Сочинение: Эпоха Возрождения

Контрольнаяработа по «Этике»

Тема «Эпохавозрождения»

План

1.Христианство

2. Эпоха возрождения.

1. ХРИСТИАНСТВО

Подводя итогидохристианской этики в Древней Греции, мы видим, что, несмотря на различие вобъяснениях нравственности греческими мыслителями, они сходились в одном.Источником нравственных побуждений в человеке они признавали его природныенаклонности и его разум. В истинной сущности этих наклонностей они едва лиотдавали себе ясный отчет. Но они учили, что благодаря своему разуму человек,живя общественной жизнью, естественно, развивает в себе и укрепляет своинравственные наклонности, полезные для поддержания необходимой емуобщественности, а потому они не искали помощи человеку извне, в сверхприродныхсилах.

Такова была сущностьучения Сократа, Аристотеля, отчасти даже Платона и первых стоиков, причемАристотель уже пытался построить нравственность на естественнонаучной основе.Только Платон внес в нравственность полурелигиозный элемент. Но, с другойстороны, Эпикур, может быть в противовес Платону, выдвинул новое начало:разумное стремление человека к счастью, к удовольствию, и он старалсяпредставить искание счастья как главный источник нравственного в мыслящемчеловеке.

Утверждая, что правильнопонятое стремление человека к личному счастью, к полноте жизни являетсянравственным двигателем, Эпикур был, конечно, прав: человек, понявший вполне,насколько общительность, справедливость и доброе равенственное отношение клюдям ведет к счастливой жизни каждого, а также и всего общества, не будетбезнравственным; другими словами, человек, признавший равенство всех и дошедшийпутем жизненного опыта до отождествления своих выгод с выгодами всех, бесспорноможет найти в таком понимании личного счастья опору для своей нравственности.Но, утверждая, что разумное искание счастья само приведет человека кнравственному отношению к другим, Эпикур без всякой нужды суживалдействительные основы нравственности. Он забывал, что в человеке, какую бы даньон ни платил эгоизму, существуют еще привычки общительности; в нем есть такжепонятие о справедливости, ведущее к признанию до некоторой степени равноправиялюдей, и есть, наконец, даже у людей, очень низко упавших нравственно, смутноесознание идеала и нравственной красоты.

Эпикур, таким образом,уменьшал значение общественных инстинктов человека и помогал ему ставитьпрактическую «рассудительность» на место справедливо мыслящего разума, без чегоне может быть в обществе прогрессивного развития. А с другой стороны, онупускал из вида влияние среды и деления на классы, которое становитсявраждебным нравственности, когда пирамидальное строение общества позволяетодним то, что запрещает другим.

Действительно, вотсутствии нравственного идеала, ставящего равенство людей и справедливость какцель нравственности, последователи Эпикура, довольно многочисленные в империиАлександра Македонского, а впоследствии и в Римской империи, находилиоправдание своего равнодушия к язвам общественного строя.

Протест против язвтогдашнего общества и против упадка общественности был неизбежен. И он явился,как мы видели, сперма в учениях стоиков, а затем в Христианстве.

Уже в V веке до началанашего летосчисления начались войны Греции с Персией, и эти войны понемногупривели к полному упадку того строя вольных городов республик Древней Греции, вкотором науки, искусство и философия достигли высокого развития. Затем в IVстолетии создалось Македонское царство и начались походы Александра Великого вовнутрь Азии. Цветущие, независимые демократии Греции обращались тогда вобласти, подчиненные новой завоевательной империи: и завоеватели, приводя свостока рабов и привозя оттуда награбленные богатства, вместе с тем вводилицентрализацию и неизбежные при централизации политический деспотизм играбительский дух наживы. Мало того, богатства, ввозившиеся в Грецию, привлеклив нее грабителей с запада, и уже в конце III века до начала нашеголетосчисления началось завоевание Греции Римом.

Рассадник знания иискусства, каким была Древняя Эллада, обратился теперь в провинциюзавоевательной Римской империи. Гнетом науки, горевший в Греции, угас на многиестолетия. Из Рима же распространилось во все стороны грабительскоецентрализованное государство, где роскошь высших классов строилась на рабскомтруде покоренных народов и где разврат высших, правящих классов доходил докрайних пределов.

Протест в таких условияхбыл неизбежен, и он явился — сперва в виде отголосков новой религии — буддизма,зародившегося в Индии, где шло такое же разложение, как и в Римской империи, азатем, лет четыреста спустя, в виде христианства, в Иудее, откуда оно перешло вМалую Азию, переполненную греческими колониями, а затем и в самый центрримского владычества, в Италию.

Легко понять, какоевпечатление, особенно на бедные классы, должно было произвести появление этихдвух учений, имеющих между собою так много общего. Вести о новой религии,зародившейся в Индии, начали проникать в Иудею и в Малую Азию уже в последниедва столетия до начала нашего летосчисления. Шла молва, что, движимыйпотребностью новой веры, царский сын Гаутама расстался со своим дворцом имолодой женой, сбросил с себя царские одежды, отказался от богатства и власти истал слугою своего народа. Живя подаянием, он учил презрению к богатству ивласти, любви ко всем людям — друзьям и врагам, он учил жалости ко всем живым существам,проповедовал кротость и признавал равенство всех званий, включая и самыенизшие.

Среди народов, измученныхвойнами и поборами, оскорбляемых в своих лучших чувствах власть имущими, учениеБудды Гаутамы быстро нашло многочисленных последователей, и понемногу онораспространилось из северной Индии на юг и на восток по всей Азии. Десяткимиллионов людей обращались в буддизм.

То же самое произошло летчетыреста спустя, когда подобное, но еще более возвышенное учение христианствастало распространяться из Иудеи по греческим колониям в Малой Азии, затемпроникло в Грецию, а оттуда перешло в Сицилию и Италию.

Почва для новой религиибедноты, восставшей против разврата богатых, была хорошо подготовлена. А затемстихийное переселение целых народов из Азии в Европу, начавшееся в то же времяи продолжавшееся целых двенадцать столетий, навело такой ужас на умы, чтопотребность в новой вере могла только усилиться.

Среди переживавшихсятогда ужасов даже трезвые мыслители теряли веру в будущее человечества; массыже видели в этих нашествиях дело Злой Силы; в умах людей невольно возникалопредставление о «кончине мира», и люди тем охотнее искали спасения в религии.

Главное отличиехристианства и буддизма от предшествовавших им религий было в том, что вместожестоких, мстительных богов, велениям которых должны были покоряться люди, этидве религии выдвинули — в пример людям, а не в устрашение — идеальногобого-человека, причем в христианстве любовь божественного учителя к людям — ковсем людям без различия племен и состояний, а особенно к низшим,— дошла досамого высокого подвига, до смерти на кресте, ради спасения человечества отвласти Зла.

Вместо страха передмстительным Иеговой или перед богами, олицетворявшими злые силы природы,проповедовалась любовь к жертве насилия, и нравственным учителем в христианствебыло, не мстительное божество, не жрец, не человек духовной касты и даже немыслитель из числа мудрецов, а человек из народа. Если основатель буддизмаТуатамабыл еще царский сын, добровольно ставший нищим, то основателем христианстваявлялся плотник, оставивший дом и родных и живший, как живут «птицы небесные»,в ожидании близкого пришествия «Грозного Суда». Жизнь этих двух учителейпротекала не в храмах и не в академиях, а среди бедноты, и из той же бедноты, ане из служителей в храмах, вышли апостолы Христа. И если впоследствии вхристианстве, как и в буддизме, сложилась «Церковь», т. е. правительство«избранных», с неизбежными пороками всякого правительства, то это представлялопрямое отступление от воли обоих основателей религии, как бы ни старались потомоправдать это отступление ссылками на книги, написанные много лет спустя послесмерти самих учителей.

Другой основной чертойхристианства, которая составила главным образом его могущество, было то, чтооно выставило руководящей нитью в жизни человека не личное его счастье, асчастье общества, и следовательно, идеал — идеал общественный, за которыйчеловек способен был бы отдать свою жизнь (см., например, главы евангелияМарка). Идеалом христианства были не спокойная жизнь греческого мудреца и невоенные или гражданские подвиги героев Древней Греции и Рима, а проповедник,восставший против безобразий современного ему общества и готовый идти на смертьза проповедь своей веры, состоящей в справедливости ко всем, в признанииравноправия всех людей, в любовном отношении ко всем, как своим, так и чужим,и, наконец, в прощении обид — в противовес всеобщему тогда правилуобязательного отмщения обид.

Именно эти основыхристианства — особенно равноправие и прощение обид — очень скоро началисмягчаться в проповедях новой веры, а потом и совсем стали забываться.

В христианство, точно также как и во все нравственные учения, очень скоро — уже во времена апостольские— вкрался оппортунизм, т. е. учение «блаженной середины». И совершилось это темлегче, что в христианстве, как и в других религиях, создалось ядро людей,утверждавших, что они, на которых лежит совершение обрядов и таинств, сохраняютучение Христа во всей его чистоте и ведут борьбу против постоянно возникающихложных его толкований.

Нет сомнений, чтоуступчивость апостолов объяснялась также до некоторой степени жестокимипреследованиями, которым подвергались первые христиане в Римской империи, покахристианство не стало государственной религией; и возможно, что уступкиделались только для видимости, тогда как внутреннее ядро христианских общиндержалось учения во всей его чистоте. Действительно, длинным рядом тщательныхисследований теперь установлено, что те четыре евангелия, которые были признаныцерковью наиболее достоверными изложениями жизни и учений Христа, а также«Деяния» и «Послания» апостолов — в дошедших до нас редакциях — были написаныне раньше, чем между 60 и 90 годами нашего летосчисления, а может быть, ипозднее — между 90 и 120 годами. Но и тогда евангелия и послания были ужесписками с более древних записей, которые переписчики обыкновенно дополнялидошедшими до них преданиями.

Но именно в эти годы шлижесточайшие гонения Римского государства против христиан. Казни в Галилееначались уже после восстания Иуды Галилеянина против римского владычества в 9году нашего летосчисления; а затем еще более жестокие гонения против иудеевначались после восстания в Иудее, продолжавшегося с 66 по 71 год, причем казнисчитались уже сотнями.

Ввиду таких гоненийхристианские проповедники, готовые сами погибнуть на кресте или на костре,естественно, могли в своих посланиях к верующим делать второстепенные уступки,чтобы не подвергать преследованиям молодые еще христианские общины. Так,например, слова «отдайте Кесарево Кесарю, а Божие Богу», на которые так любятссылаться власть имущие, могли попасть в евангелие как незначительная уступка,не нарушавшая сущности учения, тем более что христианство проповедовалоотречение от всяких житейских благ. Вместе с тем, зародившись на востоке,христианство подверглось влиянию его верований в одном очень важномнаправлении. Религии Египта, Персии и Индии не довольствовались простымочеловечением сил природы, как это делало греческое и римское язычество. Онивидели в мире борьбу двух равносильных начал — Добра и Зла, Света и Тьмы, и туже борьбу они переносили в сердце человека. И это представление о двухвраждебных силах, борющихся за преобладание в мире, понемногу вошло вхристианство как основное его начало. А затем представлением о могучем диаволе,овладевающем душою человека, христианская церковь широко пользовалась в течениемногих веков, чтобы с невероятной жестокостью истреблять тех, кто дерзалкритиковать ее ставленников.

Таким образом, церковьпрямо отвергла в жизни доброту и всепрощение, проповедовавшиеся основателемхристианства и составлявшие его отличие от всех других религий, кромебуддийской. Мало того, в преследовании своих противников она не знала пределовжестокости.

Затем последователиХриста — даже самые близкие — пошли еще дальше по пути отступления. Все более иболее отдаляясь от первоначального учения, они дошли до того, что христианскаяцерковь вступила в полный союз с царями; так что в глазах «князей церкви»истинные учения Христа стали даже считаться опасными; до того опасными, что взападной церкви не позволялось издавать Евангелие иначе как на совершенно непонятном народу латинском языке, а в России — на малопонятном старославянском.

Но хуже всего было то,что, обратившись в государственную церковь, официальное христианство забылоосновное отличие христианства от всех предшествовавших религий, кроме буддизма.Оно забыло прощение обид и мстило за всякую обиду не менее восточных деспотов.Наконец, представители церкви скоро стали такими же владельцами крепостных, каки светское дворянство, и постепенно они приобрели такую же доходную судебнуювласть, как и графы, герцоги и короли, причем в пользовании этой властью князьяцеркви оказались такими же мстительными и алчными, как и светские владыки.Когда же в XV и XVI столетиях стала развиваться централизованная власть королейи царей в возникавших тогда государствах, церковь своим влиянием и богатствамивезде помогала созданию этой власти и своим крестом осеняла таких звероподобныхвладык, как Людовик XI, Филипп II и Иван Грозный. Всякое сопротивление своейвласти церковь наказывала с чисто восточной жестокостью — пытками и костром,для чего западная церковь создала даже особое учреждение — «Святую» Инквизицию.

Уступки светским властям,которые делались первыми последователями Христа, далеко увели, стало быть,христианство от учения его основателя. Прощение личных обид было забыто какненужный балласт, и, таким образом, было отвергнуто то, что составляло основноеотличие христианства от всех предшествующих религий, кроме буддизма.

Действительно, есливсмотреться без предрассудков не только в предшествовавшие религии, но даже внравы и обычаи самого первоначального родового быта у дикарей, то мы находим,что во всех первобытных религиях и в самых первобытных общежитиях уже считалосьи теперь считается правилом не делать ближнему, т. е. человеку своего рода,того, чего не желаешь себе. На этом правиле уже многие тысячелетия строилисьвсе человеческие общества; так что, проповедуя равенственное отношение к людямсвоего рода, христианство не вносило ничего нового.

Действительно, уже втаком древнем памятнике родового быта, как Ветхий Завет, мы находим правило:«Не мсти и не имей злобы на сынов народа твоего, но люби ближнего твоего, каксамого себя». Так сказано было от имени Бога в третьей книге Моисеевой (Лев.19, 18). И то же правило прилагалось к пришельцу: «… пришлец, поселившийся увас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя; ибо и вы былипришельцами в земле Египетской» (Лев. 19, 34). Точно такое же утверждениеевангелистов, что нет выше заслуги, как положить душу свою за соплеменников,так поэтически выраженное в Евангелии от Марка (гл. 13), даже этот призыв неможет быть признан отличительной чертой христианства, так как самопожертвованиеради своих сородичей восхвалялось у всех язычников, а зашита своих близких сриском для жизни — обычное явление не только у самых диких племен, но и убольшинства общественных животных.

То же следует сказать облаготворительности, которая нередко представляется отличительной чертойхристианства в противоположность языческой древности. Между тем уже в родовомбыте отказать сородичу или даже чужеземцу-страннику в убежище или же неразделить с ним трапезы всегда считалось и по сию пору считается преступлением.Я упоминал уже в 3 главе о том, что случайно обедневший бурят по праву кормитсяу каждого из своих сородичей по очереди, а также то, что жители Огненной Земли,африканские готтентоты 70 и все другие «дикари» поровну делят между собойвсякий кусок пищи, полученный в подарок. А потому если в Римской империи,особенно в городах, такие обычаи родового строя действительно исчезли, то вэтом следует винить не язычество, а весь политический строй завоевательнойимперии. Однако, в языческой Италии во времена Нумы Помпилия и затем гораздопозже, во времена империи, были сильно развиты коллегии (collegia), т. е.союзы, ремесленников, которые в последствии, в средние века, назывались«гильдиями», и причем в коллегиях практиковалась та же обязательнаявзаимопомощь и существовали обязательные общие трапезы в известные дни и т. д.,которые впоследствии составляли отличительную черту всякой гильдии. А потомуявляется вопрос: действительно ли римскому дохристианскому обществу чужда былавзаимопомощь, как это утверждают некоторые писатели, указывающие на отсутствиегосударственной и религиозной благотворительности? Потребность в таковой несказалась ли вследствие ослабления цеховой организации «коллегий» по мереусиления государственной централизации?

Мы должны, следовательно,признать, что, проповедуя братство и взаимопомощь внутри своего народа,христианство не вносило никакого нового нравственного начала. Но гдехристианство и буддизм действительно вносили новое начало в жизнь человечества,это в требовании от человека полного прощения сделанного ему зла. До тех порродовая нравственность всех народов требовала мести — личной и даже родовой —за всякую обиду: за убийство, за увечье, за нанесенную рану, за оскорбление. Учениеже Христа в его первоначальной форме отрицало и месть, и судебноепреследование, требуя от обиженного отказа от всякого «возмездия» и полного«прощения» обиды — и не раз и не два, а всегда, -во всяком случае. В словах «Немсти врагам» — истинное значение христианства.

Но главный завет Христа,повелевавший отказываться от мщения, христиане очень скоро отвергли. Апостолыуже держались его лишь в очень смягченной форме. «,… Не воздавайте злом за злоили ругательством за ругательство; напротив, благословляйте»,—писал апостолПетр в своем Первом, послании (3, 9). Но уже у апостола Павла встречается лишьслабый намек на прощение обид, да и тот облечен в эгоистическую форму: «Итак,неизвинителен ты, всякий человек, судящий другого, ибо тем же судом, какимсудишь другого, осуждаешь себя» (Рим, 2, 1). Вообще вместо определенныхпредписаний Христа, отрицавших месть, у апостолов является робкий совет«отложить месть» и общая проповедь любви. Так что, в конце концов, месть посуду даже в самых жестоких формах стала необходимой сущностью того, чтоназывается справедливостью в христианских государствах и в христианской церкви.Недаром на эшафоте священник сопровождает палача.

То же самое произошло и сдругим основным началом в учении Христа. Его учение было учением равенства. Раби свободный римский гражданин одинаково были для него братья, сыны божий.«… Кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом»,— учил Христос (МК.10, 44). Но уже у апостолов мы находим иное. • Рабы и подданные равны со своимигосподами… «во Христе». В действительности же повиновение подданныхустановленным властям «со страхом и трепетом» как ставленникам божиим иповиновение рабов своим господам возводятся апостолами Петром и Павлом восновную христианскую добродетель; причем хозяевам рабов те же два апостоласоветуют только более мягкое обращение со своими слугами, а вовсе не отказ отрабовладельческих прав, даже если хозяевами рабов окажутся «верные ивозлюбленные», т. е. обращенные в христианство.

Советы апостолов можно,конечно, объяснять их желанием не подводить своих последователей под казнизверствовавших в то время римских императоров. Но своей проповедью повиновенияозверевшим кесарям как ставленникам божиим, т. е. признание этих зверей божиимиставленниками, христианство нанесло себе удар, от которого не может оправитьсяи поныне. Оно перестало быть религией распятого Христа, чтобы стать религиейгосударства.

В результате рабство ирабское подчинение власти, оба поддерживаемые церковью, продержались впродолжение одиннадцати веков — вплоть до первых городских и крестьянскихвосстаний XI и XII веков. Иоанн Златоуст, папа Григорий, которого церковьназвала Великим, и разные люди, причисленные церковью к святым, одобрялирабство, а «блаженный» Августин даже оправдывал его, утверждая, что рабамистали грешники за свои грехи. Даже сравнительно либеральный философ ФомаАквинат утверждал, что рабство — «божественный закон». Только некоторыерабовладельцы отпускали на волю своих рабов и некоторые епископы собиралиденьги, чтобы выкупать рабов. И только с началом крестовых походов рабы,нашивая на рукаве крест и идя на восток для завоевания Иерусалима, освобождалисьот своих владельцев.

За церковью явно илимолчаливо шло и большинство философов. Только в XVIII веке, накануне<Великой> французской революции, раздались голоса свободномыслящих противрабства. Революция, а не церковь уничтожила рабство во французских колониях икрепостное состояние в самой Франции. В течение же всей первой половины XIXвека торговля рабами-неграми процветала в Европе и в Америке — и церковьмолчала. Только в 1861 году уничтожение в России рабства, называвшегосякрепостным правом, подготовленное заговорами декабристов в 1825 году,петрашевцев — в 1848 году и крестьянскими бунтами 50-х годов, вызвавшими средидворянства страх новой пугачевщины, стало свершившимся фактом; а в 1864 годууничтожение рабства произошло и в «глубоко религиозных» Соединенных Штатах.После кровопролитной войны с рабовладельцами рабов объявили свободными, но имне дали для пропитания даже клочка обрабатывавшейся ими земли.

В борьбе с жадностьюрабовладельцев и торговцев рабами христианство оказалось бессильным. Рабствопродолжало держаться, пока усиленная производительность машин не далавозможности наживаться наемным трудом быстрее, чем трудом рабов и крепостных, ипока сами рабы не начали восставать.

Таким образом, дваосновных завета христианства — равенство и прощение обид — были отвергнуты егопоследователями и вероучителями. И потребовалось пятнадцать веков, прежде чемнекоторые писатели, порвав с религией, решились признать один из этих заветов —равноправие — основой гражданского общества.

Наконец, необходимоуказать еще на то, что христианство подтвердило веру в диавола и его воинствокак могучих соперников Добра. Вера в могущество Злой Силы особенно утвердиласьв те времена, когда совершались великие переселения народов; и церковь широковоспользовалась впоследствии этой верой, чтобы истреблять тех «слуг диавола»,которые осмеливались критиковать ее руководителей. Мало того: римская церковьотнеслась даже к христианскому воспрещению мести как к ошибке слишком доброгоУчителя и поставила на место милосердия свой меч и костры для истребления тех,кого она признавала еретиками.

2. ЭПОХАВОЗРОЖДЕНИЯ

Средние века — ЭпохаВозрождения. Как ни преследовали христиан в Римской империи и как малочисленныни были христианские общины в течение первых веков, христианство продолжалозавоевывать умы сперва в Малой Азии, а потом в Греции, Сицилии, Италии ивообще.в Западной Европе. С одной стороны, оно являлось протестом против всейтогдашней жизни в Римской империи и против идеалов этой жизни, в которойзажиточность правящих классов строилась на отчаянной нищете крестьян игородского пролетариата, а «культура» зажиточных людей сводилась к развитиюудобств жизни и к некоторому внешнему лоску с полным пренебрежением к высшимдуховным потребностям, умственным и нравственным. Но уже тогда многиетяготились изысканностью удовольствий в высших классах, соединенной со всеобщейгрубостью нравов, а потому не только беднота, которой христианство обещалоосвобождение, но и некоторые отдельные люди из свободных и богатых классовискали в христианстве более одухотворенной жизни.

Одновременно развивалось,однако, и недоверие к человеческой природе. Оно намечалось уже в греко-римскоммире со времени Платона и его последователей. Теперь же, под влиянием мрачныхусловий жизни во время великого переселения народов, безобразий римскогообщества, а также влияний с востока, развивался пессимизм: терялась вера ввозможность достигнуть лучшего будущего усилиями самого человека. Слагаласьуверенность в торжестве злой силы на земле; и люди охотно искали утешения ввере в загробное существование, где больше не будет земного зла и страданий.

В таких условияххристианство приобретало все большую и большую власть над умами. Нозамечательно то, что существенного изменения в строе жизни оно не произвело.Действительно, оно не только не породило новых форм жизни, сколько-нибудьшироко распространенных, но оно помирилось, как раньше делало язычество, сримским рабством, с нормандским крепостным правом и с безобразиями римскогосамодержавия. Христианские

священнослужители скоростали даже опорой императоров. Имущественные неравенства и политическоеугнетение остались те же, что и прежде, а умственное развитие обществазначительно понизилось. Новых форм общественности христианство не выработало. Всущности, ожидая скорого конца мира, оно об этом мало заботилось, так чтопрошло более тысячи лет, прежде чем в Европе, сперва по берегам Средиземногоморя, а потом и внутри материка, начал вырабатываться — из совершенно другихисточников — новый строй жизни в городах, объявлявших себя независимыми. В этихновых центрах свободной жизни, подобных в этом отношении вольным городамДревней Греции, началось и возрождение наук, заглохших было в Европе со временМакедонской и Римской империй.

Во времена апостольскиепоследователи Христа, жившие в ожидании скорого второго пришествия, заботилисьглавным образом о распространении учения, обещавшего людям спасение. Ониспешили разнести «благую весть» и, если нужно, погибали мученической смертью.Но уже во II веке христианского летосчисления начала создаваться христианская«церковь». Известно, как на Востоке новые религии легко разбиваются намножество толков. Каждый по-своему истолковывает возникающее учение и страстнодержится своего толкования, и христианству грозило такое же раздробление, темболее что в Малой Азии и Египте, где оно особенно развивалось, к нему все времяпримешивались другие вероучения: буддизм и древнее язычество. Вследствие этогоуже с ранних пор учителя христианства стремились создать по ветхозаветномупримеру «церковь», т. е. тесно сплоченную группу наставников, хранящих учение вего истинной чистоте или, по крайней мере, в единообразной форме.

Но раз создались церквикак хранительницы учения и его обрядов, создавалось, так же как в буддизме, содной стороны, монашество, т. е. удаление части учителей от общества, а сдругой стороны, слагалась особая, могучая каста, духовенство, и шло сближение этойкасты со светской властью. Охраняя то, что она считала чистотой веры, и,преследуя то, что она считала ее искажением и преступной ересью, церковь скородошла в своих преследованиях «отступников» до крайней жестокости. И ради успехав этой борьбе она сперва искала, а потом уже требовала поддержки от светскихвластей, которые в свою очередь требовали от церкви благосклонного к себеотношения и поддержки религией своей тиранической власти над народом.

Таким образом, забываласьосновная мысль христианского учения — его скромность, его «дух смиреномудрия».Движение, начавшееся как протест против безобразий власти, становилось теперьорудием этой власти; благословение церкви не только прощало правителям ихпреступления, оно представляло эти преступления как исполнение велений Бога.

Вместе с тем христианскаяцерковь употребляла все усилия, чтобы помешать изучению христианами «языческойстарины». Памятники и рукописи Древней Греции — единственные в то времяисточники знания — истреблялись, так как церковь видела в них только «гордость»и «неверие», внушаемые диаволом, и запреты ее были так строги и так совпадали собщим духом нетерпимости христианства, что некоторые писания греческихмыслителей совершенно исчезли, и дошли они до Западной Европы лишь потому, что сохранилисьу арабов в арабских переводах. Так старательно вытравлялась христианами«эллинская мудрость».

Тем временем, однако,феодальный строй с его крепостным правом, водворившийся в Европе после развалаРимской империи, начал разлагаться, особенно со времени крестовых походов ипосле ряда серьезных крестьянских восстаний в городах. Благодаря сношениям сВостоком и усиливавшейся морской и сухопутной торговле в Европе понемногусоздавались города, в которых наряду с развитием торговли, ремесел и искусств развивалсядух свободы, и начиная с X века эти города начали свергать власть своихсветских владык и епископов. Такие восстания стали быстро распространяться.Жители восставших городов сами вырабатывали «хартии», или «записи», своихвольностей и заставляли правителей признать и подписать эти хартии, или же онипросто выгоняли своих владык, клялись между собой соблюдать свои новые записивольностей. Горожане прежде всего отказывались признавать княжеский илиепископский суд и сами избирали своих судей; они создавали свою городскуюмилицию для защиты города и назначали ей начальника; и, наконец, они вступали всоюзы, в федерации с другими такими же вольными городами. Многие городаосвобождали также окрестных крестьян от крепостного ига светских и духовныхвладельцев, посылая деревням на помощь свои городские милиции. Так делала,например, Генуя уже в X веке. И понемногу освобождение городов и возникновениевольных коммун распространилось по всей Европе: сперва в Италии и в Испании,потом, в XII веке, во Франции, в Нидерландах, в Англии и, наконец, по всейсредней Европе, вплоть до Богемии, Польши и даже до Северо-Западной России, гдеНовгород и Псков с их колониями в Вятке, Вологде и др. существовали как вольныенародоправства в продолжение нескольких столетий. В вольных городахвозрождалось, таким образом, то свободное политическое устройство, благодарякоторому за полторы тысячи лет перед тем пышно развилась образованность вДревней Греции. Теперь то же самое повторилось в вольных городах Западной иСредней Европы.

И вместе с зарождениемновой свободной жизни началось возрождение знания, искусства, свободомыслия,которое получило в истории название эпохи Возрождения.

Вдаваться здесь в разборпричин, которые привели Европу сперва к Возрождению {Ренессанс}, а затем, в XVIи XVII веках, к так называемой эпохе Просвещения, я, однако, не стану не толькопотому, что об этом пробуждении человеческого ума от долгой дремоты есть многопрекрасных работ и даже краткий их обзор далеко увел бы нас от нашейнепосредственной цели. Но мне пришлось бы рассмотреть — гораздо подробнее, чемэто делалось до сих пор,— не только то влияние на развитие наук и искусств,какое имело открытие памятников древнегреческой науки, искусства и философии,равно как и влияние дальних плаваний и путешествий, предпринимавшихся в этигоды торговли с Востоком, открытие Америки и т. д., но также и влияние новыхформ общественной жизни, сложившейся тогда в вольных городах. Затем необходимобыло бы также показать, как эти новые условия городской жизни и пробуждениекрестьянского населения привели к новому пониманию христианства и к глубокимнародным движениям, в которых протест против власти церкви сливался состремлением освободиться от крепостного ига,

Такие восстания разлилисьширокой волной по всей Европе. Они начались с движения альбигойцев в южнойФранции в XI и XII веках. Затем в конце XIV века в Англии произошликрестьянские восстания Джона Болла (John Boll), Уота Тайлера (Wat Tyler) илоллардов, направленные против лордов и государства в связи с религиознымпротестантским движением Вик-лифа. В Богемии развилось учение великогореформатора и мученика Яна Гуса (сожженного церковью в 1415 году),многочисленные последователи которого восстали как против католической церкви,так и против ига феодальных помещиков; затем начались коммунистические движенияМоравских братьев в Моравии и анабаптистов (перекрещенцев) в Голландии,Западной Германии и Швейцарии, причем и те и другие стремились не толькоочистить христианство от накипи, насевшей на него вследствие светской властидуховенства, но и изменить весь общественный строй в смысле равенства икоммунизма. Наконец, пришлось бы остановиться и на великих крестьянских войнахв Германии в XVI веке, начавшихся в связи с протестантским движением, и навосстаниях против папизма, помещиков и королей, широко распространившихся вАнглии с 1639 по 1648 годы и кончившихся казнью короля и уничтожениемфеодального строя. Конечно, ни одно из этих движений не достигло тех целей —политических, экономических и нравственных, которые все они себе ставили. Но,во всяком случае, они создали в Европе две сравнительно свободные конфедерации— Швейцарскую и Голландскую и вслед за тем две сравнительно свободные страны —Англию и Францию, где умы были уже настолько подготовлены, что учениясвободомыслящих писателей находили многих последователей и где мыслители моглиписать, а иногда и печатать свои труды, не рискуя быть сожженными на кострекнязьями христианской церкви или быть запертыми навеки в тюрьму.

Чтобы вполне объяснитьподъем философского мышления, которым отличался XVII век, пришлось бы,следовательно, разобрать влияние этих революционных народных движений наравне свлиянием открытых тогда памятников древнегреческой письменности, о которых такохотно говорят в историях эпохи Возрождения, забывая народные движения. Нотакое исследование в области обшей философии истории завело бы нас слишкомдалеко от нашей непосредственной цели. Но все эти причины, вместе взятые,помогли выработать новый, более свободный уклад жизни и, давая новое направлениемышлению, они помогли выработке новой науки, освобождавшейся понемногу от опекибогословия, новой философии, стремившейся обнять жизнь всей природы, иобъяснить ее естественным путем, и, наконец, пробудить творчество человеческогоума. Вместе с тем я постараюсь показать, как все ярче и деятельнее сталавыступать с тех пор в нравственной области свободная личность, провозглашавшаясвою независимость от церкви, государства и установившихся преданий.

В течение первых десятивеков нашего летосчисления христианская церковь видела в изучении природы нечтоненужное и даже вредное, ведущее к самомнению, к «гордости»; гордость жепреследовалась как источник неверия. То, что есть нравственного в человеке,утверждала церковь, получается им вовсе не из природы, которая может толкатьего только на зло, а исключительно из божественного откровения. Всякоеисследование естественных источников нравственного в человеке устранялось, апотому греческая наука, пытавшаяся дать естественное обоснование нравственного,отвергалась безусловно. К счастью, науки, зародившиеся в Греции, нашли себеубежище у арабов, которые переводили греческих писателей на свой язык и самирасширяли наши познания, особенно о земном шаре и о небесных светилах, а вместес тем и математическое знание вообще и медицину; познание же нравственногоарабская наука, как и греческая, считала частью познания природы. Но такоезнание христианская церковь отвергала как еретическое. Так продолжалось свышетысячи лет, и только в XI веке, когда в Европе начались восстания городов,началось также и свободомыслящее (рационалистическое) движение. Стали усердноразыскивать уцелевшие кое-где памятники древнегреческой науки и философии и поним начали изучать геометрию, физику, астрономию и философию. Среди глубокого мрака,царившего в Европе столько веков, открытие какой-нибудь рукописи Платона илиАристотеля и перевод ее становились мировыми событиями: они открывали новыйневедомый кругозор, они будили умы, воскрешали чувство красоты и восторга передприродой и вместе с тем пробуждали веру в силу человеческого ума, от которойтак тщательно отучала людей христианская церковь.

С этих пор началосьвозрождение — сперва в науках, а потом вообще, а также в исследованиях осущности и основах нравственности. Многострадальный Абеляр (1079—1142), уже вначале XII века решился утверждать, вслед за мыслителями Древней Греции, чточеловек носит в себе самом зачатки нравственных понятий. Но поддержки для такойереси он не нашел, и только в следующем столетии появился во Франции мыслительФома Лквинат (1225—1278), который старался соединить учения христианской церквис частью учений Аристотеля; а в Англии Роджер Бэкон (1214—1294) около того жевремени попытался, наконец, отбросить сверхъестественные силы в объяснении какприроды вообще, так и нравственных понятий человека.

Это направление было,впрочем, скоро задавлено, и нужны были вышеупомянутые народные движения,охватившие Богемию, Моравию, земли, теперь принадлежащие к Германской империи,Швейцарию, Францию, особенно южную, Нидерланды и Англию; нужно было, чтобысотни тысяч людей погибли от огня и меча, а их руководители подверглись адскимпыткам,— словом, нужно было громаднейшее потрясение, постепенно охватившее сXII по XVI век всю Европу, чтобы церковь и руководимые ею гражданские правителипозволили мыслителям говорить и писать об общественном инстинкте человека какоб источнике нравственных понятий и о значении человеческого разума длявыработки нравственных начал. Но и тут мышление, освобождавшееся от гнетацеркви, предпочитало приписывать мудрым правителям и законодателям то, чтопрежде приписывалось- божественному откровению,— раньше чем новое течение мыслирешилось признать, что выработка нравственных начал была деломобщечеловеческого творчества.

В середине XVI века,незадолго до смерти Коперника (1473— 1543), вышла его книга о строении нашейпланетной системы, которая дала сильный толчок естественнонаучному мышлению. Вней доказывалось, что земля вовсе не стоит в центре вселенной и даже не вцентре нашей планетной системы, что солнце и звезды вовсе не вращаются вокругнее, как это кажется нам; и что не только наша земля, но и солнце, вокругкоторого она ходит,— простые песчинки в ряду бесконечного числа миров. Эти идеитак расходились с учениями церкви, утверждавшей, что земля есть центр вселеннойи что человек представляет предмет особых забот Творца природы, что церковьстала, конечно, жестоко преследовать это учение, и немало людей пало жертвамиэтого преследования; так, итальянец Джордано Бруно (род. 1548} был сожжен инквизициейв Риме в 1600 году за сочинение Saggio della bestia triomfante 78, где онвысказывался за ересь Коперника. Но новое направление уже было даноастрономами, и вообще выдвинулось значение точных наблюдений и ихматематической обработки и знания, основанного на опыте против заключений,основанных на метафизике. Во Флоренции даже образовалась академия del Cimento,т. е. опыта.

Вскоре вслед за тем в1609 и 1619 годах подробные исследования Кеплером (1571 — 1630) законовдвижения планет вокруг солнца подтвердили выводы Коперника, а лет двадцатьспустя итальянский ученый Галилей (1564—1642) выпустил главные свои сочинения,которые не только подтверждали учение Коперника, но доказывали еще дальше, кудаведет физика, основанная на опыте. За приверженность к учению Коперника церковьв 1633 году подвергла Галилея пытке и под пыткой заставила отказаться от такой«ереси». Но мысль освобождалась уже от гнета христианских и древнееврейскихучений, и в английском мыслителе и исследователе Франциске Бэконе (Веруламском)естествознание нашло не только продолжателя смелых исследований Коперника,Кеплера и Галилея, но и основателя нового метода научного исследования —индуктивного метода, построенного на тщательном изучении фактов природы и наполучении выводов из этих фактов вместо того, чтобы объяснить природудедуктивно, т. е. на основании заранее выведенных отвлеченных умозаключений.Мало того, Бэкон набросал основы новой науки, построенной во всех своих главныхотраслях на наблюдении и опыте. В Англии в эту пору уже шло серьезное брожениеумов, которое вскоре вылилось в революцию 1639—1648 годов, крестьянскую иособенно среднего сословия в городах, завершившуюся провозглашением республикии казнью короля. И рядом с экономическим и политическим переворотом, т. е. суничтожением власти феодальных землевладельцев и с вступлением во властьгородского среднего сословия, совершалось освобождение умов от гнета церквей ивыработка новой философии — нового понимания природы, основанного не наумозрениях, а на серьезном изучении природы и постепенного развития жизни, т.е. эволюции, которая составляет основу современной науки.

Бэкон и Галилей былипредтечами этой науки, которая во второй половине XVII века все ясней сталапонимать свою силу и необходимость полного освобождения от церквей, каккатолической, так и новых, протестантских. Для этого ученые стали сплачиватьсямежду собой и основывать научные «академии», т. е. общества, работающие длясвободного изучения природы; и в этих академиях признавалось основным принципомопытное.исследование вместо прежних словопрений. Такую цель преследовалиакадемии, возникшие сперва в Италии, а потом и Королевское общество, основанноев Англии в XVII веке и ставшее с тех пор оплотом естественнонаучного знания иобразцом для таких же обществ, основанных во Франции, Голландии и Пруссии и т.д.

Такой поворот в наукахестественно отразился и на науке о нравственности. Фрэнсис Бэкон, уже занесколько лет до английской революции сделал попытку — весьма, впрочем,осторожную — освободить вопрос о происхождении и сущности нравственных понятийот религии. Он осмелился высказать, что отсутствию религиозных убеждений неследует приписывать разрушительного влияния на нравственность, что дажебезбожник может быть честным гражданином, тогда как, с другой стороны,суеверная религия, если она берет на себя руководить нравственностью человека,представляет действительную опасность. Выражался Бэкон чрезвычайно сдержанно —иначе в его время и нельзя было выражаться; но сущность его мысли была понятна,и с тех пор та же мысль стала все громче и определеннее высказываться в Англиии во Франции. Тогда вспомнили о философии Эпикура и стоиков и началось развитиерационалистической этики, т. е. этики на научных основаниях, трудами Гоббса,Локка, Шефтсбери, Кэдворса, Хатчесона, Юма, Ад(ама} Смита и др. в Англии иШотландии и Гассенди, Гельвеция, Гольбаха и многих других — во Франции.

Любопытно, однако, чтоглавная черта объяснения нравственности, данного Бэконом, а именно то, что ужедаже у животных инстинкт общительности бывает сильнее и постояннее инстинктасамосохранения, оставлено было без внимания его последователями и даже смелымипоборниками естественного объяснения нравственности.

Только Дарвин в концесвоей жизни решился повторить мысль Бэкона на основании своего собственногонаблюдения природы и положил ее в основу нескольких замечательных страниц опроисхождении нравственных чувств, вошедших в его книгу «Происхождениечеловека», но даже и теперь писатели об этике обходят эту мысль, которая должнабыла бы лечь в основу рациональной этики, тем более что, хотя и в менееопределенной форме, она все-таки мерцала в основе всех учений, искавшихобъяснения нравственности в самой природе человека.

После Бэкона из философовXVII века то же самое прекрасно понял и еще определеннее высказал Гуго Гроций(Hugo Grotius) в сочинении «О праве войны» (De jure bellis. 1625). Посленескольких замечаний о создателе и его влиянии на выработку нравственныхпонятий не непосредственно, а через посредство «хотя созданной им, нонеизменяемой разумной природы», Гроций не задумался признать, что источником«права» и тесно связанных с ним нравственных понятий были природа и познающийее разум.

Религиознуюнравственность и постановления обрядов он выделил из области естественнойнравственности и занялся только изучением последней. Под природой же он понималчеловеческую природу и отрицал, чтобы она могла не отличать правого отнеправого, так как в человеке и в животных развита общительность, котораянеобходимо влечет человека к выработке спокойного сожития с ему подобными.

Рядом с этим сильнымобщественным побуждением, продолжал Гроций,.человек благодаря языку имеетспособность выводить общие правила для поддержки общежития и поступатьсообразно с ними, и эта забота об общежитии становится источником установившихсяобычаев и так называемого естественного, или обычного, права. Выработке этихустановлений помогают также понятие об общей пользе и производное понятие отом, что признано справедливым. Но совершенно ошибочно утверждать, говорил он,что людей принуждала заботиться о праве стоявшая над ними власть или же что онизаботились о нем ради одной пользы. К тому влекла человека его природа.

«Ибо,— писал Гроций,—начиная с животных, есть некоторые из них, которые умеряют и до некоторойстепени забывают заботу о себе ради своих детей, или <себе> подобных; чтопроисходит,— прибавлял он,— по нашему мнению, от некоего познания,происходящего извне и составляющего принцип таких поступков, так как в другихпоступках, более легких, не замечается того же инстинкта».

Такое же стремлениеделать добро другим видно до некоторой степени у детей. В этом же направлениидействует и здравое суждение. «Естественное право,— писал дальше Гроций,— естьправило, внушаемое нам разумом, в силу которого мы судим о нравственной необходимостиили негодности поступка, смотря по его согласию или несогласию с самою разумнойприродой».

«Более того,— продолжалГроций,— естественное право так неизменяемо, что сам Бог не может его изменить.Ибо, хотя власть Бога громадна, но можно, однако, сказать, что есть вещи, накоторые она не распространяется» (кн. 1. Гл. I. § X, 5).

Другими словами, соединяяв одно учения Бэкона и Греция, происхождение нравственных понятий становитсяясным, если признать основной чертой человека инстинкт общительности (вследствиеэтого инстинкта складывается общественная жизнь с некоторыми неизбежнымиуступками личному эгоизму); причем она способствует, в свою очередь, выработкепонятий родовой нравственности, которые мы находим у всех первобытных дикарей.Затем на почве жизни, слагающейся под влиянием несомненно сильного инстинктаобщительности, постоянно работает разум, который ведет человека к выработкеправил жизни, все более сложных и укрепляющих вместе с тем побужденияобщественного инстинкта и внушенные им привычки. Идет, следовательно,естественным путем выработка того, что мы называем правом.

Таким образом, ясно, чтонравственный склад и понятия человека вовсе не нуждаются в сверхъестественномобъяснении. И действительно, во второй половине XVIII и в XIX веке большинствописавших о нравственности указывало на ее происхождение из двоякого источника:прирожденного чувства, или общественного инстинкта, и разума, который укрепляети развивает то, что подсказано ему наследственным чувством и инстинктивновыработанными привычками.

Те же, кто непременнохотел ввести в этику сверхприродное, «божественное» начало, объясняли инстинкти привычки общественности в человеке божественным внушением, совершеннооставляя в стороне то, что привычки и инстинкт общественности свойственныгромадному большинству животных, причем, прибавлю я, мы узнаем теперь, чтопривычки общительности представляют самое верное оружие в борьбе засуществование, а потому они все более и более укрепляются в общественных видах.

Понимание нравственного,принятое Бэконом и Гуго Гроцием, неизбежно выдвигало, однако, вопрос: на чем жеосновывается разум в выработке нравственных понятий?

На этот вопрос естьнамеки уже в Древней Греции, и тогда на него давались разнообразные ответы.Платон, особенно во втором периоде его жизни, и его последователи, объясняянравственные понятия человека «любовью», внушенной ему сверхприродными силами,естественно, отводили разуму очень скромное место. Разум человека служил толькоистолкователем «Разума Природы», или внушением сверхприродной силы.

Скептические же школысофистов, а потом Эпикур и его школа хотя и помогли мыслителям Древней Грецииотделаться от религиозной этики, но эти две школы, равно как и другие, которыетоже обходились без вмешательства верховной власти (т. е. киренаики ипоследователи Аристотеля), хотя и придавали большое значение разуму, нопредоставляли ему очень ограниченную роль, а именно — только расценку междуразличными поступками и образами жизни с целью определить те, которые вернееведут человека к счастью. Нравственный образ жизни, говорили они, тот, которыйдает наиболее личного счастья и наиболее удовлетворенное общее состояние нетолько отдельной личности, но вместе с тем и для всех. Счастье есть свобода отзол, и благодаря нашему разуму, отказываясь от минутных удовольствий радибудущих более прочных радостей, мы можем выбирать в нашей жизни/то, что вернееведет нас к состоянию уравновешенности, к обшей удовлетворенности, кгармонической жизни в согласии с самим собой, а также к развитию нашей личностисообразно с ее индивидуальными особенностями.

В этой этике отрицается,следовательно, погоня за справедливостью, или так называемой добродетелью, радинее самой; мало обращается также внимания на жизнь, руководимую идеалом любви,которую проповедовал Платон. Разуму придается большое значение, особенноАристотелем. Но деятельность разума он видит скорее в рассудительности иблагоразумии, чем в смелом решении свободной мысли. Его идеал — «правильное»мышление, обуздание поступков, которые человек готов совершить под сильнымвпечатлением, и воля, держащаяся «благоразумной середины» в соответствии сприродой каждого отдельного человека.

Аристотель отбрасывалметафизику и стоял на практической почве, считая исходной точкой всякойдеятельности стремление к счастью, себялюбие (эгоизм). На той же точке зренияеще более стоял, как мы видели, Эпикур, а за ним и его последователи в течениепяти или почти шести столетий. Со времен же Возрождения, т. е. с XVI века, этуточку зрения разделял целый ряд мыслителей, включая впоследствииэнциклопедистов XVIII века и наших современников — утилитаристов (Бентам,Милль) и естественников (Дарвин и Спенсер).

Но какой бы успех ниимели эти учения, особенно тогда, когда человечество чувствовало необходимостьосвободиться от гнета церкви и пыталось проложить новые пути в развитии формобщественности,— эти учения все-таки не разрешали вопроса о происхождениинравственных понятий в человеке.

Сказать, что человеквсегда стремится к счастью и к наиболее полному избавлению от зол,— значит высказыватьдавно очевидную, но еще поверхностную истину, выраженную даже в пословицах. Всамом деле, не раз уже было замечено, что, если бы нравственная жизнь велачеловека к несчастью, всякая нравственность давно исчезла бы на свете. Нотакого общего замечания недостаточно. Нет никакого сомнения, что желаниенаибольшего счастья постоянно присуще всякому живому существу: в конечноманализе человек всегда руководится именно этим желанием. Но вопрос, занимающийнас, в том и состоит: «Почему, вследствие какого умственного или чувственногопроцесса человек сплошь да рядом, в силу каких-то соображений, называемых нами«нравственными», отказывается от того, что, несомненно, должно доставить емуудовольствие? Почему он часто переносит всякого рода лишения, лишь бы неизменить сложившемуся в нем нравственному идеалу?» Между тем ответ, данныйназванными сейчас мыслителями Древней Греции, а затем и целым рядом позднейшихмыслителей-утилитаристов, не удовлетворяет нашего ума: мы чувствуем, что здесьдело не в одном благоразумном взвешивании удовольствий и не в личном отказе отмалых радостей ради других радостей, более сильных и более прочных. Мы сознаем,что имеем здесь дело с чем-то более сложным и вместе с тем гораздо более общим.

Аристотель отчастипонимал это, когда писал, что человек, перед которым открываются два возможныхрешения, поступает разумно, если останавливается на том решении, которое невносит разлада в его внутреннее «Я» и дает ему большую удовлетворенность самимсобой. Радостей, чести, уважения и т. д., говорил он, мы добиваемся не толькоради их самих, но главным образом ради приносимого ими чувстваудовлетворенности нашего разума. То же в еще лучшей форме повторил, как мывидели, Эпикур. Но если роль разума признана в такой форме, то является вопрос:«Что же именно бывает удовлетворено в таких случаях в нашем разуме?» И когдавопрос будет поставлен в такой форме, то, как мы увидим дальше, ответнепременно будет таков: «Потребность справедливости», т. е. равноправия; междутем если Аристотель и Эпикур и ставили себе этот вопрос, то такого ответа онине давали: весь строй тогдашнего общества, в основе которого лежало рабство длябольшинства людей, весь дух общества был так далек от справедливости и отнеизбежного из нее вывода — равноправия, что такого вопроса Аристотель иЭпикур, может быть, даже и не задавали себе.

Между тем теперь, когдастарое мировоззрение отжило свой век, мы уже не можем удовлетвориться решенияминазванных двух мыслителей и спрашиваем: «Почему более развитый ум находитнаиболее удовлетворения именно в таких решениях, которые оказываются наилучшимив интересе всех: нет ли здесь глубокой физиологической причины?»

Ответ Бэкона, а за ним иДарвина на этот вопрос мы уже видели: в человеке, говорили они, как и во всехстадно живущих животных, настолько развит инстинкт общительности, что он,постояннее и Сильнее других инстинктов, которые можно обнять под общим именеминстинкта самосохранения. При этом в человеке как существе разумном, живущемуже десятки тысячелетий общественной жизнью, разум помогал развитию исоблюдению таких нравов, обычаев и правил жизни, которые способствовали болееполному развитию общественной жизни и вместе с тем развитию каждой отдельнойличности.

Но и этот ответ нас ещене может удовлетворить вполне. Из жизненного опыта мы знаем, как часто в борьбемежду различными побуждениями узкоэгоистические чувства берут верх надчувствами общественного характера. Мы видим это и в отдельных людях, и в целыхобществах. И мы приходим поэтому к убеждению, что если бы в человеческом разумене было присущего ему стремления вносить в свои суждения поправку общественногохарактера, то решения узкоэгоистические постоянно брали бы верх над суждениямиобщественными. И такая поправка, как мы увидим в дальнейших главах,действительно вносится, с одной стороны, глубоко укоренившимся в нас инстинктомобщительно более прочных радостей, мы можем выбирать в нашей жизни/го, чтовернее ведет нас к состоянию уравновешенности, к общей удовлетворенности, кгармонической жизни в согласии с самим собой, а также к развитию нашей личностисообразно с ее индивидуальными особенностями.

Сказать, что человеквсегда стремится к счастью и к наиболее полному избавлению от зол,— значитвысказывать давно очевидную, но еще поверхностную истину, выраженную даже впословицах. В самом деле, не раз уже было замечено, что, если бы нравственнаяжизнь вела человека к несчастью, всякая нравственность давно исчезла бы насвете. Но такого общего замечания недостаточно. Нет никакого сомнения, чтожелание наибольшего счастья постоянно присуще всякому живому существу: вконечном анализе человек всегда руководится именно этим желанием. Но вопрос,занимающий нас, в том и состоит: «Почему, вследствие какого умственного иличувственного процесса человек сплошь да рядом, в силу каких-то соображений,называемых нами «нравственными», отказывается от того, что, несомненно, должнодоставить ему удовольствие? Почему он часто переносит всякого рода лишения,лишь бы не изменить сложившемуся в нем нравственному идеалу?» Между тем ответ,данный названными сейчас мыслителями Древней Греции, а затем и целым рядомпозднейших мыслителей-утилитаристов, не удовлетворяет нашего ума; мы чувствуем,что здесь дело не в одном благоразумном взвешивании удовольствий и не в личномотказе от малых радостей ради других радостей, более сильных и более прочных.Мы сознаем, что имеем здесь дело с чем-то более сложным и вместе с тем гораздоболее общим.

Ответ Бэкона, а за ним иДарвина на этот вопрос мы уже видели: в человеке, говорили они, как и во всехстадно живущих животных, настолько развит инстинкт общительности, что он,постояннее и сильнее других инстинктов, которые можно обнять под общим именеминстинкта самосохранения. При этом в человеке как существе разумном, живущемуже десятки тысячелетий общественной жизнью, разум помогал развитию исоблюдению таких нравов, обычаев и правил жизни, которые способствовали болееполному развитию общественной жизни и вместе с тем развитию каждой отдельнойличности.

Но и этот ответ нас ещене может удовлетворить вполне. Из жизненного опыта мы знаем, как часто в борьбемежду различными побуждениями узкоэгоистические чувства берут верх надчувствами общественного характера. Мы видим это и в отдельных людях, и в целыхобществах. И мы, приходим, поэтому к убеждению, что если бы в человеческомразуме не было присущего ему стремления вносить в свои суждения поправкуобщественного характера, то решения узкоэгоистические постоянно брали бы верхнад суждениями общественными. И такая поправка, как мы увидим в дальнейшихглавах, действительно вносится, с одной стороны, глубоко укоренившимся в насинстинктом общительности и развивающимся при общественной жизни сочувствием ктем, с кем мы живем, а с другой стороны, больше всего больше всего присущимнашему разуму понятием о справедливости.

еще рефераты

Еще работы по этике

Эстетика Древней Греции

1 Сентября 2013

Реферат по этике

Эстетика жанров в античной литературе

1 Сентября 2013