо знал, что уже скоро, через какие-нибудь две недели, занятия в институте, где я зани­мал должность доцента и испол­нял обязанности заведующего кафедрой, должны окончиться и можно будет вплотную поду­мать о столь желанном отдыхе. Но это в ближайшем будущем, а сегодня я был один в нашей части неизбежной «коммуналь­ной» квартиры, так как мои ро­дители, жившие вместе со мной, были в отпуску, в деревне, не далеко от города. У меня же, как всегда, на воскресенье накопил­ся ряд неотложных дел, кото­рых при обычной будничной за­нятости невозможно было сде­лать в другие дни. Кроме того я сговорился с моим приятелем что вместе с ним и его женой пойду сегодня в Малый оперный театр (ранее — Михайловский) в котором шел в новой поста­новке «Цыганский барон» — один из гвоздей этого весенне­го сезона в Ленинграде.

Было около 11 часов утра когда я, закончив необходимые приготовления, готовился вый­ти из дому. Микрофон трансля­ционной сети я не включал и мой покой не был нарушен. В коридоре раздался телефонный. звонок. Я взял трубку. Звонил мой приятель....

— Слушай, как же быть? — после неизбежных приветствий сказал он. — Пойдем мы сегод­ня или нет? У меня от всего этого ум за разум зашел...

{2} — А в чем дело? — спросил я недоумевающе.

— Да, что ты? Разве тебе ни­чего неизвестно?....

— Нет....

— Да ведь — война с Герма­нией!

— Что?... Как?...

— Да, вот так!.. Включи ра­дио и послушай. Сейчас будут передавать речь Молотова.

И в двух словах он мне изло­жил события, происшедшие в ночь с 21 на 22 июня 1941 года.


После начала второй мировой войны, я часто думал о возмож­ности столкновения СССР с Германией и теоретически эта новость не могла меня поразить. Но неожиданное исполнение предполагаемого все же потряс­ло меня.

Перекинувшись несколькими незначительными фразами с приятелем (ибо по существу об­суждать случившееся было не­безопасно), и сговорившись в «последний раз» пойти в театр, мы прекратили разговор.

Оставшись один я включил радио. Передавали речь Моло­това. В ней явно чувствовалась полнейшая растерянность. При­зывы к защите родины от не­ожиданно напавшего врага и за­явленье о безусловной победе СССР звучали как то подавлен­но и тускло, без обычной самоуверенности, столь свойственной вождям большевизма.

Я слушал и разноречивые чувства овладевали мною. Есте­ственный ужас перед войной, перед теми страданиями и теми колоссальными жертвами, кото­рые должен будет принести на­род в этой войне, перед морем слез и горя, которые ожидали всех нас, перед перспективой всеобщего окончательного разо­рения, сочетался с надеждой, что война внесет коренные из­менения в политический режим сталинской диктатуры и изба­вит страну от того страшного и жестокого гнета, в котором она находилась уже много лет. Не даст ли война, наконец, ос­вобождение тем 20 миллионам заключенных, которые в это вре­мя находились в советских конц­лагерях? Не явится ли сегод­няшний день началом возрож­дения России?...


Мне представилась вновь сво­бодная национальная Россия; именно Россия, а не СССР, сно­ва свободный народ, строющий свою нормальную, человеческую жизнь.

И почти одновременно с этим закралась тревога. А так ли это? Не несет ли война вместо осво­бождения, что-нибудь еще худ­шее? Никто из нас никогда не читал «Мейн Кампф». О германском нацизме или итальянском фашизме советские люди тол­ком ничего не знали. Строгая цензура запрещала все, что только могла из иностранной лите­ратуры... Сведениям же, кото­рые все мы черпали из совет­ской прессы и кинофильмов, мы {3} привыкли не верить, зная их тенденциозность и односторон­ность и обычно представляли все «наоборот».

Все это вызывало тревожный и недоуменный вопрос: — что же это — завоевательная или освободительная война? Ведь если это идут только завоеватели, то они несут не менее жестокое угнетение и тогда надо защи­щаться от них, забыв на время счеты со «своими владыками». Так думало большинство и именно здесь, в решении этого вопроса заключалось все.


Эта мысль меня особенно бес­покоила, ибо я, хорошо зная советскую действительность аб­солютно никогда не верил в боеспособность красной армии и не сомневался в быстром продви­жении немцев.

Одновременно тревога за пос­ледствия всех этих событий ов­ладела мной. Я представлял себе разоренные города, бездомных осиротевших людей, тысячи жертв, калек, неисчислимое ко­личество горя и страданий, пол­ное разорение всей или значи­тельной части страны.

В тоже время мысли о близких мне людях, о их судьбе, естественно пришли мне в голову. Что будет с ними? О себе я не беспокоился. Я не сомневался в том, что попаду в армию, но как специалист с довольно редкой специальностью, применявшей­ся в армии — буду использован там по профессии, а не как строевой солдат или офицер. Но в деяниях советской диктатуры здравый смысл и логика отсут­ствует, и в этом читатель убе­дится не раз.

Вечером мы были в театре. Зал был наполнен на две трети, хотя билеты были все проданы. Знакомые мелодии «Цыганского барона» звучали как похорон­ное пение. В антрактах исчезло обычное оживление. Публика была молчалива. Разговоры ве­лись вполголоса.

Спектакль окончился. Стояла душная, летняя белая ночь. Город окутали ночные сумерки, но все огни были погашены. Все было затемнено. Автомобили двигались с синими фонарями. В трамваях и у входных дверей домов горели синие лампочки. Мы решили пройтись пешком. Я провожал моих друзей. Раз­говор шел о текущих событиях. Мой приятель настроен был мрачно. Его, как и меня, одоле­вали сомнения. Вечерняя свод­ка, переданная по радио, не­смотря на ряд ободряющих слов и эзоповских ухищрений для сокрытия истины, свидетельст­вовала об отступлении красной армии.


Мы вышли на Троицкий мост. В сумерках белой ночи краса­вица Нева мягко обтекала гра­нитные набережные великого города. Не потухающая летом заря отражалась в куполе Исаакиевского собора, золотила {4} шпиль Петропавловской крепо­сти. Спокойно и сурово смотре­ли в ночь дворцы, немые сви­детели былого величия России.... С запада, облегая горизонт, над­вигалась черная, тяжелая туча. Сверкали зарницы, слышались первые далекие раскаты грома. К городу приближалась гроза....


Глава 2.

^ В ГОРОДСКОМ ВОЕННОМ КОМИССАРИАТЕ

1. Первые события


Ежедневные сводки верховно­го командования красной армии, неуклонно свидетельствовали о молниеносном продвижении немцев вглубь страны. Пали Смоленск и Псков, были захва­чены прибалтийские страны. Немецкие передовые части ве­ли бои под Лугой, в 130 кило­метрах от Ленинграда. Красная армия фактически отказывалась драться, либо панически отсту­пая вглубь страны, либо сдава­ясь в плен целыми полками, ди­визиями и даже корпусами.

Народ отказывался защищать советскую власть, предполагая, что немцы дадут ему возмож­ность создать свое националь­ное правительство, которое осу­ществит народные чаяния. Од­нако, в скором времени эти надежды оказались разрушенны­ми.

Немецкая авиация ежедневно появлялась над Ленинградом, но по каким то соображениям не бомбила город. Ленинградское радио усиленно передавало но­вую песенку, квинтэссенцией которой являлись слова: «лю­бимый город может спать спо­койно!» (?).

В городе, во всех парках и скверах, рылись так называе­мые — «щели» — узкие окопы с досчатым или бревенчатым потолком, на который насыпал­ся слой земли. В подвалах на скорую руку устраивались бом­боубежища. Кое где возводи­лись укрепления с пулеметны­ми гнездами. На площадях, в садах и скверах устанавлива­лись зенитные орудия. Над го­родом были подняты загради­тельные аэростаты. На крышах и чердаках устанавливались де­журства, живущих в доме, для борьбы с возможными пожара­ми при бомбежке города.

После работы все служащие и рабочие, включая и женщин, должны были в «организован­ном порядке» (построившись в колонны), идти в заранее наме­ченные места для рытья щелей. Кроме того, по учрежденьям, заводам и организациям прово­дилась мобилизация для рытья окопов на подступах к городу, к ней привлекались и мужчины, и женщины, и совершенно зе­леная молодежь, включая даже детей-пионеров.

Людей выводили за город, где они целый день рыли, как {5} оказалось в дальнейшем, никому ненужные укрепления и противотанковые рвы, ночевали на земле под открытым небом, почти все голодали, т.к. в этой суете и беспорядке «некогда» было снабжать работающих продуктами питания.


Судьба этих людей была та­кова. Среди них было много убитых и раненых, ибо немец­кие самолеты без церемонии, в упор, поливали работающих из пулеметов, стремясь сорвать эти оборонительные работы. Часть этих лиц, — вывезенная дале­ко от города (например около Луги), в момент известной опе­рации немцев под Гатчиной, очутилась в окружении, попала в плен и, очевидно, находится сейчас, где то в эмиграции.


^ 2. Народное ополчение


Но самая большая трагедия была с так называемым «народ­ным ополчением». Нельзя не сказать о нем, ибо этот поли­тический блеф Сталина стоил народу сотен тысяч жизней, сотен тысяч напрасных жертв. Объявив начавшуюся войну — войной «отечественной», Кремль решил показать, что эта «оте­чественная» война ни чем не от­личается от народной войны 1812 года, или борьбы с поляка­ми в XVII веке, когда было создано знаменитое народное ополчение Минина и Пожарского. Необходимо было показать всему миру, что и в СССР весь народ как один поднялся на врага. Внешним выражением этого должна была явиться ор­ганизация «народного ополче­ния».


Практическая абсурдность этой затеи заключалась в том, что принципы добровольной ор­ганизации народного ополчения в XVII веке, при фактическом отсутствии, или крайней слабо­сти в тот момент, регулярной армии, ничего общего не имели с нашим временем и являлись тогда, видимо, единственной воз­можностью организации воору­женных сил. Даже ополчение и партизанские отряды в войне 1812 года представляли собой, по существу, боевые единицы организовавшиеся из различных контингентов, — находившихся по тем или иным причинам вне армии. Это обстоятельство, сов­местно с ярко выраженным принципом добровольности, и составляло их характерную чер­ту. Пусть читавшие «Войну и мир» Л. Н. Толстого вспомнят как, на каких началах и при ка­ких условиях создавалось это народное движение.

Советское «народное ополче­ние» ничего общего не имело с действительно добровольным народным движением. Неле­пость этой затеи проявилась в том, что ополчение состояло, главным образом, из контингентов уже и без того подлежащих мо­билизации в армию в начале {6} войны. Контингент, еще в тот момент не подлежащий призы­ву, находился в ополчении в подавляющем меньшинстве. В это время процесс мобилизации армии далеко еще не закончил­ся, ибо мобилизационный аппа­рат военных комиссариатов и соответствующих военных уч­реждений не мог «переварить» того количества людей, которое подлежало призыву. Лю­дей было более чем достаточно и никаких ополчений вообще не нужно было. Но политика тре­бовала декорации добровольной народной борьбы с врагом. И жертвой этого было, так на­зываемое «народное ополчение».

Инициатива создания «народ­ного ополчения» была проявле­на не снизу, т. е. она исходила не от народа, а была продикто­вана сверху. В связи с этим, бы­ла широко развернута пропагандная компания, ничем не от­личающаяся от всяких иных массовых кампаний, к которым так привык советский человек. Всех, так или иначе, теоретиче­ски способных носить оружие, вызывали по месту работы в партийные или профсоюзные комитеты, где подвергали со­ответствующей «обработке» и предлагали записаться в опол­чение. Колеблющимся в упор предлагали следующий неслож­ный силлогизм: «если вы лю­бите родину и преданы партии Ленина — Сталина, то вы, ко­нечно, хотите защищать ее с оружием в руках. Если вы не хотите, то значит вы чуждый нам человек, а может быть и враг?...» Каждый знал, что мог практически означать отказ и не многие шли на него.

Были собраны сотни тысяч людей. Плохо вооруженные и почти не обученные, они, во имя необходимой правительству по­литической декорации, должен­ствующей свидетельствовать о морально-политическом единст­ве страны, были брошены в са­мое пекло войны. Большинство из них погибло, расстрелянное и раздавленное немецкими тан­ками, много сдалось в плен, а остальные, в очень скором вре­мени, были расформированы и распределены по регулярным частям красной армии. Блеф с «народным ополчением», стоив­ший сотни тысяч жизней, так­же бесславно провалился, как провалилось знаменитое «народ­ное финское правительство», созданное во время войны с Финляндией.


^ 3. Первый вызов в комиссариат


Числившийся в запасе крас­ной армии, как специалист с использованием в военное вре­мя по профессии, я спокой­но ожидал своей судьбы.

Скоро выяснилось, что Инсти­тут, в котором я работал, соби­рается эвакуироваться на Урал и директор предложил мне вы­ехать вместе с Институтом. В этом направлении им были {7} предприняты соответствующие ша­ги, поданы в военное ведомство списки людей и.т. д.

24 июля, мне, из конторы домового управления, принесли по­вестку о явке в районный воен­ный комиссариат. В этот же день многие из друзей и знако­мых получили аналогичные повестки.

25 июля я пришел в комисса­риат. В нем была масса людей. Вызывали по фамилиям. Когда вызвали меня, я вошел в комна­ту и увидел, что в ней сидит молодой человек лет 25-ти, в полувоенной форме «а ля Ста­лин». Задав несколько незначи­тельных вопросов о возрасте, роде занятий и т. д. и осведомив­шись нет ли у меня родственни­ков заграницей, он написал на моей карточке — «подготовить для фронта». На мой вопрос, что это практиче­ски означает и на мои слова, что я сейчас уже забронирован за Институтом и собираюсь эва­куироваться с ним, он ответил, что это не его дело, «потом там разберутся», а он дает свое заключение для особой комиссии при городском военном комис­сариате.

Получив от него особый про­пуск для выхода из помещения военного комиссариата, я вы­шел на улицу.


Два слова о пропусках «на выход». Эта мера еще раз крас­норечиво свидетельствует о во­енном «энтузиазме» призывни­ков, о котором так много писали советская печать. Когда вас вы­зывали в военный комиссариат то вы могли беспрепятственно войти в него. Но выйти вы мог­ли только по пропуску, который вам выдавало лицо, беседовав­шее с вами. Без пропуска часо­вой, стоящий у выхода, вас не пропустит. Это, нововведение военного времени было создано по тем простым причинам, что многие придя по вызову в ко­миссариат и установив на месте чем «пахнет» этот вызов, преспокойно сбегали. Зная, что районные комиссариаты набирают, согласно заданию, определенное количество людей, он являлись «потом», когда нужда в них в данный момент миновала, ссылаясь, что были в отъезде, работали на окопах и т. д., почему и не могли явиться в время. Иные даже высказывали свои сожаления, что не смогли в этот раз вовремя явиться «на призыв горячо любимой родины».

Некоторые исчезали вообще и, надо сказать, что их в этот период военной суматохи, особенно никто не искал. Находились ловкачи, которые вдруг потом выплывали где-нибудь в дальних сибирских городах на хороших местах, имея специальные брони, обеспечивающие их от случайностей призыва. В этом глубоком тылу они прекрасно чувствовали се­бя всю войну.

{8} Будучи в то время недоста­точно искушен в этих «тонко­стях», проведя все лучшие го­ды жизни за научной работой и никогда не сталкиваясь с красной армией (за исключени­ем общей для всех окончивших высшие учебные заведения — допризывной подготовки), я все же решил, после комиссариата, справиться в Институте и пого­ворить с его директором, имев­шим крупный вес в правящих партийно-бюрократических кру­гах. Рассказав ему о моем вы­зове, я выразил полное недо­умение по поводу того, что же мне делать и какие «профилактические» меры должны быть приняты мною. Директор сказал мне, что этот вызов — ре­зультат неразберихи, что я за­бронирован за Институтом и на этом основании имею право по­слать всех к «чертовой бабуш­ке».

— Не тратьте времени зря на это дело — уверял он меня. — Я им покажу, где раки зиму­ют, если они попробуют вас тронуть Кто же на кафедре тогда останется? А от меня, ви­дите ли, требуют, несмотря на военное время, нормальной под­готовки кадров. Если получите еще повестку, то позвоните сра­зу ко мне, — сказал он, проща­ясь со мной.


^ 4. Снова в комиссариате


Прошло несколько дней. В три часа ночи, 3-го августа раз­дался звонок. Я открыл дверь. На пороге стоял дежурный дворник и неизвестный мне воен­ный, который под расписку дал мне новую повестку, пригла­шавшую меня явиться в город­ской военный комиссариат в 9 час. утра. Повестки разносились ночью, чтобы наверняка застать людей дома.

Рано утром я позвонил по те­лефону директору Института; его жена любезно мне ответила, что он сегодня утром вылетел на аэроплане в Москву по специ­альному вызову из соответст­вующего министерства (тогда еще — народного комиссариа­та). Потерпев неудачу, я позд­нее позвонил его заместителю. Того не оказалось, ни дома, ни в Институте. Создалось «угро­жающее» положение. Не пойти, по совету директора, я не мог, ибо меня представитель комис­сариата застал дома и найти законный повод для неявки и оформить ее — уже не было времени.

Без официальной санкции Института и вмешательст­ва дирекции, не идти было нельзя. Я избрал самый нор­мальный путь, который был бы наиболее естественен для всех людей, если они имеют дело то­же с нормальными людьми. Я решил пойти и объяснить соз­давшееся положение, полагая, что действия военных чинов­ников в СССР подчинены хотя бы до известной степени логике и здравому смыслу.

{9} Но я ошибся. В военном ко­миссариате, как всегда, было много народа. Выяснить зачем меня вызвали мне не удалось. Сдав свою повестку, я стал ждать. Скоро меня позвали...

В большой залитой солнцем комнате, у письменного стола, сидела группа военных. На председательском месте, в цент­ре, находился майор, с двумя орденами на груди, полученны­ми им, как я узнал впоследст­вии, за финскую кампанию. Мне предложили сесть. Просмотрев мою учетную карточку, майор обратился ко мне:

— Товарищ Константинов, вы в армии до сих пор не служили. Вы числитесь у нас, как специ­алист, но сейчас мы вас исполь­зовать по специальности не мо­жем. Нам нужны строевые ко­мандиры. Поэтому мы хотим вас послать на трехмесячные курсы командного состава, на которых вы переквалифицируетесь в строевого командира.

— И кем же я буду потом, — осведомился я.

— Командиром стрелкового взвода — коротко ответил он.

Я возмутился.

— Товарищ майор, неужели у нас так много квалифицирован­ных ученых, что вы посылае­те их командирами стрелковых взводов? Учтите, что моя спе­циальность применима в армии. Специалистов по моей профес­сии и моей квалификации в Ле­нинграде всего три человека.

Недавно вы двух моих студен­тов, учившихся у меня, послали в армию работать по специаль­ности, а меня посылаете «учить­ся» на командира взвода!

— Что же делать, — возра­зил майор — нам не нужны сейчас ученые, а нужны солда­ты.

— Но ведь это весьма близо­рукая точка зрения!

— Вам не дано право оцени­вать действия военного коман­дования, — вспылил майор.

— Товарищ майор, разреши­те вопрос, — обратился к майо­ру молодой капитан с интелли­гентным лицом, сидевший на конце стола и с явным сочувст­вием ко мне наблюдавший эту сцену.

— Пожалуйста....

— Товарищ Константинов, — обратился ко мне капитан, — вам уже за 30 лет?....

— Да...

— Вы занимались когда ли­бо спортом?...

— Очень мало и в ранней мо­лодости....

— Каким именно?

— Водным спортом....

— И только?...

— Да....

— Товарищ майор, — обра­тился он к председателю, — я думаю, что едва ли здесь, что либо получится....

— Ничего справится — про­бурчал майор.

— Товарищ майор, — снова заговорил я, — ведь я же {10} забронирован за Институтом...

И в кратких словах я изло­жил ему суть дела.

— Все это может быть и так, — сказал майор, — но дело в том, что данная комиссия имеет право действовать самостоя­тельно, да и кроме того у меня нет сейчас на вас соответствую­щих бумаг. Они к нам не посту­пали. Через неделю вы должны явиться в школу и за эту неде­лю пусть ваш директор выяс­нит этот вопрос. Но вообще все должны идти сражаться! От­дайте ваш паспорт, вот вам удостоверение о мобилизации и направление в школу. Явитесь в нее 10 августа. На здоровье вы, конечно, не жалуетесь?....

Разговор был окончен.

Я вышел на улицу. Остава­лась надежда, что в имевший­ся семидневный срок эта неле­пость будет исправлена. Но где то в глубине души росла уве­ренность непоправимости слу­чившегося.


Глава 3.

^ В ОФИЦЕРСКОЙ ШКОЛЕ

1. «Помощь» майора


Я пришел домой усталый и разбитый. Меня снова окружи­ла привычная обстановка. Пол­ки с книгами, письменный стол; на нем корректура моей послед­ней работы, не успевшей выйти до войны. Шкаф с рукописями лекций и архивные материалы..

Знакомая, привычная, уютная, но вместе с тем, и рабочая обстановка, необходимая для вся­кого работника напряженного умственного труда. Несколько научных книг и десятки статей были созданы в этих стенах.

Передо мной, несмотря на вой­ну, благодаря моей редкой специальности, открывалась широкое поле деятельности. Я не лю­бил советскую власть, считая ее антинародной, но любил свое де­ло — чувство, которое поймет всякий специалист. Это дело бы­ло, вместе с тем, единственной отрадой в подневольной жизни советского человека.

В моем распоряжении оста­валась неделя. За этот промежу­ток времени я должен был раз­вить максимум энергии, чтобы исправить явно нелепое реше­ние «особо компетентной» воен­ной комиссии.

Но и эта надежда рухнула са­мым неожиданным образом.

В первую же ночь, после по­сещения мною военного комис­сариата, в моей квартире снова раздался звонок и мне снова бы­ла вручена повестка о явке к 8 часам следующего дня.

Когда я пришел в комиссари­ат, там еще почти никого не было. Дежурный, проверив мои бумаги, сообщил мне:

— Видите ли, со вчерашнего дня произошли некоторые перемены и вы направляетесь в такую же, но другую школу; явиться вы должны туда не {11} че­рез неделю, а к 10 часам утра, сегодня. В случае опоздания, вы подлежите суду военного три­бунала....

Все было слишком ясно. Я по­нял кто постарался за меня. Очевидно, мое поведение не понра­вилось председателю «особо компетентной» комиссии и он решил меня доконать.


^ 2. В новой обстановке


Нас собралось в школе около трехсот человек. Научные работники, артисты, юристы, хо­зяйственники, учителя — груп­па интеллигентов, включающая самые разнообразные специаль­ности, с весьма значительной прослойкой людей с высшим обра­зованием.

Занятия сводились к беско­нечным маршировкам и похо­дам по улицам города, к изуче­нию основных видов пехотно­го оружия и стрельбы из него; затем теория и практика шты­кового боя, элементы тактики в пределах взвода и роты, воен­ная топография и, разумеется, бесконечные политзанятия, без которых никогда и нигде нельзя обойтись.

День был построен так, чтобы люди не могли ни о чем поду­мать. В 6 с половиной утра — «подъем», в 7 с четвертью — завтрак, в 8 — начало занятий, в 12 — обед, затем час отдыха, снова занятия до 6 вечера, потом ужин, часы, так называемой, «самоподготовки» и в 10 с поло­виной часов вечера — отбой. И так каждый день.

Это расписа­ние прерывалось какими-нибудь ночными походами и карауль­ной службой в ближайших к школе районах города.

Так как среди нас были боль­шей частью люди никогда не служившие в армии, то вполне понятно, что далеко не все из них смогли вынести этот, в достаточной степени, напряжен­ный «рабочий день». Но отсева почти не было. Людей предпочи­тали держать в школьном госпитале, но не демобилизовывали, несмотря на их явную непригодность. С момента объявления войны медицинские комиссии почти никого не браковали, поэ­тому, в армию попадали элемен­ты совершенно непригодные для несения строевой службы.


^ 3. Комиссары нервничают


7 сентября начались налеты немецкой авиации на Ленинград.

В прекрасный осенний сол­нечный день, в послеобеденное время, немецкая авиация раз­бомбила, так наз. «Бадаевские склады», в которых были сосре­доточены запасы продовольст­вия для города. Ленинград по милости советских головотяпов, остался без продовольствия. Одновременно, немецкие войска подошли к городу и стали вести бои вокруг него. Начались не­престанные, дневные и ночные, налеты немецкой авиации.

В городе стал чувствоваться {12} недостаток продуктов питания. Еще немного и должен был на­чаться настоящий голод. Политзанятия, которые вел комиссар школы, стали превращаться в истерические речи по текущему моменту. Все больше и боль­ше стало напоминаний о «вели­ком русском народе», о его ге­роизме, об отечественной войне 1812 года, о Минине и Пожар­ском, о Суворове, о Кутузове, о Великом князе Александре Невском, и даже об.... Иване Сусанине.

Выступления комиссара превращались в какие то рыдания без слез. Чувствова­лась полнейшая растерянность и недоумение от той катастро­фической картины, которая соз­далась на трет